Кукольный домик

Триша смотрела на Сашу и не верила своим ушам. — Ты что, не хочешь сбежать отсюда? — выдохнула она, когда тот молчание затянулось слишком надолго. Саша опустил глаза. Его пальцы теребили край подгузника, накручивали резинку, отпускали, снова накручивали. — Я… — начал он тихо. — Ты не поймёшь. — Чего не пойму? — Триша даже разозлилась. — Мы в тюрьме, нас тут превращают в младенцев, кормят сиськами, вставляют пробки в задницы! Чего я могу не понять? Саша поднял на неё глаза. В них стояла такая тоска, что Триша осеклась. — Ты знаешь, как я сюда попал? — спросил он. — Не так, как ты. Совсем не так. И он начал рассказывать. Его голос был тихим, иногда срывался на шёпот, но в манеже стояла такая тишина, что каждое слово отдавалось эхом в Тришиной голове. — Мои родители… они богатые. Очень богатые. У нас большой дом, машины, всё такое. Но им всегда было не до меня. Папа вечно в командировках, мама — в салонах и по магазинам. Когда я был маленький, меня няньки воспитывали. А когда подрос — просто оставляли одного. Он сглотнул. — А потом началось это. Ночью. Я просыпался мокрый. Сначала редко, потом чаще. Они злились. Мама кричала, что я позорю её перед подругами. Папа молчал, но я видел этот взгляд — как на бракованную вещь. Меня водили к врачам. Самым лучшим, самым дорогим. Ничего не помогало. Триша слушала, затаив дыхание. — Они говорили: «Ты не стараешься, ты специально это делаешь, чтобы нас позлить». А я правда старался. Я не пил на ночь, ходил в туалет по десять раз, заводил будильник — всё равно просыпался мокрый. И они… они перестали меня обнимать. Совсем. Мама даже здороваться перестала по утрам. Просто проходила мимо, как будто я пустое место. По щеке Саши скатилась слеза. Он быстро смахнул её. — Потом они узнали про «Кукольный домик». Но там только для девочек. Папа сначала хотел отправить меня в другой санаторий, но там были очереди, а здесь… здесь можно было быстро. Он заплатил администратору. Много. Чтобы меня взяли. — И ты согласился? — выдохнула Триша. — А у меня выбора не было, — горько усмехнулся Саша. — Меня просто привезли и сказали: «Будешь девочкой. Не пикнешь». Я немного отрастил волосы, мама купила мне кучу девчачьей одежды. Ты не представляешь, каково это — первый раз надеть платье. Стоять перед зеркалом и видеть там… не себя. Кого-то другого. Он замолчал, уставившись в одну точку, и Триша увидела, как его лицо покрывается лёгким румянцем. — Мама заставляла меня крутиться перед ней, — продолжил он тише. — Говорила: «Какая же ты хорошенькая, Сашенька! Тебе так идёт быть девочкой. Мальчики не писаются в постельку, а маленькие девочки — могут. Так что теперь ты будешь моей дочкой». Я стоял в этом платье, с кружевами и бантиками, и мне хотелось провалиться сквозь землю. А она улыбалась и поправляла на мне юбочку. Впервые за долгое время она на меня смотрела… с теплотой. Но от этой теплоты мне становилось ещё противнее. Триша представила эту картину и поёжилась. — Здесь сначала было страшно, — вернулся в настоящее Саша. — Медсёстры обращались со мной как с девочкой, хотя все знали мой секрет. Наверное, администратор им сказал. Я ходил на горшок самым последним, когда все уходили, чтобы никто не увидел мой… ну, ты поняла. Я ждал, пока опустеет туалет, и только тогда пробирался туда, дрожа от страха, что кто-нибудь вернётся. На смену подгузников тоже последним. Я ни с кем не разговаривал. Просто сидел в углу и ждал, когда это кончится. Он сглотнул, и на его губах появилась странная, болезненная улыбка. — Но иногда… иногда медсёстры забывали, что я мальчик. Когда я ходил на горшок последним и выходил оттуда, одна из них, молоденькая, говорила: «Какая умница, какая хорошая девочка!» — и гладила меня по голове. Я краснел до корней волос, но… мне было приятно. Стыдно, но приятно. Дома меня никто не хвалил. Даже за то, что я сухой просыпался — не хвалили. Это было нормой. А здесь… здесь меня называли хорошей девочкой просто за то, что я сходил на горшок. И я начал ловить себя на мысли, что жду этих слов. Триша вспомнила тот вечер, когда описалась в пеленальной прямо на няню. — Подожди… тот вечер, когда я описалась в пеленальной, прямо на няню… Ты был там? Саша кивнул. — Я стоял в очереди. Когда ты описалась, я смотрел на тебя и думал: «Бедная, как же ей стыдно». Но я не мог подойти, не мог ничего сказать. Я вообще ни с кем не разговаривал. Ты была в центре внимания, все на тебя смотрели, и я спрятался за спинами, чтобы никто не заметил, как я на тебя смотрю. А потом… потом я увидел, как няня тебя подмывает, и подумал: «Хоть бы меня когда-нибудь так…» — он осекся, поняв, что сказал лишнее. Триша покраснела, вспоминая тот позорный момент. Но сейчас это было неважно. — И что дальше? — А дальше… — Саша посмотрел на неё с какой-то странной, виноватой улыбкой. — Дальше меня перевели сюда. Сказали, что для мальчика будет лучше в манеже, подальше от девочек, чтобы никто случайно не увидел. И познакомили с Хлоей. Он замолчал, и в этом молчании было что-то такое, от чего у Триши засосало под ложечкой. — Саша, — позвала она. — Что? Он поднял на неё глаза. И улыбнулся — робко, стеснительно, но по-настоящему. — Она… она впервые меня обняла. По-настоящему обняла. Не как врач пациента, не как нянька ребёнка. А как… как мама. Которой у меня никогда не было. У Триши отвисла челюсть. — Ты серьёзно? Она же… она ненормальная! Она нам в попы пробки вставляет, грудью кормит, пеленает, как кукол! — Я знаю, — кивнул Саша. — Но когда она меня обнимает, когда гладит по голове, когда поёт колыбельную… я чувствую то, чего никогда не чувствовал дома. Там меня не замечали. А здесь я нужен. Здесь я её малыш. Здесь меня любят. Последние слова он произнёс шёпотом, но они прозвучали как гром среди ясного неба. Триша смотрела на него и не находила слов. Внутри всё кипело, смешивалось — злость, непонимание, жалость, отвращение. Как можно хотеть остаться в этом аду? Как можно называть эту психованную Хлою мамой? Но в глубине души, где-то очень глубоко, маленький голосок шепнул: «А у тебя самой дома что? Брат с сестрой, которые смеются над тобой? Родители, которые сдали тебя сюда, потому что устали от мокрых простыней?» Она затолкала этот голос поглубже. — Саша, — сказала она твёрдо. — Это не любовь. Это… это какая-то болезнь. У неё. Она использует нас, понимаешь? Мы для неё как куклы. Как игрушки. Саша покачал головой. — Может быть. Но мне всё равно. Потому что дома у меня вообще ничего не было. А здесь — есть. Хоть что-то. Он посмотрел на неё долгим, грустным взглядом. — Я не хочу сбегать, Триша. Мне некуда бежать. И не к кому. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая. Где-то в углу комнаты Хлоя перевернула страницу журнала и улыбнулась, глядя на своих малышей, которые о чём-то шептались в манеже. Триша сидела, обхватив колени руками, и смотрела на Сашу. На этого странного мальчика в юбочке, который только что признался, что его здесь любят больше, чем дома. И впервые за всё время в «Кукольном домике» она не знала, что сказать. В его истории было слишком много параллелей с её собственной жизнью. "Может, в чем-то он и прав? Ну сбегу я отсюда, а дальше то что? Куда мне идти? Родители сами вернут меня сюда..." Она опустила взгляд на свой подгузник. "Выход один - я должна научиться контролировать своё тело!"