Перекресток забытых дорог

Квартира встретила их тишиной и запахом старых обоев. Вика заперла дверь на все три замка, проверила «жучки» — маленькие датчики, развешанные по углам, которые пискнули бы, если бы в их отсутствие кто-то входил. Чисто. — Мам, — Саша стояла в коридоре, переминаясь с ноги на ногу. — Можно я сегодня с тобой посплю? Вика обернулась. Сердце кольнуло. Она прекрасно знала этот тон — дочь что-то не договаривала. Экзамен? Друзья? Или просто усталость от этого бесконечного, выматывающего существования? — Иди, я сейчас. Они устроились в спальне, что когда-то принадлежала родителям. В просторной комнате с облезлыми обоями, деревянной кроватью и старым торшером. Саша залезла под одеяло первой, прижимая к груди плюшевую игрушку — потрёпанного волка с оторванным ухом. Вика легла рядом, погасила свет. В темноте, сквозь щель в шторах, пробивался тусклый свет уличного фонаря. — Мам. — голос Саши был тихим, почти детским. — М? — Я сегодня… не хотела тебя подводить. — Ты меня не подвела. — Нет, я про экзамен. Я старалась. Но они всё равно поставили Таню Миленину на первое место. А я — второе. Вика повернулась к дочери. В полумраке профиль девочки казался слишком острым, слишком взрослым для её лет. — Рассказывай. — мягко сказала она. Саша рассказала всё. Про полосу препятствий, про стрельбу, про то, как она сдала лучше всех. Про то, как объявили результаты. Про разговор, который она подслушала — про «безродную бродяжку» и «хорошую семью». Вика слушала молча. Её рука лежала на плече дочери, большим пальцем вычерчивая успокаивающие круги. — Знаешь, — сказала она, когда Саша замолчала, — когда я была в школе… это было ещё до Слияния, до всего этого кошмара… меня тоже считали странной. Учителя говорили, что я слишком много читаю, слишком много думаю, слишком много задаю вопросов. — И что ты делала? — Обижалась. А потом поняла — их мнение не имеет значения. Имеет значение только то, что ты сама о себе думаешь. И то, что делают те, кто тебя любит. — А ты меня любишь? — спросила Саша. — Дурочка. — Вика притянула дочь к себе, обнимая. — Конечно. Девочка уткнулась носом в материнское плечо. Запах знакомый — порох, дым, дешёвое мыло и что-то ещё, неуловимое, своё, домашнее. — Мам? — М? — Расскажи мне историю Энвелла. Вика замерла. Этот вопрос дочь задавала не в первый раз. И каждый раз она уходила от ответа. Но сейчас, в темноте, когда напряжение дня отпустило, а сердце было открытым… — Это долгая история, — сказала она. — У нас вся ночь. Вика вздохнула. Глубоко, тяжело, будто собиралась нырнуть в ледяную воду. — Хорошо. Слушай. Давным-давно, ещё до того, как ты родилась, наш мир был другим. Не было монстров, не было боссов, не было магии, пропитанной кровью. Люди ходили на работу, дети учились в школах, старики сидели на скамейках. — Скукотища, — фыркнула Саша. — Возможно. Но это была скукотища, в которой никто не боялся умереть, выходя за хлебом. — И что случилось? — Случилась игра. «Герои Энвелла». Её создали несколько молодых геймдизайнеров. Они хотели сделать нечто невероятное — полное погружение в фэнтези-мир. И у них получилось. Даже слишком хорошо. Вика замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — Чуть позже они создали себе настоящего противника. Такого, который мог бы удивить их! Это был босс. Главный финальный босс. Его звали Моргарт. Он был… необычным. Не просто набором кода. Он умел чувствовать. Злиться. Радоваться. Ненавидеть. Игроки приходили к нему снова и снова, убивали его, а он воскресал, потому что так было задумано. — Бедный, — прошептала Саша. — Да. Бедный, если здесь уместно это слово— согласилась Вика. — Потом ему надоело быть обычным мобом для битья. И он пытался вырваться из игры в наш мир. Но его остановили твой дедушка с друзьями. А дальнейших ты знаешь. Мир изменился. В нём появились монстры, магия, классы. А Моргарта сделали виновником. Сказали, что это он во всём виноват. — А это был не он? Вика промолчала. Слишком долго. Саша подняла голову, заглядывая в глаза матери. — Мам? — Нет. — тихо сказала Вика. — Это был не он. В этот раз он сам был пешкой. Как и многие другие. — Как ты? — Как я. — Ты была в той игре? — Да. — голос Вики дрогнул. — Я была игроком. И… потом меня сделали боссом. Против моей воли, но чтобы спасти мою жизнь. Саша молчала. Обдумывала. — Ты поэтому работаешь на МООФ? Потому что они пообещали не трогать тебя? — И тебя. — И меня. В комнате повисла тишина. Где-то на улице залаяла собака. Где-то далеко, у Невы, прогудел катер. — Мам, а он живой? Моргарт? Где он сейчас? — Не знаю. — ответила Вика. — Я не видела его много лет. — Ты бы хотела его увидеть? Вика долго не отвечала. Так долго, что Саша уже решила — мать уснула. Но потом она услышала тихое: — Не знаю. И в этом «не знаю» было столько боли и тоски, что девочка не стала задавать больше вопросов. Она просто прижалась крепче и закрыла глаза. — Спокойной ночи, мам. — Спокойной ночи, Шур.

***

Ей снились крики. Не те крики, что она слышала каждый день на улицах — отрывистые, злые, быстрые. Эти крики были другими. Долгими. Полными ужаса и безнадёжности. — Папа! Мама! — голос Вики — та, что во сне, та, которой было семнадцать, — разрывал тишину. — Пожалуйста, простите! Она пыталась пробиться сквозь стену огня. Но ноги не слушались, будто приросли к земле. — Вика, беги! — кричал отец, Фил, с окровавленным лицом. Его держали двое солдат в чёрной броне. — Спасайся! — Я не брошу вас! — рыдала она. - Не в этот раз! Мать, Алиса, уже лежала на полу. Глаза открыты. Рука всё ещё сжимала меч, который она так и не успела вытащить. — Убейте их всех, — спокойный голос командира. — Никаких свидетелей. — НЕТ! Она проснулась с криком, вскочив на кровати. Всё тело трясло. Лоб и шея были влажными от пота. — Мам? — сонно пробормотала Саша, не открывая глаз. — Ты чего? — Ничего. — Вика заставила себя успокоиться. Глубокий вдох. Выдох. — Приснилось что-то. — Кошмар? — Кошмар, — она легла обратно, притянув дочь к себе. — Спи. Саша всхлипнула что-то неразборчивое и снова отключилась. А Вика лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, где тусклый свет фонаря рисовал причудливые тени. Взгляд ненадолго задержался на целительских тату на своих руках. Крики всё ещё звучали в ушах. Она знала, что они будут преследовать её всегда. Каждую ночь. Каждый час. Каждую минуту. Когда Саша снова задышала ровно, Вика осторожно высвободилась из-под одеяла. Прошла на кухню, налила в кружку воды. Руки дрожали. Она прислонилась к стене, закрыв глаза. Мышцы предательски болели. В голове всплыло другое воспоминание. Чёрно-белое, словно старая фотография. Одиннадцать лет назад. Питер, окраина. Старое кладбище, где хоронили ещё до Слияния. Вика шла по заросшей травой дорожке, прижимая к груди свёрток. Маленький, тёплый, живой. Саша. Два месяца от роду. — Тш-ш-ш, — шептала она, когда дочка начинала хныкать. — Сейчас, малышка. Сейчас мы попрощаемся с ними. Она знала, где именно их похоронили. Узнала от местных. Тела«мятежников» были похоронены вдоль границы кладбища. Но здесь, на этом кладбище, её дед Сергей когда-то купил участок для себя и он был рядом с могилами остальных. И Вика решила, что это место станет их общим памятником. Она положила цветы — искусственную вербену, единственное, что смогла достать. Села на холодную землю, привалившись спиной к покосившемуся камню. На нем были так — Я пришла попрощаться, — сказала она в тишину. — Не знаю, слышите вы меня или нет. Но я должна. Саша заворочалась в люльке — старой плетёной корзине, обитой тряпьём. Вика покачала её, не отрывая взгляда от могильной плиты. — Я поклялась, что выживу. И она выживет. Со мной или без меня. — она помолчала. — Но я хочу, чтобы вы знали. Я отомщу за вас. Не сейчас. Может, не скоро. Но я заставлю их ответить. Каждого, кто был в тот день в том доме. Я сделаю это ради вас. Ветер шелестел травой. Где-то вдалеке выла сирена — патруль МООФ. — Дедушка, — её голос дрогнул. — Ты всегда говорил, что у меня доброе сердце. Что я должна сохранить его, как бы мир ни пытался меня сломать. Я пытаюсь. Я правда пытаюсь. Но иногда мне кажется, что от сердца уже ничего не осталось. Только боль. Она заплакала. Беззвучно, чтобы не разбудить дочь. Слёзы текли по щекам, падая на сухую землю. — Я люблю вас. Я скучаю. Каждый день. Простившись, она поднялась. Взяла люльку. Уходя, обернулась. — МООФ ответят, — прошептала она. — Клянусь. Клянусь тебе, дедушка. Клянусь вам всем. И ушла, оставив позади могилы без тел.

***

Реальность вернулась с вибрацией на тумбочке. Вика вздрогнула, выныривая из воспоминаний. Коммуникатор. Пять утра. — Слушаю. — Ведьма, — голос в динамике был резким, хриплым. — Ты нам нужна. Она посмотрела на часы, потом на дверь спальни, за которой спала Саша. — Вы шутите? У меня выходной. — Ведьма, пиздуй сюда. Дело срочное. Полковник ждёт. — Твою мать... — прошептала она, но трубку не бросила. — Через сорок минут. — Двадцать. — Тридцать. — Двадцать пять. И не опаздывай. Связь оборвалась. Вика посидела несколько секунд, глядя в стену. Потом бесшумно встала, натянула свою одежду. Проверила оружие — два клинка, посох и меч-дробовик. На прощание заглянула в спальню. Саша спала, раскинувшись на кровати, подушка съехала на пол. Плюшевый волк лежал у неё под боком. — Прости, Шур, — прошептала Вика и вышла.

***

Саша проснулась от того, что солнце било прямо в глаза. Она потянулась, зевнула — и нащупала пустоту рядом. — Мам? — позвала она, хотя знала ответ. Тишина. На тумбочке — записка, вырванная из тетради в клетку: «Уехала по делам. Еда в холодильнике. Ключи — в замке изнутри, не забудь. Буду вечером. Целую, Мама.» Саша вздохнула. Взрослая, привычная усталость поселилась в её глазах на секунду — и исчезла, сменившись чем-то детским, почти беззаботным. — Каникулы! — сказала она сама себе и улыбнулась. Она встала, умылась ледяной водой из-под крана (горячую отключали уже третью неделю), наскоро перекусила вчерашней капустой с хлебом. Надела удобные штаны, футболку-обманку оверсайз, что всегда затягивалась на поясе и свою бандану, сунула в рюкзак бутылку воды, блокнот, пару монет и — гитару. Не обычную. Игровую, бардовскую гитару, способную творить маленькие чудеса. Моофы всегда считали бардов самым слабым классом, но многие барды творили чудеса. Но и были те, что вне закона. Она вышла на улицу. Летний Питер встретил её серым небом и тёплым ветром.

***

На Невском проспекте, у остатков старого фонтана, Саша нашла своё место. Акустика здесь была хорошая, а люди проходили чаще, чем в других районах. Она достала из рюкзака не только гитару, но и стопку бумаги — разноцветные квадратики, которые мать принесла с редких вылазок в заброшенных типографиях и канцелярских магазинов. Красные, синие, фиолетовые, жёлтые, зелёные. Каких только не было цветов в этой стопке. Саша разложила их перед собой, провела пальцами по струнам — тихо, пробуя звук — и начала. Сначала она просто играла. Легкую, текучую мелодию, что начала складывать бумагу. Быстро, ловко, привычно. Квадратик за квадратиком превращались в фигурки. Первой была сова. Бронзовая. Александра коснулась струн в нужном ритме, и бумажная птица вздрогнула. Зашевелила крыльями. А затем — взлетела, описав круг над головой Саши. Музыка изменилась — стала выше, светлее, как белые ночи Петербурга. Люди остановились. Кто-то из прохожих ахнул. Маленькая девочка захлопала в ладоши. Совёнок парил, и в его полёте можно было прочитать историю. Не словами — образами. Вот он вылупляется из яйца, вот учится летать, падает, поднимается снова. Вот находит свою добычу. Вот улетает в небо, оставляя за собой золотой след. — Вау, — прошептал мальчишка лет десяти, подбегая ближе. — Как ты это делаешь? — Музыка, — улыбнулась Саша. — И немного магии. Второй была лиса. Оранжевая. Пальцы забегали по струнам быстрее, мелодия стала игривой, с хитрецой. Бумажный зверёк ожил, пробежался по плечу Саши, спрыгнул на землю и закружился вокруг какого-то мужчины, который пытался что-то продать с лотка. Тот рассмеялся, когда лиса встала на задние лапы и изобразила, что крадёт у него яблоко. — Ой, проказница! — крикнул продавец. Лиса склонила голову набок, будто извиняясь, и вернулась к Саше. Третьим был заяц. Синий. Энергичная мелодия разлилась над площадью. Зайчик расправил бумажные ноги, встряхнул ушами — и пронёсся, скача по невидимой степи, поднимая лапками облака пыли. Он бежал к горизонту, к свободе, туда, где нет стен, нет патрулей, нет МООФ. Саша смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Это была её мечта — убежать. Далеко-далеко. Чтобы никто не знал, кто её мать. Чтобы никто не смотрел косо. Чтобы просто… жить. Четвёртой был волк. Серый. Тот, что с оторванным ухом, как у её плюшевого. Музыка стала ниже, грустнее, почти траурной. Волк стоял на скале и выл на луну. В его одиноком вое слышалась потеря, тоска по кому-то, кто ушёл навсегда. Кто-то из взрослых вытер глаза. Девочка, стоявшая рядом с матерью, заплакала. Саша коснулась струн, завершая историю. Волк обернулся, посмотрел прямо на неё — и в его бумажных глазах блеснула искра узнавания. А потом — пятый. Медведь. Бурый. Саша замерла на секунду, глядя на коричневый квадратик и зелёные бумажки. Самый сложный. Мелодия начала складывать медленно, почти небрежно, а потом взяла аккорд. Зелёные лесов приняли форму деревьев. Вдоль них косолапил бумажный мишка. Он родился в её звучании — маленький, нестрашный, почти игрушечный. . Музыка осталась спокойной, но веело каким-то величием. Как никак, ходил сам король леса. Затем деревья пропали. На земле остались стоять все пять фигурок. Затем, сова, лиса, заяц, волк и медведь выстроились в круг и начали водить хоровод под веселую мелодию. Они взмыли в воздух и там продолжили свой танец круга. Вдруг них запархали белые голуби из бумаги. Маленькие дети, что стояли в первых рядах, раскрыв рот. Кто-то пищал от восторга. — Бумажные истории. — Саша улыбнулась.

***

Зверушки, попрощавшись, превратились обратно в обычную бумагу. Саша улыбнулась, поднимая её с ладони, и аккуратно спрятала в специальный кармашек рюкзака. Чехол для монет заметно потяжелел — сегодняшнее выступление удалось на славу. Она уже собиралась уходить, когда сзади раздался знакомый, противный голос. — О, смотрите-ка. Наша отличница устроила цирк. Саша обернулась. Трое. Старшеклассники из её школы. Кирилл — здоровенный, туповатый, с вечными красными глазами после дешёвой травы. Леша — худой, юркий, с крысиным лицом. И Света — высокая, с длинными чёрными волосами и вечно презрительным взглядом. Та самая Света, которая подлизывалась к Тане Милениной и считала Сашу выскочкой. — Чего надо? — спросила Саша спокойно, хотя внутри всё сжалось. — А то ты не знаешь. — паренёк подошёл ближе, нависая над ней. — Ты на экзаменах наших подставила. Прыткая очень. — Я сдавала честно. — Саша сделала шаг назад. — В отличие от некоторых. — Слышь, ты. — Леша ткнул её пальцем в плечо. — У тебя язык длинный. Надо бы укоротить. — Руки убери. — голос Саши стал тише и злее. — По-хорошему прошу. — А то что? — Света усмехнулась, скрестив руки на груди. — Мамочку позовёшь? Ах да, твоя мамочка — убийца, работает на МООФ. Ей не до тебя. Это была последняя капля. Саша не думала. Не анализировала. Просто размахнулась гитарой — тяжёлой, с массивным корпусом — и со всей силы ударила Кирюху по голове. Звук был глухой, мерзкий. Парень охнул, пошатнулся и рухнул на колени, схватившись за затылок. — Ты… — Лёша попятился, не ожидая такого. — Сумасшедшая! — взвизгнула Света. Но Саша уже не слушала. Она сунула руку в карман штанов, нащупала маленький металлический шарик — одну из своих самодельных бомб, вишнёвую. Дёрнула чеку, швырнула под ноги обидчикам. — Бежим! — крикнул Лёша, но было поздно. Бах! Клуб белого дыма заполнил пространство, густой, едкий, выедающий глаза. Визги, кашель, топот. Саша, уже знакомая с эффектом, просто отвернулась, натянула капюшон и побежала. Она выскочила из дыма, перескочила через лоток с овощами, обогнула патруль МООФ (благо, они отвлеклись на дым и крики) и нырнула в подворотню. Дальше — знакомая пожарная лестница, ржавая, с выломанными ступенями, но держалась ещё. Саша взлетела по ней за секунды, прыгнула на карниз, ухватилась за край крыши и подтянулась. Секунда — и она уже наверху. Город открылся перед ней во всей своей серой красе. Панельные многоэтажки, трубы заводов, чёрная лента Невы вдалеке. И патрульные дирижабли МООФ, медленно проплывающие над крышами. Саша перевела дыхание. Гитара — слава богу, крепкая — даже не треснула. Она провела пальцем по струнам: строй не сбился Внизу, в переулке, всё ещё суетились люди. — Пока, придурки! — крикнула она, перепрыгивая на соседнюю крышу. На прощание показала средний палец — пусть видят, если успели выбраться из дыма. Бег по крышам был её стихией. Саша знала каждый выступ, каждую вентиляционную шахту, каждую рекламную вывеску, по которой можно перебраться на другую сторону. Она бежала легко, перепрыгивая трёхметровые пролёты, не сбавляя скорости. Ветер свистел в ушах, развевал волосы с бирюзовой прядью. На секунду ей показалось, что она летит — свободная, быстрая, недосягаемая. Но в этот раз она не рассчитала. Край очередной крыши оказался скользким — старая черепица, покрытая мхом и птичьим помётом. Нога соскользнула. — Срань! Саша полетела вниз. Падение было коротким, но сердце успело уйти в пятки. Она приземлилась на кучу старых мешков в переулке — мягко, почти безболезненно, но грязно. Гитара — чудо из чудес — осталась цела: она успела прижать её к груди. — Фух, — выдохнула девочка, вставая и отряхиваясь. — Жива. Переулок был узким, тёмным, пахло мочой и прелыми листьями. Саша поправила лямку рюкзака, огляделась — и замерла. На стене, во всю высоту, красовалось граффити. Глаз. Большой, внимательный, нарисованный поверх красного флага. В зрачке вместо точки — значок в виде шестерёнки. Символ Реставраторов. Саша смотрела на него, и внутри неё поднималось что-то тёмное, тяжёлое. Те самые люди, которые хотели «вернуть прошлое». Которые убивали и взрывали, прикрываясь красивыми лозунгами. Которые, возможно, были причастны к смерти её отца. — Террористы чёртовы. — прошипела она, и её лицо исказилось от злости. Она подняла руку и показала граффити средний палец. Жест отчаяния и презрения. Бесполезный, но от этого не менее искренний. — Сашка! Она вздрогнула и обернулась. В дальнем конце переулка стояли Мира и компания. Все пятеро — запыхавшиеся, с блестящими глазами. — Ты чего тут? — Зоя подбежала первой, осматривая подругу. — Мы видели дым на площади. Думали, тебя пристрелили. — Жива. — буркнула Саша, опуская руку. — Кирюха с компанией докопались. Пришлось объяснять. — Гитарой по голове? — понимающе спросил Паша. — Ага. — Правильно. — хмыкнул Дима. — Давно пора. Мира перевела взгляд на граффити, нахмурилась. — Реставраторы, — сказала она с отвращением. — Мерзость. Мой отец говорил, что они хуже М.О.ОФ.. Те хотя бы знают, чего хотят. — Неважно. — Саша вздохнула, пряча руки в карманы. — Что там насчёт базара? Мы идём или нет? Друзья переглянулись с загадочными улыбками. — А то ты забыла. — Витя подмигнул. — У тебя же на днях день рождения был. Одиннадцать лет — всё-таки не шутка. Мы решили отметить как полагается. Саша на секунду растерялась. Она и правда забыла. В этом мире дни рождения были не праздником, а просто ещё одним днём, который нужно пережить. Но друзья помнили. — Мы весь день готовились. — добавил Паша. — Скинулись, короче. Хотели тебя сводить на базар, в тот самый подземный. Говорят, там сегодня какое-то представление будет. — И шоколад настоящий обещали, — мечтательно протянула Мира. — С орехами. Саша почувствовала, как внутри разливается тепло. Редкое, почти забытое чувство. Не потому что подарки или шоколад. А потому что они помнили. Потому что им было не всё равно. — Ну, если вы настаиваете, — сказала она, пряча улыбку. — Только без приключений. — С нами? — хором рассмеялись друзья. — Да ты шутишь! И они двинулись вперёд, оставив позади граффити с глазом и запах старого переулка. К подземному базару, где на несколько часов можно было забыть о МООФ, о Реставраторах, о школе и о драке на площади. Просто побыть детьми. Хотя бы в день рождения, когда тебе исполнилось одиннадцать.

***

Вход в базар находился в подвале заброшенного универмага. Нужно было пройти через чёрный ход, спуститься по ржавой лестнице на три пролёта вниз, минуя старую котельную, а потом — через дыру в стене, замаскированную старым шкафом. — Как вы это место нашли? — прошептала Саша, когда они пробирались в темноте. — Димон с Мирой знают одного парня, тот знает другого парня. — усмехнулся Паша. — Короче, сарафанное радио. В конце коридора горел свет. Не тот, жёлтый и больной, от лампочек МООФ, а мягкий, разноцветный — от старых гирлянд, свечей и светящихся кристаллов. И там была жизнь. Подземный зал, когда-то бывший бомбоубежищем, теперь превратился в маленький город. Лавки с оружием, артефактами, едой. Сцена, где какой-то бард в потрёпанном плаще играл на лютне. Столики, за которыми сидели игроки, NPC, а иногда и настоящие боссы — мини, конечно, не финальные. Здесь пахло жареным мясом, дешёвым табаком и свободой. — Офигеть. — выдохнул Дима, хотя он здесь уже был. — Не то слово. — Мира схватила Сашу за руку и потащила вперёд. — Пойдём, я покажу тебе лавку с украшениями. Там такие серьги! Саша вертела головой, стараясь запомнить каждую деталь. Здесь были дети — много детей. Кто-то торговал, кто-то играл, кто-то просто сидел и слушал музыку. Взрослые смотрели на них с улыбками — не теми, жёсткими, напряжёнными, что наверху, а настоящими, усталыми, но тёплыми. — Как будто в другой мир попали. — сказала Зоя. — Так и есть. — ответил Пашка. — Здесь МООФ не властны. Они бродили между рядами, разглядывая товары. Саша купила себе новый медиатор — с алым рисунком дракона. Зоя — пару серёжек с маленькими кристаллами. Дима — старый журнал комиксов про Супермена («Редкость, говорят, из прошлого мира»). Пашка — брелок с черепом и надписью «Дети Энвелла». Мира выбрала себе нож — маленький, изогнутый, с рукоятью из чёрного дерева. Витя долго спорил с продавцом о качестве какого-то артефакта, но в итоге не купил ничего — сказал, что «переплачивать за хлам не намерен». А потом они наткнулись на угол, где сидели старые NPC — те, кто помнил Энвелл. Один из них, дряхлый старик с зелёной кожей (бывший целитель), рассказывал детям историю. — Это было давно, — говорил он хриплым голосом. — До Слияния, до МООФ, до всего. Был мир. И была игра. «Герои Энвелла». И были в той игре герои. Настоящие. Те, кто сражался не за власть, не за деньги, а за тех, кого любили. Ребята смеялись. Они вышли на главную площадь базара. Здесь было просторнее — высокие своды, старые колонны, и в центре — импровизированная сцена, на которой сейчас никто не выступал. — Давайте здесь. — сказала Мира, указывая на свободное место. — Саша, сыграй что-нибудь. — Да ладно, — смутилась та. — Тут же профессионалы есть. Вон бард на сцене, его все слушают. — Ему сто лет в обед! — отмахнулся Пашка. — А ты лучше. — Я бард. — напомнила Саша. — Самый слабый класс, по мнению МООФ. — А нам плевать! — твёрдо сказала Зоя. — Ты — сильная. Одна из самых сильных бардов, кого мы знаем. — Единственная, кого мы знаем. — поправил Витя. — Но это не отменяет факта. — И потом, — Дима скрестил руки на груди. — Это твой день рождения, хоть и прошедший. Ты имеешь право. Саша посмотрела на друзей. Мира — серьёзная, с ножом на поясе. Зоя — улыбчивая, с двумя косами. Пашка — вечно с разбитыми костяшками. Витя — с очками, которые он поправлял каждый раз, когда волновался. Дима — коренастый, лысоватый, с цепким взглядом. — Ладно, — она достала гитару. — Но если что — это вы виноваты. Она нашла свободное место, села на старый ящик, положила гитару на колени. Провела пальцами по струнам — мягко, пробуя звук. Вокруг начали собираться люди — не так много, как у профессионалов, но достаточно, чтобы стало волнительно. Саша закрыла глаза. И заиграла. Мелодия была старой, почти забытой. «House of the Rising Sun». Её часто играют по одному из радио. Саша запомнила эти аккорды навсегда. Она запела тихо, почти шёпотом, но голос окреп с каждым словом: There is a house in New Orleans They call the Rising Sun And it's been the ruin of many a poor boy And God, I know, cause I'm one Пальцы бежали по струнам. Мелодия лилась тягуче, грустно, но с какой-то скрытой силой. И вдруг началось волшебство. Из-под земли, из трещин в бетонном полу, из щелей между плитами начали пробиваться ростки. Маленькие, хрупкие, зелёные. Они росли на глазах, превращаясь в цветы. Ромашки, васильки, маки — живые, настоящие, яркие. Люди ахнули. Кто-то отступил, кто-то, наоборот, подошёл ближе. И не только цветы. Старый, прогнивший ящик, на котором сидела Саша, начал меняться. Древесина светлела, трещины затягивались, гниль исчезала, будто её никогда и не было. Засохший букет в вазе на соседнем столике ожил, расправил лепестки. Потрескавшаяся краска на колоннах стала свежей. Даже воздух вокруг наполнился чем-то сладким, живым, забытым. My mother, was a tailor She sewed my new blue jeans My father was a gambling man Down in New Orleans Now the only thing a gambler needs Is a suitcase and a trunk And the only time that he’s satisfied Is when, he’s on, a drunk Саша пела, не открывая глаз. Она чувствовала музыку каждой клеткой. Чувствовала, как её энергия — её жизнь, её боль, её надежда — перетекает в звуки, а звуки оживляют всё вокруг. Люди замерли. Кто-то плакал. Кто-то улыбался. Один старый NPC опустился на колени, протягивая руки к ожившим цветам. Oh mother, tell your children Not to do what I have done Spend your lives in sin and misery In the House of the Rising Sun In the House of the Rising Sun Когда песня закончилась, тишина затянулась на несколько секунд. А потом грянул шквал аплодисментов. Саша открыла глаза. Щёки горели, дыхание сбилось, но внутри было тепло. Очень тепло. Друзья окружили её. Зоя первой бросилась обнимать, за ней Пашка, потом остальные. — Ты видела?! — кричал Паша. — Ты видела, что ты сделала?! — Цветы! — восхищалась Зоя. — Настоящие цветы! — Ящик новый стал. — констатировал Витя, осматривая его. — Древесина дубовая. Раньше сосна была. Это... это невозможно. — Возможно. — возразил Дима. — Мы же видели. Мира не говорила. Она просто смотрела на Сашу с выражением, которое сложно было описать. Гордость? Уважение? Любовь? — Молодец. — сказала наконец. — Знала, что сможешь. Саша перевела дух, убирая гитару. — Сама не знаю, как это вышло. Просто... я играла от сердца, что ли. Вложила всю себя. — Так всегда надо играть! — заметил Витя. — В том-то и дело. В школе МООФ учат по-другому. Чётко, технично, без эмоций. А я... я не могу без эмоций. Моя музыка мертва без них. — Теперь понятно, почему ты лучшая. — улыбнулась Зоя. — Я не лучшая, — Саша покачала головой. — Я просто... другая. — До сих пор понять не могу, откуда ты так умеешь? — спросил Паша, присаживаясь рядом. Саша задумалась. Провела пальцами по струнам — тихо, едва слышно. — Сама не знаю. Мне кажется, всё дело в моей энергии, когда я играю. От сердца, так сказать. Мама говорит, что это дар. А дядь Юра говорит, что это талант, который нужно развивать. Я не знаю. Я просто... чувствую. И делаю. — Удивительная ты, Саша. — сказала Мира. — Странная, упрямая, иногда невыносимая. Но удивительная. — Это комплимент? — усмехнулась Саша. — Самый лучший, который я могу дать. Они засмеялись. Люди вокруг ещё расходились, унося с собой ожившие цветы. Кто-то положил в чехол Саше несколько монет — больше, чем она заработала за всё утро на площади. — Пойдёмте, — сказала Зоя. — Нам пора, пока дядь Юра не забеспокоился. — А шоколад? — напомнил Пашка. — Обещали же! — Шоколад потом. — решила Мира. — Сначала выход. Они двинулись к выходу, перепрыгивая через лужи и обходя лотки. Саша обернулась на сцену, где уже выступал другой музыкант. Но её цветы всё ещё цвели — на полу, на столиках, в руках прохожих. Маленькое чудо посреди большого кошмара. — Как думаешь, — спросил Витя, поравнявшись с ней, — почему именно «House of the Rising Sun»? — Просто люблю эту песню. — ответила Саша. — Её часто по одному радио крутят. Я раньше не понимала слов. А теперь... теперь понимаю. — О чём она? — О том, что даже в самом тёмном месте можно найти свет. Витя кивнул, больше не спрашивая. Они вышли на поверхность. Питер встретил их привычным холодом, серым небом и далёкими выстрелами. Но Саша впервые за долгое время чувствовала — внутри неё тоже цветут цветы.

***

Штаб МООФ находился в здании бывшего ГУВД. Массивное, серое, с колючей проволокой по периметру и пулемётными гнёздами на крыше. Вика ненавидела это место. Каждый раз, переступая порог, она чувствовала себя псом, возвращающимся в конуру. Офицер проводил её в кабинет полковника на третьем этаже. Тарасов, как всегда, сидел за столом, дымя трубкой. Рядом с ним стоял мужчина в штатском — высокий, худой, с бледным лицом и живыми, цепкими глазами. Когда Вика вошла, полковник поднял голову и расплылся в улыбке — неприятной, хищной. — А вот и мой лучший «сотрудник»! — сказал он, делая воздушные кавычки пальцами. — Проходи, Ведьма, не стесняйся. Это полковник Громов из Москвы. У него для нас задание. Вика села на стул. Скрестила руки на груди. Лучший сотрудник. Цепной пёс. Для них она была всего лишь инструментом — острым, опасным, но инструментом. — Я слушаю. Тарасов выпустил клуб дыма в потолок, наслаждаясь паузой. — Ну, кто или что моя цель? — спросила Вика, когда молчание затянулось. Громов достал планшет, повернул к ней экраном. На нём — запись. Знакомая локация — старые склады в Ленинградской области. Рота солдат МООФ. А потом — дым, взрывы, и одна фигура. Высокая, в чёрном плаще. Тело невозможно было разглядеть, но нереально высокое. И знакомые до боли, до холодного пота лазурные глаза. — Моргарт. — произнёс Громов. По телу Вики пробежали мурашки. Она смотрела на экран, не в силах отвести взгляд. Мужчина, которого она когда-то знала, в одиночку разносил целый отряд. Его лицо — осунувшееся, измождённое, но с той же стальной волей. — Он был замечен в Ленинградской области, — добавил Тарасов. — Недалеко от старой базы. Разнёс наш отряд в Краснокаменске. Пятьдесят два бойца — в реанимации. Восемь — в морге. Вика молчала. Внутри неё всё перевернулось. Но не от страха. Не от ненависти. От воспоминаний. Она смотрела на застывшее лицо Моргарта на экране. — Что вам нужно от меня? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы хотим, чтобы ты выследила его и привела сюда. — Громов отложил планшет. — Ты — единственная, кто на это способен. Кто знает, как он мыслит. Вика горько усмехнулась про себя. Они даже не представляют, насколько хорошо она его знает. — Я не знаю, где он, — она посмотрела полковнику в глаза. — И понятия не имею, как его искать. И этот слух, что«все боссы игры знают друг друга» пиздеж. — Найдёшь, — отрезал Тарасов. — Для этого тебе дадут лучших оперативников, ресурсы, оружие. Всё, что попросишь. — А если откажусь? Тарасов усмехнулся. Дым от трубки заклубился к потолку. — Не откажешься, Ведьма. Иначе... Пострадает твоя дочь. Тебе напомнить условия нашего договора? Вика вскочила. Глаза вспыхнули алым. — Только попробуйте тронуть мою дочь. — Мы не тронем, — спокойно сказал Громов. — Если ты поможешь нам. Справишься с заданием — и мы дадим тебе и твоему ребёнку новый статус. Больше не цепной пёс. Человек. С документами, жильём, пенсией. Уедете из Питера куда захотите. Начнёте новую жизнь. Вика замерла. Новая жизнь. Без МООФ. Без крови. Без страха за каждый вздох Саши. Но какой ценой? Женщина снова посмотрела на силуэт Финального босса. Она никогда не была с ним близка. Они встречались всего несколько раз, когда она была ребёнком. Он был врагом её семьи. Тем, кого её родители боялись и ненавидели. А теперь ей предлагали охотиться на него. И она предала его. Не тогда — сейчас. Сейчас, когда соглашалась. Но что ей оставалось делать? Саша. Её дочь. Её свет. Единственное, ради чего она продолжала дышать. — Хорошо. — сказала она, и эти слова обожгли горло, как кислота. — Я согласна. — Прекрасно. — ответил Громов. — Все солдаты в городе будут в полной боевой готовности. Оперативные группы из других городов так же в режиме ожидания, если он объявится и на их территории. А ты веди себя хорошо, Ведьма. И не вздумай сбежать. Мы следим за тобой. И за твоей девочкой. Вика не ответила. Она вышла, даже не попрощавшись. В коридоре она прислонилась к стене, закрыла глаза. В груди разрывалось что-то живое, настоящее — то, что она пыталась убить в себе годами. Она не плакала. Слёзы кончились давно. Женщина стояла на коленях в грязном переулке и не знала, плакать ей или смеяться. Она согласилась охотиться на того, которого почти не знала. Потому что у неё не было выбора. Потому что так надо было, чтобы выжить. Она просто пошла домой — к дочери, которая ждала её с новостями о бумажных зверушках, о подземном базаре, о лете. К маленькой девочке, которая всё ещё верила в чудеса. И клятве, которую она дала на могиле деда. «МООФ ответят. Рано или поздно». Возможно, эта охота станет началом их конца в Петербурге.

***

Уже был поздний вечер. Саша сидела на полу в своей комнате, разложив вокруг себя листы бумаги, цветные карандаши и несколько маленьких металлических коробочек. В комнате пахло графитом, старым клеем и чем-то сладковатым — остатками самодельного взрывчатого вещества, которое она аккуратно дозировала в крошечные контейнеры. Мать не одобряла её увлечение. «Слишком опасно», — говорила Вика. «Слишком заметно», — добавляла, когда Саша случайно подорвала старый холодильник на общей кухне. Но Саша продолжала. Это было её хобби, её способ контроля над миром, который вечно пытался её раздавить. Закончив с очередной бомбочкой (маленькой, размером с вишню, но с достаточной мощностью, чтобы вырубить взрослого мужчину), она отложила её в сторону и взялась за рисунок. На листе бумаги возникал дракон. Настоящий. С чешуёй, переливающейся алым и золотым, с глазами, горящими лазурным огнём. Она рисовала его по памяти, хотя никогда не видела живого дракона. Просто представляла. — Красивый. — сказала она сама себе, откладывая карандаш. Потом взяла гитару. Перебрала струны — тихо, чтобы не тревожить соседей. Сыграла «Пачку сигарет», потом «Golden». На подоконнике сидел бумажный дракон — тот самый, алый. Она погладила его пальцем. — Мама скоро придёт. — сказала она ему. — Приготовим ужин? Дракон, конечно, не ответил. Но Саша всё равно улыбнулась. Её взгляд упал на маленький бумажный колпак, висевший на углу зеркала. Остаток того вечера. Мать, как всегда, не забыла. Даже в этом аду, даже когда весь мир рушился, Вика находила силы сделать этот день особенным. Несколько дней назад, когда Саша вернулась с прогулки, в квартире пахло жареным мясом — редкость по нынешним временам. На столе стоял самодельный торт из хлебных крошек, какао и тертых сухофруктов, украшенный одиннадцатью свечами из переплавленного воска. Мать достала старую колонку, единственную, что работала без перебоев, и включила песни, которые Саша любила. Танцевали в гостиной под треск статики и далекие выстрелы за окном. Вика подарила ей новый медиатор — вырезанный вручную из старой пластиковой карты, с гравировкой в виде дракона. — С днём рождения, Шурик. — сказала она, целуя дочь в макушку. — Ты — моё всё. Саша тогда не заплакала, но сейчас, вспоминая, почувствовала, как защипало в носу. Она никогда не была одна. Даже когда мир пытался её сломать. «Спасибо, мам», — мысленно сказала она и улыбнулась. В этот момент, на улице были слышны выстрелы и звуки драки. Но Черных уже давно привыкла к этому. Пока за входной дверью, она не услышала, что кто-то скребётся. Блондинка резко взяла в руку свой ножа-бабочку.

***

Кладбище встретило Вику тишиной. Не той мёртвой, что бывает в склепах, а той живой, что бывает только на погостах — с шелестом травы, шорохом листьев и далёким птичьим пением. Она шла по знакомой дорожке, не глядя под ноги. Знала каждый камень, каждую трещину в асфальте. Сколько раз женщина была здесь за одиннадцать лет? Сотни. Тысячи. Могила деда Сергея — в центре, с покосившимся крестом и настоящими цветами, за которыми она меняла каждый месяц. Рядом — импровизированные памятники тем, чьих могил она так и не нашла. Отцу. Матери. Дяде Вику. Тёте Вале. Всем. Вика опустилась на колени, провела рукой по холодному камню. — Здравствуйте. — сказала она тихо. — Я снова к вам. Ветер качнул верхушки деревьев. Где-то вдалеке каркнула мутировавшая ворона. — Они хотят, чтобы я охотилась на него. — она говорила, не поднимая глаз. — На Моргарта. Предложили сделку. Помогу им — и мы с Сашей станем свободными. Настоящими людьми. С документами, новой жизнью. Свободными от сделки с ними. Женщина помолчала. — Я согласилась. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. — Я не знаю, правильно ли это? — продолжила она. — Может, вы бы меня осудили. Может, поняли. Но я не могу рисковать Сашей. Только не ею. Она подняла глаза на крест. — Дедушка, ты всегда говорил, что у меня доброе сердце. Но что делать, если доброта — это роскошь, которую я не могу себе позволить? Что делать, если единственный способ защитить дочь — стать чудовищем? Кладбище молчало. И Вика была благодарна ему за это. — Я не хочу его убивать. — призналась она шёпотом. — Я против него ничего не имею. Он… он был другим. Он понимал меня. А я его. Мы оба знали правду. Мы оба были жертвами. Она сжала кулаки. — Но если я откажусь, они убьют Сашу. Или сделают с ней то же, что сделали со мной. А я не переживу этого. Не переживу. Она заплакала. Беззвучно, как всегда. Слёзы текли по щекам, падая на сухую землю. — Простите меня. Пожалуйста, простите. Мне очень вас не хватает. Она не знала, сколько просидела так. Минуту. Час. Время потеряло смысл. Зазвонил коммуникатор. Вика вздрогнула, вытерла лицо рукавом и ответила. — Мам! — голос Саши был взволнованным, почти паническим. — Скорее сюда! Тут какой-то мужчина. Он без сознания и тяжело ранен. — Что? Где? — Вика вскочила на ноги. — У нас дома. На пороге. Я открыла дверь, а он… Мам, он весь в крови. Я не знаю, что делать! — Ничего не трогай! — крикнула Вика, уже бегом направляясь к выходу с кладбища. — Я сейчас буду. Она бежала, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле. В голове пульсировала одна мысль: «Только бы с Сашей было всё в порядке. Только бы она была цела».

***

Вика влетела в квартиру, не заперев за собой дверь. Саша стояла в коридоре, бледная, с перепуганными глазами, и указывала в сторону гостиной. — Там. — сказала она тихо. — Я его немного перетянула, но он всё равно теряет кровь. Вика прошла в комнату и замерла. На диване лежал мужчина. На вид около сорока, но трудно было сказать точно — лицо было осунувшимся и бледным. Пепельные волосы, собранные в небрежный хвост, разметались по подушке. Короткая, аккуратно подстриженная борода такого же пепельного оттенка обрамляла впалые щёки и заострённый подбородок. На лице был шрам, что пересекал правый глаз с бровью. Всем этим он напоминал Геральта из«Ведьмака». Он был высоким, даже лёжа это было заметно. И под чёрной, прожжённой в нескольких местах одеждой угадывалось сильное, тренированное тело. Не массивное, не перекачанное — скорее атлетичное, сухое, с чёткими, рельефными мышцами, которые проступили бы, сними кто-то с него эту грязную, пропитанную кровью куртку. Мускулатура присутствовала, но она не была гипертрофированной — каждое движение такого тела было бы быстрым, точным, смертоносным. Тело убийцы. Тело воина. Тело того, кто привык полагаться только на себя. Саша уже успела перевязать ему плечо и бок, но повязки быстро пропитывались тёмной, почти чёрной жидкостью. — Помоги мне. — сказала Вика, подходя к дивану. Вдвоём они аккуратно затащили мужчину глубже, уложили поудобнее. Вика взяла его за руку, чтобы проверить пульс — и замерла. Ногти на руках были чёрными. Не грязными — чёрными, как уголь. Крашенными или нет - трудно было сказать. «Гомик что-ли какой-то?» - подумала Виктория. Она задернула рукав его куртки и отшатнулась. Татуировки. С узорами целителей. И браслет на запястье — не настоящий, нарисованный. Вика узнала бы их из тысячи. Даже спустя двадцать лет. — Быть того не может. — прошептала она. Она метнулась к сумке, которую Саша поставила у двери. Старая, потрёпанная, с чёрными потёками. Вика расстегнула молнию и засунула руку внутрь. Пальцы наткнулись на холодный металл. Она вытащила скипетр — тот самый, который она помнила с детства. Верхушка была в виде головы Финального Босса. Её руки задрожали, и она с ужасом отбросила артефакт в сторону. Металл глухо стукнулся о стену. — Мам, что с тобой? — Саша смотрела на неё расширенными глазами. — Ты его знаешь? Вика не ответила. В её голове проносились обрывки мыслей, воспоминаний, страхов. Она смотрела на мужчину на диване и не могла поверить. Не хотела верить. Но факты были неумолимы. — Саша, иди в свою комнату. — голос Вики был тихим, но в нём чувствовалась сталь. — Но мам… — Я сказала, иди в комнату. — Вика повернулась к дочери. В её глазах не было злости — только усталость и что-то ещё, что Саша не смогла прочитать. — И не выходи, пока я не скажу. Саша послушно кивнула. Она знала этот тон — спорить бесполезно. Девочка вышла, плотно закрыв за собой дверь. Вика осталась в гостиной одна. Она смотрела на мужчину на диване. На его бледное лицо, на чёрные ногти, на татуировки. На пепельные волосы, в которых не было ни седины — магия и код не старела. Моргарт. Её старый знакомый. Её враг? Её союзник? Её… Она не знала, кем он был для неё сейчас. Вика опустилась на стул напротив дивана, закрыла лицо руками. — Блять... — прошептала она. Перед глазами пронёсся отрывок прошлого. Их первая встреча. Глубокой ночью Вика проникла в локацию «Тронный зал» — последнюю крепость Моргарта. Место выглядело, как гибрид лаборатории и тронного зала. Повсюду тянулись провода — толстые чёрные кабели змеились по полу, уходили в стены, свисали с потолка пучками оголённых жил. Между ними возвышались железные платформы на гидравлических опорах, мерцающие панели с непонятными символами и ряды серверов с мигающими диодами. В воздухе витал запах озона и металла, а где‑то вдалеке гудело мощное оборудование. В центре зала на возвышении стоял трон Моргарта — конструкция из чёрного металла, оплетённая проводами, с десятком разъёмов по бокам. Но самого хозяина локации на нём не было. Вика остановилась в центре зала, огляделась. Тишину нарушало только гудение серверов и потрескивание статического электричества. Девочка достала свой посох — тонкий, с кристаллом на вершине, переливающимся мягким красным светом. Дважды ударила им в пол — звук получился чёткий, уверенный, словно вызов. Затем убрала посох за спину и встала прямо, сложив руки перед собой. Её поза была спокойной, но собранной — ни тени страха, ни попытки казаться сильнее, чем она есть. Шаги мужчины отозвались эхом — тяжёлые, размеренные. Он появился из‑за массивной стойки с проводами, высокий, с четырьмя руками, в плаще, который струился за ним, как дым. Его бирюзовые глаза без зрачков остановились на Вике. Провода за его спиной слегка подрагивали, будто реагируя на присутствие чужака. — Боишься? — его голос звучал холодно, почти механически, но с ноткой любопытства. — Нет. — ровно ответила Вика, глядя ему прямо в глаза. Её голос не дрогнул, но и не звучал вызывающе. — Я пришла не драться, а поговорить. — Неожиданно. — он сделал шаг вперёд, изучая её. — Обычно дети при виде меня хватаются за оружие или бегут. Говори. — Почему ты не напал на нас до прихода наших родителей? У тебя же были все шансы. Моргарт усмехнулся — без радости, скорее иронично. Его взгляд скользнул по проводам, которые вдруг замерцали чуть ярче, словно отражая его настроение. — Шансы? Да, они были. Но победа, добытая так легко… бессмысленна. Мне нужны достойные противники, а не беспомощные новички. — То есть мы становимся достойными? — Вика чуть приподняла брови, сохраняя спокойствие. — Вы учитесь. Развиваетесь. С каждым разом всё сложнее. Это… развлекает меня. Он сделал шаг ближе, и провода на стене позади него зашевелились, будто живые. Вика невольно проследила за ними взглядом, но не отступила. Её руки остались на месте — ни жеста защиты, ни попытки достать посох. — Я знаю твою историю, Моргарт. — сказала она ровным, спокойным голосом. — Ты был создан как финальный босс. Тебя не спрашивали, хочешь ли ты быть злодеем. Тебя просто поставили в эти рамки. Он замер. В его глазах мелькнуло что‑то новое — не угроза, а скорее удивление. Провода вокруг трона замерли, затем медленно расслабились. — И что с того? Меня создали для этой роли. Я следую правилам игры. — Но правила можно менять. — так же ровно продолжила Вика. — Или хотя бы выбирать, как их исполнять. Ты мог бы использовать свою силу не для разрушения, а для чего‑то другого. — Для чего? — он слегка наклонил голову. — Помогать? Создавать? Это не моя функция. — А что, если это станет твоей функцией? — Вика не улыбнулась, но в её взгляде появилось что‑то тёплое, почти мягкое. — Что, если ты сам решишь, кем быть? Не тем, кого создали, а тем, кем хочешь стать? Её слова прозвучали не как вызов и не как попытка манипулировать — просто как констатация факта, в который она искренне верила. Моргарт помолчал, изучая её взглядом. В бирюзовом свечении его глаз что‑то мелькнуло — интерес, возможно, даже уважение. Провода на стене за его спиной снова зашевелились, но уже медленнее, плавнее. — Ты не похожа на других детей. — произнёс он наконец. — Слишком умная. Слишком серьёзная. — Мне приходится. — она пожала плечами. — Мир вокруг сложный. И ты тоже. Я не думаю, что ты злодей. Просто ты пока не нашёл другого пути. — Возможно, ты ошибаешься. — его улыбка стала чуть менее пугающей. — Возможно. Но я всё‑таки скажу: я верю, что ты можешь быть другим. Она произнесла это без пафоса, без улыбки — просто как очевидное утверждение. Но в её тоне не было ни капли сомнения. Он сделал шаг назад, и провода вокруг трона медленно опустились, словно успокаиваясь. — Забавная ты, Вика. Посмотрим, что будет дальше. Экран мигнул, и она оказалась в своей комнате. Ноутбук погас. Вика откинулась на подушку, задумчиво глядя в потолок. Где‑то глубоко внутри она знала: эта встреча что‑то изменила. Женщина вернулась в реальность. И правда, которую она знала. Только она. Моргарт не был виноват в Слиянии. Он был таким же — пешкой, жертвой, тем, кого сломали и сделали чудовищем. А теперь он лежал перед ней, раненый, без сознания, и ждал — сам того не зная — её решения. Вика подняла голову, посмотрела на его неподвижное лицо. Потом перевела взгляд на дверь, за которой ждала Саша. Черных тяжело вздохнула. И приняла решение. Какое — не знал никто. Ни Саша, прижавшаяся к двери в надежде услышать хоть что-то. Ни Моргарт, лежащий без сознания. Ни МООФ, которые уже искали свою жертву. Только Вика. Она встала, подошла к аптечке, достала бинты, антисептик, обезболивающее. Начала перевязывать его раны заново — профессионально, тщательно, так, как умела только она. — Давно не виделись... - пробормотала женщина. Когда она закончила перевязку и убрала руки, ей показалось, что его дыхание стало ровнее. Вика отступила на шаг, посмотрела на свою работу. Потом на дверь, за которой ждала Саша. Что она скажет дочери? Как объяснит, кто этот человек?«Это твой отец» — нет, неправда. «Это мой старый друг», — тоже неправда. «Это чудовище, которое я должна убить», — и это неправда. Правда была сложнее. И страшнее. Она не позвала дочь. Не объяснила, кто этот человек. Не сказала, что будет дальше. Женщина просто села на стул напротив дивана, положила руки на колени и застыла в ожидании, держа при себе меч-дробовик, что когда-то принадлежал её дедушке. Тишина в комнате стала тяжёлой, как свинец. Только тиканье старых часов на стене отсчитывало секунды до того момента, когда всё изменится. Или уже изменилось.