Заполучение Москвы

Какое-то время никаких изменений в поведении Москвы не происходило. Миша говорил, что это нормально, нужно немного подождать. Саша Московскому полностью доверял, но мысли о том, что у них не получилось всё равно изредко, но проскальзывали в его кудрявой головушке. До одного момента. Первые лучики солнца пробивались сквозь окно и озаряли покои мягким светом, оповещая о наступившем раннем утре. Романов от света слегка зажмурился, лишь на пару секунд, чтобы осознать происходящее и вскоре приоткрыть глаза. Он прислушался, смахивая растрепавшиеся волосы с лица. Дворец потихоньку начинал просыпаться, что было слышно по торопливым шагам служанок в длинных коридорах. Петербург улыбнулся, поворачиваясь к лежащему рядом и спокойно дремлящему Москве. — Миш, просыпаться пора, — он мягко и аккуратно касается щеки Московского, поглаживая. — Мииишаа. — трепетно целует губы, а после и всё оицо любимого покрывает медленными, кроткими поцелуями. Московский едва заметно улыбается и роняет тихий смешок от приятной щекотки, но открывать глаза не спешит. — Не хочу вставать, хочу поспать ещё немного.. — тихим, охрипшим ото сна голосом сообщает Михаил, натягивая на себя одеяло получше и неглядя чмокая Александра в губы, едва не промазав и не попав в подбородок. Романов молчит на протяжении минуты, оглядывая Москву слегка обеспокоенным взглядом. Обычно утренние поцелуи всегда помогали разбудить и наполнить энергией на день Первопрестольную, а тут проситься поспать подольше.. — Саш, я чувствую, как ты на меня смотришь. Всё нормально, — зевок, который Михаил даже не пытается прикрыть. – Я просто посплю ещё немного и присоединюсь к тебе. — Хорошо.. буду ждать тебя. — последний поцелуй проходиться по золотиской макушке. Романов встаёт с кровати, одевается неспеша, то и дело поглядывая на уже успевшего снова задремать Михаила. Выходит из покоев тоже бросая нежный и слегка обеспокоенный взгляд на любимого. Раз уж Москва хочет ещё немного поспать, то пусть, темболее, он сказал, что присоединиться позже, значит, нужно лишь немного подождать и заняться своими делами. Однако, Саша так и не дождался. К завтраку Москва так и не явился. Петербург принёс ему завтрак в покои, пытаясь разбудить и накормить, однако, Московский яро протестовал, заворачиваясь в одеяло с головой как гусеница и переворачиваясь на другой край кровати, бурча что-то о ещё одном полчасике сна. Однако, через полчаса он тоже не пожелал просыпаться. И через следующие полчаса. И через два часа тоже. Проснулся Московский только к обеду, когда Петербург начал уже в серьёз беспокоится. Никогда на его памяти Михаил не спал так долго, никогда настолько ярко не протестовал против пробуждения с первыми лучами солнца. Однако, выглядел Москва вполне нормально, будто и вовсе не обратив внимание на резкое изменение в себе. Он поблагодарил Петербург за принесённый ему в покои обед и неспеша начал есть, наконец выглядя выспавшимся. – Миш, всё хорошо? — Романов снова с ног до головы оглядел возлюбленного, пытаясь отогнать беспокойство. — Конечно. С чего вдруг что-то должно быть не так? — совершенно искренне, с любопытством интересуется Михаил, звякая ложкой об тарелку и приостанавливая свою трапезу. — Ну, как же.., — Романов растерянно взглянул ему в глаза. Неужели Миша не понимает причины его беспокойства? — Ты сегодня спал уж очень долго.. и просыпаться никак не хотел, как только я тебя не будил.. это на тебя совсем не похоже.. — он следка поджимает губы. Москва примерно минуту смотрит на него, молча и.. с удивлённым взглядом? Александр окончательно теряется, не понимая, что так Михаила удивило.. данная ситуация его беспокоить должна, а не удивлять.. — Саш, — неожиданно для Романова Михаил и вовсе мягко улыбается, забавляясь с чего-то. — Это нормально, что мне теперь хочется спать дольше и в сон меня будет клонить чаще. У беременных иногда так бывает. — Саша замирает, и уже сам с удивлением на подавляющего смешки с забавной реакции возлюбленого Мишу смотрит. Так вот в чём дело было.. — Так у нас получилось?.. — Петербург за обе его руки хватается, ближе подползая и с искренней надеждой смотрит. — Конечно, — будто это само собой очевидно отвечает Москва, кивая. — Ты во время прошлой течки из меня все соки выжал, не могло не получится. Они оба одновременно хихикают, забавляясь со слов Михаила. Саша отодвигает поднос с едой, опускается и приподнимает ночную рубашку Москвы, оказываясь лицом наровне с его животом. Сначала медлено гладит, вызывая у Московского лёгкую дрожь, а после начинает быстрыми, но невероятно мягкими поцелуями весь живот прикрывать. Москва от лёгкой щекотки слегка смеётся, поглаживая Сашу по его непослушным кудряшкам. — Кстати, это далеко не единственое, что во мне изменится. В моём положении часто появляется довольно много странностей. — на указательном пальце кудряшку прокручивает и отпускает к остальным прядкам, наблюдая за узорами, которые выводит Романов своими поцелуями по его животу. — Нечего. Теперь я точно буду готов к ним, — Александр от своего дела отрывается, поднимается и обнимает Москву, к себе прижимая как самое дорогое на всём белом свете. Хотя, почему это, "как"? Московский для Романова и есть самый дорогой и любимый, тот, кому Александр ноги целовать готов, любую прихоть исполнить, лишь бы счастлив Михаил был. Самый желанный, самый драгоценный, тот, кто их малыша сейчас носит. Действительно, самый дорогой, которого Александр всю жизнь любить будет. — И я буду вас защищать, всё для вас делать. Миша его за щёки берёт, в поцелуй утягивая. Он Саше полностью доверяет и не сомневается в его словах.

***

Тот момент был началом изменений в поведении Москвы. У Московского увеличился аппетит. Порции стали намного больше привычных, всегда хотелось чего-то разного, иногда уж сильно специфического. Саша слушал каждую просьбу о каком-то блюде и приказывал поворам приготовить его как можно быстрее, даже если блюдо было довольно странным. Пирожное с фасолью, чай со вкусом земли, рыба, чуть ли не сгоревшая до вида углей с обязательно нарезаными в форме квадратиков и бантиков яблоками... От нежелательных продуктов Саша Мишу старался отгородить, что ему удавалось, но за это приходилось нести тяжёлую ношу в виде грозного взгляда Москвы и недовольного лица. Ел Миша хоть и за двоих, но тошнило его раза в три больше. Токсикоз мучил и днём и ночью, из-за чего поначалу Романов очень сильно переживал, хоть и знал, что так и должно быть. Стоило только Михаилу подскочить как ошпареному, сверкая глазами с наичистейшим пониманием, какой кошмар сейчас будет, Александр подскакивал тоже, уже готовый придерживать Мишины волосы, чтобы они не запачкались, и отнести потом Московского обратно в постель, слушая ворчание и поглаживая Первопрестольную по голове, кивая на его возмущения. Волосы изменились тоже. Они стали расти быстрее, на что Москва глаза закатывал, а Саша лишь с нежной улыбкой бережно расчёсывал и, если Михаил того захочет, завязывал в слабый хвостик красивой красной лентой. Волосы Московского всегда особенно привлекали Романова с самого детства. Его тёмные волосы не казались ему такими прекрасными как волосы Москвы, такие мягкие, золотистые, всегда уложанные, в отличие от его иногда торчащих во все стороны кудряшек. Однако, сколько бы Петербург не пытался Москву уговорить оставить быстро растущие волосы, Михаил уверенно и чётко отвечал, что как только их ребёнок появится на свет, волосы свои сострижёт. Саше оставалось на это лишь вздыхать печально, наслаждаясь моментом, пока ещё может любоваться длинноволосым Москвой. Понятное дело, что изменился вес. Живот уже становился виднее, а щёки Москвы пухлее. Это Сашу радовало до безумия. Как же ему нравилось аккуратно Московского за щёки мять и гладить, а живот весь поцелуями покрывать, приговаривая, что там их чудо маленькое растёт, какой Миша молодец и как любит его и ещё не родившегося, но очень долгожданного малыша. Миша за этим с лёгкой улыбкой наблюдал, отвечая на Сашины слова взаимностью. Иногда происходили и очень пугающие для Саши моменты. Глубокая ночь, весь дворец отработавши мирно спит, видя уже десятый сон. В их число входит и Саша, посапывая себе спокойно. До одного момента. Спокойствие начало медленно, но вполне решительно сходить на нет. Странное и неприятное ощущение, что за ним наблюдают доверия никакого не внушало. Стоило Романову открыть глаза, как он тут же за сердце схватился, чуть ли икать от страха не начав. На него пристально Миша смотрел сквозь темноту их покоев. Пристально и молча, не смея даже моргнуть или отвести взгляд. Уверенно за руку схватил, отчего Саша чуть не вздрогнул. Но, всё же, это Миша, боятся ему не стоит. — Миш? — совсем тихо спрашивает Александр, уже прокручивая в голове, что могло произойти. Хочет есть? Сон никак не идёт? Холодно? Жарко? Неудобная кровать? Петербург готов был помочь со всем этим и больше, стоило Москве только сказать, что именно его гложит, но ответ на секунду заставил мозг Романова отключиться. — Саш, я хочу кору. — совершенно спокойно и уверенно поясняет Михаил, будто говорит о чём-то привычном и обыденном. — Кору? Какую кору, Миш?.. — Саша теряется, даже не зная, что ещё на это заявление ответить. Бывало много моментов, чтобы Московский его просил о чём-то странном, но обычно это касалось еды, а тут кора.. — Кору дерева, обычную кору дерева. — Миша глаза закатывает, будто осуждая возлюбленного за его глупость. И ведь нечего не поделаешь. Для Саши слово его любимого — закон. Пошли они на улицу, кору нужную искать, ведь первая попавшаяся Москве не понравилась, он только кривился при виде её, живот поглаживая и на Сашу осуждающе смотрев, будто так и говорил их ребёнку: видишь, как твой отец тупит, нам явно же не эта кора нужна, как сразу не понял то. Нужную кору они как итог нашли только через час, Романов, весь сонный и с запачканными руками, ведь для Миши нужную кору по его просьбе отдирал, и сам Московский, довельный до чёртиков, нюхающий эту кору как какую-нибудь розу. Петербург тогда едва заметно улыбнулся. Пусть их сон был прерван, пусть он сам ужасно устал и пусть весь оставшийся день будет ходить как воскресший труп, счастье Москвы того стоило. Его ещё много раз будили посреди ночи ради других странных хотелок, которые Романов безприкословно выполнял. И мох Мише таскал, и резко захотевшиеся пирожные, и фигурки из дерева, и ромашки, и ложки серебрянные, и траву засохшую, и росу свежую, даже Неву как-то по всему дворцу ловил, лишь бы Мише принести. Миша с Невой не сказать, что ладили, но с того дня, как Московский ребёнка под сердцем носил, он стал единственным, на кого Нева даже не шипел и даже иногда ласкался. То сам к ним в покои прибежит, под настороженный взгляд Саши залезет на кровать и об живот Москвы тереться начнёт, мурча. Александр в такие моменты Неву согнать хотел, мало ли, что его неугомонному коту в голову прийдёт, мало ли, на омегу его кинется или живот поцарапать удумает. Но Миша его успокаивал, Неву по шёрстке поглаживал и говорил, что нечего тот ему не сделает. И ведь и впрямь, нечего плохого не делал. Иногда на служанок шипел, которые к Москве подходили, будто защищал возлюбленого и дитё его хозяина. Петербург наблюдая за этим ревновать даже начинал, ведь сам также поступал, иногда от всех прислуг подальше отводя Москву, ощущая инстинкт защищать.

***

Александр ощущает, как его торопливо тормошат. Он открывает глаза и немедля садиться, уже готовый выслушать и выполнить очередную необычную просьбу любимого, но замирает настороженно, встретившись со слишком уж взволнованным взглядом и поджатыми губами Михаила. — Миш, что случилось? — на его вопрос его лишь молча и торопливо за руку берут, на живот её мягко перемещая. Саша взгляд на живот опускает и волноваться начинает. Неужели, с их крохой не так что-то? Нужно позвать лекаря? Но в его ладонь неожиданно пинаются. Романов так и замер, забывая, как дышать. Второй толчок происходит немного правее, задевая Сашин мизинец. Их маленькое чудо толкается.. Саша голову поднимает с ошарашенным взглядом то на Мишу, то на живот, вместе с Москвой уже обе руки прикладывая. — Он толкается, Саш.. — заворожённо шепчет Михаил, наблюдая за небольшими выпирающими бугорками. — Да.. толкается.. — Романов уже щекой жмётся, продолжая ощущать будто ставшие более аккуратными пинки. Отца наверняка чувствует рядом, успокаивается. Маленький бугорок мягко целует, смотря на Москву с обожанием и чистой любовью. Михаил его таким же взглядом одаривает, одной рукой живот гладя, а второй щёку своей северной зари. Их маленькое счастье уже совсем подросло.