You're a complete idiot, Phil. Did you know that?

Урис не любит пить.

Может быть??.

Спустя небольшого праздника в переулке прошла неделя. В «The Canal» царила хрупкая, новая реальность. Фил больше не опаздывал. Его шутки стали прицельными, будто он теперь выбирал мишени, а не палил на поражение. Тэдди работал с прежней безупречной точностью, но его молчание стало иным — не пустым, а насыщенным. Оно висело между ними плотной, звенящей субстанцией. В ту субботу Лили, довольная ростом выручки и мирной атмосферой, объявила о вечеринке для своих. В воскресенье бар преобразился: гирлянды, своя музыка, запах домашней еды. И Лили с миссией — «разморозить айсберг». Тэдди, как всегда, начал с воды с лаймом. Но Лили была настойчива. «За команду!» — и первая стопка виски опрокинулась. Внутренний сторож дрогнул. «За то, что терпишь нас!» — вторая. Контроль начал давать сбой. Мир стал мягче, грани — размытее. К полуночи он сидел на барном стуле, сохраняя видимость порядка, но внутри всё плыло в золотистом тумане. Фил подошел. Говорили о сбоях, о ценных неучтённых факторах. И тогда, в пьяном вихре сознания Тэдди, случилось это. Яркое, как вспышка. Фил, не дожидаясь, переходит черту. Наклоняется через стойку. Его теплое пальто касается темной рубашки Тэдди. Серьезные, плотно сжатые губы — уже не для шуток — приближаются. В пьяном мозгу вспыхивают несуществующие ощущения: Запах: теплой кожи, пива и чего-то простого, соленого. Тепло: всесокрушающее, растворяющее лёд. Тишина: оглушительная, в которой тонет всё. И в ней — мягкое, влажное прикосновение, которое не просит, а берет. Вкус: яблока и металла — страха или решимости. Это было столкновение. Землетрясение. Это длилось вечность и мгновение. Щелчок. Он моргнул. Фил сидел на своём месте, в метре от него. Ничего не произошло. Но эхо несуществующего поцелуя отдавалось в теле настоящей дрожью. Удар под диафрагмой. Сухость во рту. Что это? Наваждение? Желание? Этот внутренний сбой был страшнее любой реальности. Значит, где-то в самых потаенных чертогах его разума жил сценарий, где Фил Малкин мог вот так просто перейти все границы. И от этой мысли становилось не по себе. И… невыносимо интересно. — Запомни это, — сказал он, цепляясь за реальность своим голосом. — Потому что завтра… я, скорее всего, буду всё отрицать. Он встал и ровной, но медленной походкой направился в подсобку, чувствуя на спине взгляд Фила — взгляд, который теперь физически жёг то самое место, где в галлюцинации прикоснулись губы. Дверь закрылась, оставив его в прохладной темноте. Он прислонился к стене. Под веками снова вспыхивал образ: решительный наклон, блики в рыжих волосах… «Сбой, — сурово сказал он себе. — Помрачение. Побочный эффект». Но почему тогда это помрачение чувствовалось как самая живая вещь за последние годы? И главный вопрос, который шептало пьяное подсознание: А что, если однажды он это действительно сделает? ⏤ ⏤࿐ Утро понедельника было безжалостным. Голова гудела, язык прилип к нёбу. Тэдди пришел на смену раньше всех. Он отдраил стойку до блеска, расставил бутылки с математической точностью, погружаясь в ритуал порядка как в очищающую камеру. Фил появился ровно в пять. Его взгляд сразу нашел Тэдди — вопросительный, настороженный. Тэдди встретил его взгляд своим обычным, ледяным, ничто не выражающим взглядом. Стена была восстановлена. Всё вернулось к началу. — Утро, — хрипло поздоровался Фил, не решаясь подойти ближе. —Малкин, — кивнул Тэдди, поворачиваясь к кофемашине. — Проверь, хватит ли чистой посуды в подсобке. И всё. Работа. Тишина. Ни намёка на вчерашние «ценные факторы» или сбои. Фил сначала растерялся, потом на его лице появилась знакомая, упрямая складка. Он не стал ничего спрашивать. Он просто работал — громче и улыбчивее обычного, будто проверяя на прочность новую тишину. Так прошёл день. И ещё день. Тэдди был непробиваем. Казалось, всё вернулось на круги своя. В среду, ближе к закрытию, когда в баре остались лишь пара завсегдатаев, Фил не выдержал. Подойдя к стойке под предлогом взять чистые салфетки, он тихо, но чётко сказал: —Значит, так. Отрицание. Понял. Принял. Тэдди лишь поднял на него бровь,будто не понимая, о чём речь. —Но я ведь предупреждал, — добавил Фил с тенью старой дерзости и новой, горькой прямоты. — Что буду рисковать. Он развернулся и ушёл к своим столикам. Тэдди смотрел ему вслед, пальцы слегка сжали край стойки. «Рисковать». Да, этот человек ничего не боялся. Даже его ледяного молчания. Час спустя бар опустел. Фил и Рич уже ушли, Лили считала выручку в кабинете. Тэдди остался один, чтобы завершить вечерний "ритуал". Он мыл последний бокал, когда его взгляд упал на барный стул у дальнего конца стойки — тот самый, на котором Фил сидел в воскресенье. На полу под ним валялся смятый бумажный коктейльный зонтик, ярко-розовый. Фил, должно быть, выронил его, убираясь. Без мысли, на чистом автоматизме, Тэдди вышел из-за стойки, подошёл и наклонился, чтобы поднять зонтик. В этот момент дверь в подсобку со скрипом открылась, и на пороге возник Фил — он забыл свой шарф. Они замерли. Тэдди на корточках с дурацким розовым зонтиком в руке. Фил в дверном проёме, с лицом, выражавшим чистейшее недоумение. — Ты… что ты делаешь? — спросил Фил, не в силах скрыть удивление. Тэдди медленно выпрямился. Он смотрел на зонтик, как на улику, потом на Фила. Все его отточенные защиты в эту секунду дали сбой. Не из-за алкоголя. Из-за нелепости ситуации, усталости и того, что его поймали на странном, почти интимном жесте — он подбирал мусор, оставленный им. — Убираю, — прозвучал его обычный, ровный голос, но в нём была крошечная, едва уловимая трещина. Он протянул зонтик Филу. — Твоё? Фил взял его. Его пальцы на секунду коснулись ладони Тэдди. Прикосновение было быстрым, случайным, но в тишине опустевшего бара оно громыхнуло, как выстрел. — Да, — пробормотал Фил, разглядывая зонтик, будто видя его впервые. — Кажется, мой. Спасибо. Он не уходил. Они стояли в трёх шагах друг от друга, и воздух снова стал густым и звонким. — Ты не обязан это делать, — вдруг сказал Фил, всё ещё глядя на зонтик. —Что именно? —Всё это. Притворяться, что ничего не было. Что ты не… что ты не слышал. Или не видел. — Фил поднял на него глаза. В них не было вызова, только усталое понимание. — Я же сказал, что рискну. Я готов и к этому. К твоему… молчанию. Но видеть, как ты подбираешь за мной мусор, притворяясь, что я для тебя просто неаккуратный коллега… Это даже для меня слишком. Тэдди смотрел на него. Его лицо было каменным, но где-то в глубине глаз, в мельчайшей дрожи века, шла борьба. Внутренний порядок давал сбой под грузом этой нелепой, дурацкой искренности. — Я не притворяюсь, — наконец сказал Тэдди, и это была полуправда. — Я работаю. А на работе я соблюдаю порядок. Ты — часть беспорядка. Я устраняю беспорядок. Всё по правилам. — Каким правилам? — Фил сделал шаг вперёд. Всего один. — Твоим внутренним? Там, в твоём мире, есть правило на этот счёт? На тот случай, если «ценный фактор» не просто шумит, а… начинает что-то чувствовать? Тэдди отступил на шаг назад, к стойке, будто ища укрытия. Его спина уперлась в полированное дерево. Бежать было некуда. —Чувства — это не данные. Они не поддаются учёту. Они только мешают. —Могут и помочь, — тихо сказал Фил. Он был уже близко. Слишком близко. Ровно на таком расстоянии, на котором он находился в том пьяном видении. — Они могут подсказать, что пора перестать подбирать зонтики и начать… говорить. Тэдди закрыл глаза. Всего на секунду. В темноте снова всплыл тот самый образ — наклон, тепло, вкус яблока. Он открыл глаза. —Я всё сказал. В воскресенье. —Ты сказал пьяному призраку. А мне, вот этому, трезвому и навязчивому, ты ничего не сказал. И тут Тэдди сделал нечто неожиданное. Он не ответил. Он просто… устал. Устал от борьбы, от отрицания, от этой стены, которую приходилось возводить заново каждое утро. Он опустил голову, и его плечи, всегда такие прямые, слегка ссутулились. —Что ты хочешь от меня услышать, Малкин? — его голос прозвучал тихо, почти устало. — Что да, я помню? Что да, этот… случай в моём воображении имел место? Что это меня… беспокоит? Хорошо. Предположим, я это сказал. Что дальше? Что это изменит? Фил замер, поражённый. Это была не победа, но и не поражение. Это была капитуляция усталости. Щель в стене. —Это изменит всё, — прошептал Фил. — Потому что тогда мы будем говорить не из разных вселенных. Мы будем… в одной реальности. Даже если она неудобная. Тэдди снова посмотрел на него. В его взгляде уже не было льда. Там было что-то другое — сложное, утомлённое, живое. —Моя реальность неудобна по определению, — сказал он. — И ты в неё не вписываешься. Ты её ломаешь. —Может, её нужно было слегка обновить? — рискнул Фил, и в его глазах снова мелькнула искорка старой надежды. Тэдди ничего не ответил. Он просто развернулся, прошёл за стойку и снова взял в руки тряпку. Знакомая, спасительная деятельность. Но когда он проходил мимо, его плечо слегка, почти неощутимо коснулось плеча Фила. Фил.... Он просто сунул розовый зонтик в карман, кивнул и сделал шаг к выходу. Но в тот миг, когда он должен был переступить порог, в нём что-то перещелкнуло. Терпение, накопленное за недели ожидания, за дни ледяного молчания, за секунду этого крошечного, сознательного прикосновения — лопнуло. Он резко обернулся. Тэдди уже повернулся к стойке спиной, его фигура в полумраке пустого бара казалась островком невозмутимости. Но Фил видел дрожь в его пальцах, сжимавших тряпку секунду назад. Видел эту щель в стене. И он решил её не замечать, а разрушить. Три быстрых шага по скрипучему полу — и он был за стойкой. В святая святых. В его пространстве. Тэдди услышал шаги и начал поворачиваться, бровь уже начала ползти вверх в немом вопросе, а может, и предупреждении. Но он не успел. Фил не наклонялся. Он просто взял Тэдди за плечи — твердо, без колебаний — и прижал к стойке. Нежно, но так, чтобы не было пути к отступлению. Полированное дерево уперлось в спину. — Тихо, — сказал Фил, и его голос был хриплым, но абсолютно трезвым. — Молчи. Хотя бы сейчас. И он поцеловал его. Это не было похоже на то пьяное видение. Это было реальнее. Грубее. Отчаяннее. Не было нерешительности — только прямая, ясная цель. Его губы нашли губы Тэдди не в мягком призрачном касании, а в твердом, влажном, живом давлении. Фил целовал его так, будто хотел передать через этот контакт всё, что не мог высказать словами: всю свою навязчивость, весь страх быть отвергнутым, всю надежду, которая теперь горела, как факел. Тэдди замер. Его тело напряглось, как струна, готовясь оттолкнуть, вырваться, восстановить порядок. Но… не сделало этого. Шок парализовал волю. А потом шок сменился чем-то другим. Волной тепла, которая пришла не извне, а изнутри, из той самой глубины, где таилось воспоминание о видении. Это было оно. Только в тысячу раз сильнее. Настоящее. Он почувствовал вкус — не яблока, а кофе и чего-то сладкого, что Фил ел на ужин. Пахло не одеколоном, а его шампунем, мылом, простой хлопковой футболкой. И тепло… тепло было всепоглощающим. Оно сжигало остатки льда, плавило внутренние баррикады. Фил не отпускал. Целуя, он одной рукой сжал складку рубашки Тэдди на плече, а другой уперся ладонью в стойку рядом с его бедром, замыкая его в этом пространстве между телом и деревом. И тут Тэдди начал отвечать. Сначала это было почти неосознанно — губы разжались под натиском, сделали крошечный, робкий ответный шаг. Потом рука, всё ещё сжимавшая тряпку, разжалась. Тряпка бесшумно упала на пол. Его пальцы дрогнули, затем медленно, неуверенно поднялись и коснулись бока Фила, застыв в сантиметре от ткани его куртки, будто боясь поверить в реальность происходящего. Это длилось долго. Не пять секунд и не десять. Целая вечность, наполненная лишь звуком крови в ушах, прерывистым дыханием и этим шокирующим, невозможным, правильным ощущением близости. Наконец Фил оторвался. Он не отпрянул. Он просто разомкнул губы, но остался в том же пространстве, их лбы почти соприкасались. Его дыхание было горячим и неровным. — Вот, — выдохнул он, глядя прямо в глаза Тэдди, в которые вернулось осознание, но уже другое — растерянное, беззащитное. — Вот мой риск. Весь. До конца. Теперь твой ход. Он ждал. Ждал отталкивания, гнева, ледяной тишины. Но Тэдди просто смотрел на него. Его губы, обычно плотно сжатые, были слегка приоткрыты, влажные и покрасневшие. В его глазах бушевала буря — шок, ярость, страх… и подлинное, чистое изумление. — Ты… — голос Тэдди сорвался, он сглотнул и начал снова, тише. — Ты снова перешёл черту. — Да, — без колебаний согласился Фил. — И я сделаю это снова. И снова. Пока ты не прикажешь мне остановиться. Или… пока не перестанешь хотеть, чтобы я остановился. Он медленно, давая тому время отреагировать, отступил на шаг. Вышел из-за стойки. Его собственные руки дрожали. Тэдди не двигался. Он стоял, прислонившись к стойке, как к якорю в неожиданно закружившемся мире. На его губах горело воспоминание о поцелуе. На щеке — легкая щетина Фила. Во всём теле — странная, непривычная слабость. — Я не знаю, чего я хочу, — наконец сказал он, и это была, возможно, самая честная фраза в его жизни. Фил улыбнулся. Улыбка была усталой, но светлой. —Это уже начало. Это куда лучше, чем «ничего». — Он потянулся к своей куртке на стуле. — Я пойду. Утром… будь готов. Я всё ещё буду здесь. И я всё ещё буду рисковать. И он вышел. Дверь на этот раз закрылась плотно. Тэдди остался один в полной темноте, если не считать призрачного света вывески. Он медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев своих губ. Они всё ещё горели. Он больше не думал о сбоях или ценных факторах. Он думал о тепле. О давлении. О вкусе. О том, как его собственные пальцы потянулись к Филу, прежде чем ум успел дать команду остановиться. Он не знал, чего хотел. Но он знал, что та стена, которую он так тщательно восстанавливал, теперь лежала в руинах. И сквозь её обломки дул свежий, пугающий, невероятно живой ветер. — ты идиот Фил. Проговорил Тэдди вздохнув, тот прибравшись уже до конца в барной стойке, собрал свои вещички и пошёл домой.