Roses are red, everything else is grey

      Головная боль не шла ни в какое сравнение с той, что пульсировала в сломанной руке. Медики, правда, успели её подлатать, однако Рико всё равно морщился и до крови кусал губы, не смея поднять взгляд.       Снова разочаровал. Снова не оказался лучшим. Снова, снова, снова…       Рядом неспешным шагом шёл тренер Морияма — его дядя и по совместительству самый жестокий человек, которого Рико знал за всю свою жизнь. Именно он взял мальчика под свою опеку практически с самого рождения.       Дверь распахнулась прямо перед его лицом. В помещении было темно, но запаха затхлости не чувствовалось — значит, к приходу Ичиро комнату проветрили. Они находились в восточной башне, которую редко использовали для просмотра чемпионатов; чаще её стены становились свидетелями нелегальных сделок. Интересно, смотрел ли Ичиро хоть одну его игру? Хотя бы из вежливости? Или же он сразу погружался в дела, разбирая документы, либо и вовсе покидал стадион?       Рико задрожал, заметив брата. Тот стоял к ним спиной, и его тыл прикрывала двойка вооружённых охранников в чёрных костюмах. Они, подобно сломленному «королю», не смели поднять глаз.       После смерти отца Ичиро занял его пост. Недовольных таким положением дел было более чем достаточно, чтобы вызвать у нового господина изжогу, однако внешне он оставался непоколебимым и леденяще спокойным — словно глыба льда, в которую и превратился его старший брат.       Тэцуджи направил Рико к небольшому кожаному диванчику, затаившемуся в углу кабинета, а сам приблизился к Ичиро. Прежде чем заговорить, он совершил почтительный поклон. Ичиро казался незаинтересованным: он взял со стола бокал с коньяком, но не спешил делать глоток.       — Мы пришли, господин, как вы и велели.       Ичиро проигнорировал Тэцуджи, его взгляд был прикован к опустевшему стадиону за стеклом. Тэцуджи же не выразил и тени раздражения, хотя и привык к тому, что ему беспрекословно подчинялся каждый «Ворон». Теперь же склоняться пред кем-то другим должен был он сам. Таков был закон в иерархии их семьи.       Горло свела судорога, и Рико прикрыл глаза, пытаясь загнать обратно накатившую волну отчаяния. С какого момента всё пошло под откос?       Может, с той самой секунды, когда его нога ступила на корт? Или когда он впервые увидел профессиональную команду экси в их чёрно-алой форме, внушающей одновременно и трепет, и зависть? А может, всё решилось ещё раньше — на первой тренировке, при встрече с Кевином Дэем или в тот миг, когда он выбрал своей мишенью Нила Джостена?       Когда, чёрт возьми, он свернул не туда? Почему он положил всю свою жизнь — каждый час, каждую каплю пота — лишь для того, чтобы в итоге проиграть какой-то кучке отбросов?       По мнению Рико, «Лисов» должны были исключить из чемпионата ещё осенью, когда в НССА узнали, что в команде университета Пальметто всего девять игроков — минимальный порог. Казалось бы, стоило вывести из строя ещё одного — всего одного! — и всё… Противник был бы повержен, а Кевин наконец-то понял бы, что без Рико он — ничто. Ничтожество.       Опасливо, почти против воли, Рико поднял взгляд своих карих глаз — и мгновенно опустил его, инстинктивно сжавшись в уголке дивана. Ичиро смотрел прямо на него.       Всю свою жизнь Рико хотел стать лучшим лишь для одного — чтобы наконец-то заслужить внимание отца и брата. Именно это твердил ему тренер, дядя Морияма, в те дни, когда маленький Рико, выбиваясь из сил, отказывался тренироваться и в ярости ломал ракетки.       Это была очередная ложь. Глубокая, циничная и выстраданная. Даже прорвись он в сборную, став лучшим из лучших, он навсегда остался бы невидимкой — пустым местом для тех, чьё признание так отчаянно жаждал.       Ярость, горячая и стремительная, метнулась вверх, сжигая изнутри. Ненависть — слепая и всепоглощающая — к тому, кто так нагло манипулировал детской наивностью и неокрепшей психикой. К тому, для кого ничего не значили ни благополучие, ни здоровье своих подопечных. Даже если бы Рико сгорел на этом алтаре тщеславия, Хозяин лишь огласил бы для СМИ стандартную, заученную речь о «невосполнимой утрате» и том, как ему «искренне жаль».       Тишину, густую и гробовую, разрезал скрип открывающейся двери. На пороге стоял Натаниэль Веснински. Но на его лице, усыпанном веснушками, не было и тени триумфа — лишь настороженность и полное недоверие к происходящему.       Ичиро на японском отдал охранникам лаконичные приказы — проверить все входы и выходы. Словно кто-то вообще мог осмелиться подслушивать или мешать. Один из охранников молча протянул ему пистолет. Оружие смотрелось при нём удивительно лаконично, словно ещё одна деталь его безупречного образа. Брата, конечно же, учили обращаться с ним — с десяток учителей и наставников посвятили наследника клана Морияма в искусство чистки, сборки и меткой стрельбы, пока Рико всей душой лишь пытался до него дотянуться.       Было страшно осознавать, что это — первый раз в жизни, когда он видит Ичиро так близко. Казалось, стоит лишь протянуть руку, и пальцы коснутся холодного мрамора его кожи. Но он знал — любое движение может закончиться тем, что он не досчитается конечностей или обретёт новое отверстие от пулевого ранения.       Ичиро с лёгкой, почти игровой ухмылкой приподнял пистолет, на секунду направив дуло на сына Балтиморского мясника. Но уже в следующий миг холодная сталь была устремлена на Рико, застывшего и не смевшего пошевелиться. Он был ближе всех к двери. Ближе всех к выходу, которого для него не существовало.       Ичиро сократил разделяющее их расстояние. Рико не мог отвести взгляд, зачарованный и парализованный. Ичиро склонился над ним, используя преимущество своего роста — дар отцовских генов. Его лицо было бесстрастной маской, а прикосновение к подбородку — обманчиво ласковым. Это был не жест утешения, а способ зафиксировать его голову, лишив возможности отдернуться и нарушить задуманное.       — Ичиро... — больше Рико не знал, что сказать.       Слез не было — лишь леденящая душу пустота и горечь разочарования, когда холодное дуло пистолета уперлось в его висок. Что он мог сказать? Что всё исправит? Что будет лучше? Что больше не принесет проблем? Какое из этих обещаний могло бы стать правдой?       Рико сделал глубокий вдох, задержал дыхание и закрыл глаза. Резкая боль в виске — и наступила темнота.       Он знал, что не заслуживает жалости. Он причинил столько боли тем, кто этого не заслуживал. Но в последний миг им не овладело раскаяние. Он ни о чем не жалел.       Да, нет смысла жалеть о том, что невозможно исправить...       И словно в насмешку над этой мыслью, в нос ударил резкий, знакомый запах дезодоранта, заставив Рико резко раскрыть глаза. Он лежал на кровати и смотрел в непроглядную черноту потолка. Мысли путались, наскакивая одна на другую, но одно он понимал с леденящей ясностью: это не был дурной сон. Слишком уж реальным всё казалось. Слишком живыми были пережитые эмоции.       Он должен был быть мёртв... Но его собственное дыхание, ровное и глубокое, упрямо твердило обратное.       Взгляд забегал по привычной обстановке комнаты, выдержанной в чёрных тонах с редкими кроваво-алыми вставками. Полки, идеально заставленные учебниками, строгий шкаф с одеждой, глухие стены без единого окна. На тумбочке мирно покоился телефон.       Рико медленно перевёл взгляд на другую половину комнаты. Там, укутавшись в одеяло с головой, тихо посапывал кто-то, от кого виднелась лишь макушка с растрёпанными чёрными волосами, больше похожими на воронье гнездо, чем на причёску... Дикое, неудержимое желание заставило сердце сжаться: подойти, прикоснуться, проверить — правда ли рядом с ним, спокойно раскинувшись, спит этот чёртов Кевин Дэй?       Механическим движением Рико проверил время. До подъёма оставалось ещё полчаса. Будить было бессмысленно.       Если это была предсмертная агония или его личный ад, то Рико был не в состоянии оценить всю иронию этой дурацкой шутки. Он мёртв. Его убили. Всё остальное не имело значения.       И всё же где-то глубоко внутри, вопреки всему, теплилась крошечная, предательская надежда: а что, если...       Нет. Нельзя.       Рико с глухим стоном, похожим на скрип старой подошвы, повалился обратно на подушку и с силой сдавил веки, пытаясь выдавить из себя остатки сна. Пора было вставать.       Механически, почти не глядя, он достал пачку ибупрофена, выдавил одну таблетку, закинул её на язык и, сделав несколько глотков воды из бутылки, проглотил спасительную пилюлю. Пластиковая бутылка хрустнула в его сжатой руке. Рико прищурился, и из его груди вырвался низкий, злой рык — такой, что добрая половина «Воронов» вскочила бы и прижалась к стенке, боясь привлечь его гнев.       Но Кевин был не такой. Он и был этим наказанием — личным, выбранным специально для Рико. И как бы Рико ни отрекался от этого, он знал: Кевин — часть той маленькой семьи, что у него была. Сводный брат. Без единой капли общей крови.       — Кевин! — прорычал он, и имя прозвучало как приговор.       Возможно, Рико шел на множество уступок. Со стороны они казались мелкими, незначительными — занятия историей в университете, сувениры из путешествий. Но для Кевина они значили всё, и в ответ он буквально светился от счастья, словно щенок, получивший одобрение. Но тогда Рико был слишком слеп, чтобы разглядеть эту преданность, чистую и безоговорочную.       Рико хотел сломать его, вытравить эту навязчивую слабость. Но Кевин оказался крепче, чем можно было предположить. Он не сломался — он вернулся. Вернулся в экси, играя уже правой рукой, с холодной яростью в глазах и желанием вернуть себе чемпионский титул.       Зачем он это сделал? Из природной вредности? Чтобы отомстить? Чтобы доказать, что Рико больше для него ничего не значит? Вопросы висели в воздухе, не находя ответа.       Но самый главный вопрос был другим. Как Кевину удалось так долго скрывать, что его отец — Дэвид Ваймак? Рико был не настолько глуп, чтобы проглядеть нечто столь важное. Это означало лишь одно: Кевин был той ещё изворотливой заразой, мастером маскировки и лжи.       Волна горечи и ярости накатила, перевесив холодный расчёт. Рико поддался ей, встав рядом со спящим. Он наклонил бутылку, и струя холодной воды хлынула на лицо Кевина, тут же впитываясь в простыни, скатываясь по бледной, почти лишённой солнца коже.       Взгляд Рико зацепился за тонкую татуировку на его скуле. Римская цифра «II». Ещё не перекрытая чёрным изображением ферзя. Если Кевин думал, что это уколет Рико — намёк на то, что король самая слабая фигура на доске, — то он ошибался.       Ведь кто сказал, что Рико вообще играл в его шахматы?       Будить Кевина по утрам можно было считать отдельным видом наказания. Особенно когда парная система тренировок подразумевала, что за любой проступок расплачиваться придётся обоим. Рико подошёл к кровати, а Кевин лишь поморщился во сне, словно его венценосной особе кто-то смел доставить неудобство в виде назойливого комара, что пищит над ухом.       Рико грубо схватил его за плечо и рванул в сторону прохода. Кевин рухнул на пол с глухим стуком. Он крякнул, морщась, и наконец разлепил свои наглые зелёные глаза.       — Рико? Пора вставать? — голос был хриплым от сна, но в нём читалась привычная усталось.       Чувствуя, как в висках закипает знакомая ярость, Рико лишь пнул его в бок. Кевин болезненно передёрнулся, свернувшись калачиком. Это… и был его брат.       Дождавшись, пока Кевин кое-как соберётся, они молча направились в столовую. Воздух пах кофе и усталостью. Рико сразу заметил Жана и Зейна, затаившихся в углу. Сам он прошёл к своему привычному месту, на ходу оценивающе окидывая взглядом команду. Невыспавшиеся лица, механические движения, пустой взгляд куда-то сквозь реальность — нарушение режима налицо.       Жан был в чёрном. Рико мысленно отметил: ещё не в красно-золотых цветах «Троянцев». И на его лице не было того шрама — того самого, который должен был остаться после того, как Рико избил его у раздевалок, когда до него дошли слова журналистов: «Ваш отец скончался в больнице. Не хотите прокомментировать?»       Тогда его кулаки стали единственным ответом. Теперь же Рико сжимал пальцы под столом, ощущая нарастающую неправильность всего. Отец был жив. Спрашивать о том, что случилось, сейчас было бы опрометчиво. Он и так не слыл психически стабильным игроком среди других команд первого дивизиона.       Болельщики же просто не хотели этого замечать. Они видели лишь красивую обложку, внизу которой было гордо напечатано: «Сыновья экси». Они даже не подозревали, что творится за кулисами профессионального спорта. Что эти слова написаны кровью.       Запихав в себя завтрак — бездушную, но необходимую порцию витаминов, что удерживала «Воронов» от превращения в бесплотные призраки, — Рико одним из первых двинулся к раздевалкам. Паранойя, его верная спутница, сегодня играла против него. Спину ломило от навязчивого желания оглянуться, проверить, не крадётся ли за ним чужой шаг. Но разум холодно напоминал: кроме Кевина и остальных игроков, он никого не обнаружит. Чужакам не было места в замке Эвермор; проникнуть сюда, не зная кода, было невозможно. Некогда тренер шутил, что даже директор университета сюда не попадёт.       Всё текло как обычно, пока тренер не огласил составы. Ирония судьбы или чей-то злой умысел — но Кевина и Рико поставили не в связке, а по разные стороны баррикад. На лице Кевина застыла немой вопрос, недоумение. Рико же уже знал. Он знал с самого утра, с той секунды, как открыл глаза. Сегодня начиналась та самая адская воронка, что засосёт и утянет его на дно.       Свисток. Игра началась.       Его опекуном стал Зейн. Сжав губы, он выстроился в стойку, намертво перекрывая «Королю» путь к воротам. Он был хорош, чертовски хорош, даже не числясь в официальной «свите». «Вороны» не гнушались силовых приёмов. Рико едва успел отдать пас второму нападающему, как Зейн врезал его в борт, впечатав в упругую пластиковую стену. На теле останется пара синяков — обычный расклад. У каждого игрока здесь на коже можно было разглядеть карту какого-нибудь штата, найти стопроцентное попадание.       Тренировка по уровню жестокости не уступала настоящему матчу. Поблажек не было никому.       Мячом завладел другой опекун, отправив его полузащитнику. Рико сдавленно чертыхнулся и ринулся в погоню, уже зная исход. Он проиграет. И поплатится за это.       И когда до конца оставались считанные минуты, Кевин упустил мяч. Вместо того чтобы послать его в ворота противника, он дрогнул. Секундная оплошность, но её хватило, чтобы в Рико вскипела ярость. Мяч снова у его ног. Резкий удар о борт, стремительный пас самому себе, и — красный свет за спиной вратаря, оглашающий гол.       Но радости не было. Ни капли. Одна лишь горькая уверенность. Это была не победа. Это было поражение.       Тренировка была окончена. Джерси пропитались потом, а в душном воздухе зала повис удушающий запах тела и напряжения. Тэцуджи, не подавая вида, что его что-то беспокоит, велел команде прибраться и готовиться к вечернему банкету.       Но затем его взгляд упал на Рико. Взгляд был испепеляющим. Рико сглотнул комок в горле и сделал шаг вперед, чуть склоняя голову. Внутри у него всё сжалось от давного, съевшегося в подкорку страха перед этим человеком. Он едва сдерживал дрожь в коленях, готовый буквально рухнуть на них. Гнев клокотал внутри: так и хотелось выхватить чужую трость и прикончить лживого тирана. Но вековой инстинкт повиновения сковал его, заставив плечи ссутулиться, а взгляд — опуститься.       Зал быстро опустел. Дверь захлопнулась за последним игроком — кажется, это был Жан, прихрамывавший на правую ногу. «Растянул, наверное. К вечеру должен оправиться», — мелькнула у Рико беглая мысль.       Хозяин же не сводил с него глаз. Безмолвный взгляд говорил красноречивее любых слов: он был разочарован. Разочарован игрой, которая позорила их имя.       И тогда прозвучала та самая фраза, из-за которой Рико когда-то сорвался и попытался сломать Кевина:       — В НССА считают, что ты не даешь Кевину раскрыться в полную силу. Что он лучше?       Слово «лучше» будто ударило Рико током. Раньше оно будило в нем слепую ярость, первобытную жажду убивать. Кто смеет быть лучше него? Он был лучшим! Но теперь эта мысль отдавала горькой ложью.       Стиснув зубы, Рико поморщился и молча двинулся прочь.       В раздевалке его ждал Кевин. С мокрых волос парня стекала вода, а во взгляде читалась молчаливая поддержка. Они остались одни. Идеальный момент для удара. Не было свидетелей. Можно было вывести соперника из игры навсегда… но Рико лишь прошел мимо, встал под теплые струи душа. Вода не смогла расслабить забитые мышцы; напротив, напряжение лишь возросло.       Смахнув со лба мокрые пряди и намотав одно полотенце на бедра, а другое закинув на шею, Рико вышел, опасаясь снова увидеть Тэцуджи. Но прихожая была пуста.       Однако ничто не могло быть так просто. Тревожная нервозность Рико передалась и Кевину, который стал бормотать что-то себе под нос, раздражительно анализируя их игру, линии нападения и защиты.       И в этот момент Рико дико захотелось придушить его.       До вечера у них было немного свободного времени — сегодня именно «Эвермор» принимал гостей. Команды северного округа должны были вскоре собраться здесь, дабы оценить знаменитое холодное гостеприимство хозяев.       Однако уже через час после тренировки, когда костюмы были готовы, а Кевин погрузился в изучение истории Древней Греции, готовя доклад, — их вызвал Хозяин.       Рико, с немой презрительностью наблюдавший за его действиями, встретил это известие с мрачной готовностью. Они встали перед тренером в одну линию, словно солдаты перед расстрелом. Ждать поощрений не приходилось — уж тем более таким «активам».       Хозяин начал с очевидного, скрупулезно перечисляя их ошибки, а затем, с холодным садизмом, плавно перешел к наказанию. Первой его жертвой стал Рико. Тот сделал шаг вперед безропотно, будто так и было надо.       И тут раздался тихий, но четкий голос Кевина:       — Не нужно, Хозяин...       Рико готов был крикнуть, что Кевин — кретин и идиот. Да, так оно и есть. Кевин Дэй — и вправду кретин и идиот, когда дело касается излишней принципиальности, и категорически не умеет держать рот на замке.       Было ли это проявлением подросткового бунта — неизвестно. Но когда тренер занес трость для удара, Кевин, стоявший справа, резко выбросил руку, вцепившись в плечо Рико — то ли пытаясь оттянуть его назад, то ли в порыве немой поддержки.       Хозяин не успел остановиться.       Глупая случайность.       Хруст ломающейся кости и сдавленный стон Кевина. История должна была повториться, да? Рико, опустошённый этим внезапным открытием, смотрел, как Кевин инстинктивно прижимает левую руку к груди, лишь усугубляя травму. Кисть была вывернута под неестественным, жутким углом. Перелом. Рассмотреть повреждение было невозможно — Кевин мешал это сделать, сгорбившись от боли.       Теперь руку ему сломал не Рико. Но едкая горечь во рту от этого слаще не становилась. Проклятие.       Кевин согнулся пополам — всё ещё не привыкший к боли, которую щедро дарило «Гнездо». Голос Тэцуджи прозвучал сухо, как удар:       — Уведи его в медпункт.       Повторять дважды не пришлось. Рико выполнил приказ, оставив Кевина на попечение медбрата — тот ещё мог кое-как сидеть на больничной койке, вдыхая навязчивый запах антисептиков. А затем Рико вернулся к тренеру.       Удары посыпались с новой силой. Теперь Рико был виноват и в травме напарника — звучало нелепо, ведь удар нанёс не он. Тренер, не прекращая сечь, рассуждал о том, что теперь делать с испорченным игроком. Мол, если Кевин не сможет играть — пусть лучше останется тренером низкого ранга, чтобы «Вороны» не потеряли лицо.       От этой мысли Рико едва не расхохотался. Пока тренер вершил судьбу Кевина, тот, скорее всего, уже сбежал. Наконец-то решился покинуть «Гнездо».       Добравшись до комнаты в побоях, Рико действительно не обнаружил Кевина на месте. И мысль его утвердилась: он не ошибся.       К вечеру тело Рико украсила новая россыпь сине-лиловых гематом. Диагноз оказался серьезнее обычного: сотрясение мозга и несколько трещин в рёбрах. Каждый вдох отзывался тупой болью, напоминая о цене сегодняшнего дня.       Но мысли его занимало другое. Как объяснить, что в Эверморе — этом оплоте порядка — не оказалось ни охраны, ни обслуживающего персонала? И как тренер узнал о побеге так быстро? Камеры. Мысль показалась ему извращённой и гадкой. Точно в стиле Хозяина, привыкшего контролировать каждый шаг, каждый вздох.       Но пришло время разочаровать его ещё больше. Рико не был намерен оставаться той самой сломленной птицей, что не сумела выпорхнуть из «Гнезда» ради спасения собственной жизни. Он был одним из «Воронов» — гордых, умных, мстительных. А вороны, как известно, не забывают обид и умеют ждать своего часа.       Торопиться не стоило. Нужно было думать, планировать, копить силы. Но даже лечь удобнее было невозможно — всё тело ныло, разбитое болью, а к горлу подкатывала лихорадочная теплота. На банкет он сегодня не пойдёт. И почему капитана не будет на обязательном мероприятии — пусть объясняет кто-то другой.       Не желая отключаться, Рико с силой надавил на свежий синяк на бедре. Резкая боль заставила его охнуть, но прояснила сознание. Игра только начиналась. И он уже чувствовал — финал будет иным.       Игра только начиналась. Но к чему это приведёт?