Краткое руководство по перемещению: Злодей, умоляю, отпусти!/快穿攻略：大佬，求放过!

Ань-вана принудили встать на колени. Его черные, словно вороново крыло, волосы, прежде свободно убранные в пучок, рассыпались по плечам, являя взору поистине завораживающее зрелище. Алый шелк халата, подобный цветку Маньчжушахуа*, манил и обещал погибель. А в этих томных персиковых глазах таилась едва уловимая нежность — от одной лишь мысли о ней можно было потерять голову.

*Или манджушка. Другие названия – цветок красного паука; паучья лилия; ликорис. Но столь необычное название он получил благодаря легенде, о которой подробнее в конце главы.

Фэн Цяньло наконец-то поняла, почему столько придворных служанок вздыхают по Ань-вану: ее собственный взгляд тоже обжегся об это пламя. Она сжала кулаки, судорожно повторяя про себя: нельзя поддаваться обманчивой внешности, она ненавидит этого мужчину. Су Цзинь тоже невольно посмотрел на Су Бэя. Никогда еще ван не казался ему столь демонически прекрасным. [Значение захвата цели увеличилось на 3%. Общий прогресс – 6%.] Весть о том, что Ань-вана бросили в тюрьму по обвинению в государственной измене, мигом облетела всех чиновников. В коридорах власти лишь и разговоров было, что грядут великие перемены: двух высокопоставленных персон постигла опала в один день. *** В императорских покоях Су Цзинь стоял, отвернувшись от Фэн Цяньло. Даже в этом женском облике он излучал неумолимый авторитет, от которого невольно холодело внутри. — Разве не Ваше Величество желали узнать, таит ли Ань-ван мятежные помыслы? — прозвучал ее голос. — Разве это не прекрасная возможность? Ее ответ был безупречен, в нем невозможно было уловить ни единой ошибки. И все же Су Цзинь почувствовал смутную неприязнь. — У императрицы ум поистине живой, — произнес он бесстрастно. Фраза прозвучала ровно, но за ней явно читалось предупреждение: больше не своевольничать. В глазах Фэн Цяньло мелькнула насмешка. — Эта раба превысила свои полномочия, — тут же отступилась она. — Прошу Ваше Величество о наказании. Она отлично понимала: ни один император не потерпит посягательств на свою власть. Признать вину – самый верный ход. Да и какое может быть наказание, когда она облечена в тело самого Су Цзиня? Наказывать ее – значит наказывать императора, такой нелепости он, конечно, не допустит. Как она и предполагала, Су Цзинь лишь холодно бросил: — Чтобы не было больше повторений. *** В тюрьме. Су Бэй, подперев щеку рукой, размышлял. — Что-то знакомое... — пробормотал он. — Кажется, в каком-то из миров я уже сидел в заточении. Только вот в каком именно... «8-8, как думаешь, у меня начинается старческое слабоумие?» [Нет. Тебе просто не хватает сообразительности.] Су Бэй криво усмехнулся. «Все же лучше, чем полное ее отсутствие, как у некоторых». Что ж, взаимные уколы, кто кого. Пусть он и в тюрьме, но обращались с ним по-особому. Тюремщики были не промах: раз вана не казнили сразу, значит, дело пахнет политикой, и лучше не торопиться с выводами. Благодаря такой «смышлености» Су Бэй чувствовал себя вполне сносно. *** Глубокой ночью его разбудил звон упавшего засова. В полусне он приоткрыл глаза и увидел черный силуэт у открытой двери камеры. Стража валялась на полу без движения. Незнакомец приблизился и тихо сказал: — Ваша Светлость, я здесь, чтобы вызволить вас. Пойдемте, медлить нельзя. Су Бэй лениво приподнял голову, и в тусклом свете тюремного факела блеснули его насмешливые глаза. — Красавица, — протянул он, — вижу я лик твой прекрасный, как луна в полночь. Не желаешь ли стать моей Ванфэй*?

*Ну раз начали писать китайские титулы… что ж, Ванфэй – официальный титул первой жены Вана.

Су Цзинь (а это был он) едва сдержал усмешку. В маске и полумраке разглядеть чье-либо лицо было невозможно. То ли ван и вправду спятил, то ли мастерски притворяется. — Ваша Светлость, время на исходе, — настаивал он. — Пожалуйста, пойдемте. — А может, сразу свадьбу сыграем? — Су Бэй продолжал гнуть свою линию, и в его голосе звучала такая неподдельная искренность, что Су Цзинь на миг едва не дрогнул. — Я тебя на руках отсюда вынесу, моя невеста. Но Су Цзинь был умен и холоден. Он пришел сюда прощупать почву, а наткнулся на стену притворного простодушия. Этот Ань-ван оказался куда более искусным игроком, чем он предполагал. ***** Примечания переводчика: Согласно легенде, у Небесного Цветка, растущего на берегу реки Забвения (Мони), что разделяет мир живых и мертвых, было два духа-хранителя: Маньчжу – Дух Листьев. Юноша, отвечающий за пышную, изумрудную зелень растения. Шахуа – Дух Цветов. Девушка неземной красоты, чья суть – в алых, страстных лепестках. Их долг – охранять цветок, но им строго-настрого запрещено встречаться друг с другом. Тысячи лет они верно несут службу, зная о существовании друг друга лишь по шелесту листьев и аромату цветов, но никогда не видясь. Однажды, движимые непреодолимым любопытством и тоской, Маньчжу и Шахуа нарушают запрет. Они тайно встречаются. Их встреча подобна вспышке молнии – это мгновенная, всепоглощающая любовь. Красота Шахуа ослепляет Маньчжу, а его сила и верность пленяют ее. Они проводят вместе короткое, но блаженное время, забыв о долге и запретах. Цветок в тот миг являет собой идеальную гармонию: пылающие красные лепестки окружены сочной зеленью листвы. Однако Небеса (или Боги Подземного мира) не прощают нарушения клятвы. Они в гневе накладывают на влюбленных страшное проклятие: вечная разлука. Маньчжу и Шахуа будут навсегда разлучены, как и части растения, которым они повелевают. Цветок без листьев, листья без цветка. Отныне между листьями и цветами Красной Паучьей Лилии будет лежать пропасть во времени. Они никогда не будут существовать вместе. Цветы (Шахуа) будут распускаться осенью, на голом цветоносе, без единого листочка. Их ярко-алый цвет – это кровь Шахуа, ее тоска и страсть. Листья (Маньчжу) будут появляться зимой и весной, после того как цветы увянут. Их сочная зелень – это плоть Маньчжу, его верность и отчаяние. В наказание их также бросают в реку Перерождений, где души забывают свою прошлую жизнь. Но их любовь так сильна, что, встречаясь в следующей жизни, они чувствуют смутное, болезненное узнавание, обрекая себя снова и снова на ту же боль разлуки и неудовлетворенной тоски.