Рыцари тоже умеют любить

Лондонский февраль выдался особенно злым: снег валил хлопьями, ветер нёс колючие иглы, а улицы превращались в серую кашу из грязи и копоти. Но в зале для приёмов герцога Кларендона всё сияло: хрустальные люстры отбрасывали тысячи искр, камины пылали, дамы в бархате и шёлке кружились под музыку струнного квартета, а джентльмены в чёрном и алом, вино держали в руках с такой важностью, будто это был их титул. Минхо стоял у колонны, чуть в стороне от общего движения. На нём был тёмно-синий фрак с серебряной вышивкой — строгий, почти траурный. Он не танцевал. Не улыбался. Просто смотрел, как мир кружится вокруг него, и чувствовал себя чужим в этом вихре. Ральфина появилась неожиданно — словно вышла из толпы специально, чтобы найти его. Платье цвета слоновой кости с лиловыми лентами, волосы уложены высоко, но несколько локонов нарочно выпущены, чтобы падать на шею. Она выглядела как всегда безупречно — и как всегда чуть устало. Следом, в стороне, стояла её матушка, общаясь с другими дамами, но поглядывая на дочь. — Ваше Высочество, — она сделала лёгкий реверанс, но без театральности. — Вы опять прячетесь? Минхо невольно улыбнулся — уголком губ, почти против воли. — Не прячусь. Наблюдаю. — За кем? — она встала рядом, тоже глядя в зал. — За кем-то конкретным? — За всеми. И ни за кем. Ральфина чуть наклонила голову. — Вы сегодня особенно задумчивы. Что-то тревожит вас? Он вздрогнул — едва заметно, но она заметила. — Тревожит так тревожит… — Минхо отвёл взгляд. — Но не ваша то проблема, леди. Не беспокойтесь. Она и не стала настаивать. Просто стояла рядом и молчала — так же, как он. Это молчание было удобным. Не требовало слов, не давило. — Я сегодня играла новую сонату, — сказала она вдруг. — Шопен. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Знаете? — Знаю, — Минхо кивнул. — Он… как будто рассказывает что-то, но никто не слушает, а он в е подорожает то затихает то снова.. — Да, — она улыбнулась — тихо, почти грустно. — Я играла его и думала: вот бы уехать куда-нибудь, где никто не ждёт, что ты будешь играть именно то, что от тебя ждут. Где можно просто сесть за арфу и играть то, что чувствуешь. Без аплодисментов. Без оценок. Или наоборот — даже выступать для разных людей. Минхо повернулся к ней. В её глазах было что-то новое — не усталость от сезона, а тоска по чему-то большему. — Вы бы уехали? — Если бы могла — да, — ответила она без колебаний. — В Италию. Или в Вену. Или вообще куда глаза глядят. С арфой за спиной и без единого письма с гербом. Просто… жить. Играть. Смотреть на мир. Он смотрел на неё долго. Потом тихо сказал: — Я был в Вене. Там… воздух пахнет кофе и свежей бумагой. И музыка везде. Даже в переулках. Люди играют на улицах просто потому, что не могут не играть. Ральфина закрыла глаза на секунду — будто пыталась увидеть. — Расскажите. И он рассказал. О маленькой кофейне на Грабене, где за столиком сидел старик со скрипкой и играл Шуберта так, что прохожие останавливались и плакали. О том, как он сам однажды ночью вышел на мост через Дунай с этюдником и рисовал огни города, пока пальцы не замёрзли. О том, как однажды зашёл в собор Святого Стефана и услышал орган — и стоял, пока не кончилась служба, потому что не мог уйти. О запахе свежей краски в мастерских, о том, как свет падал на холсты так, что казалось — картины дышат. Ральфина слушала жадно. Глаза её блестели — не от слёз вовсе, а от какого-то внутреннего света. — Вы видели мир, — сказала она тихо, когда он замолчал. — А я… я только слышала о нём. Из книг. Из рассказов. Из музыки. Но никогда не дышала им. Минхо посмотрел на неё внимательно. — А вы бы хотели? — Хотела бы, — ответила она без колебаний. — Но я… воспитана иначе. Леди должна быть украшением. Должна нравиться. Должна выйти замуж. Должна родить наследников. Должна… — она запнулась. — Должна быть удобной, — драматично вздохнув, закатив глаза, она взяла бокал с шампанским у проходящего мимо слуги. — Как будто быть матерью — единственное интересное занятие. Он молчал. Потом тихо сказал: — Я тоже воспитан иначе. Наследник должен править. Должен жениться по расчёту. Должен продолжить династию. Должен… — он усмехнулся горько. — Должен быть идеальным. — А вы не идеальны? — Ральфина посмотрела на него сбоку. — Нет, — ответил он просто. — Я рисую. Играю. Путешествую. Злюсь на отца. Курю по ночам. И… скучаю по человеку, которого, возможно, уже никогда не увижу. Расспрашивать почти незнакомца — а тем более принца — о подробностях было бы неприлично. Вот Ральфина не спросила о ком это он. Просто стояла рядом. — Тогда мы оба — неудобные, — сказала она, пригубив шампанское. — И, кажется, это единственное, что у нас общего. Минхо улыбнулся — впервые за вечер искренне. — Может, этого и достаточно? — сперва сказал он, а подумав, добавил: — А как же музыка? У нас ведь тоже общее. — Может, — ответила она. — И да, музыка возможно тоже. Но ваша страсть — искусство. Когда вы говорили о рисовании… в вашем голосе было больше вдохновения, нежели когда о музыке. Вы прям со страстью говорили, с огнем, знаете.. — Наверняка вы правы. Всё же рисую я чаще. Но музыка всё ещё то, что у нас есть общее, — улыбнулся он слегка. — К слову, Ваше Высочество! — вдруг резко, чуть громче сказала она, словно вспомнив что-то очень важное. — Вы видели ту часть в газете? Та, что с неизвестным автором? Ещё где-то в декабре по-моему написанная или в конце ноября… не помню. Минхо слегка приподнял бровь, удивившись упоминанию. — Вообще видел, но предпочёл бы не. Хотя тот отрывок должен был порадовать вас, не так ли? Вас расхвалил автор, — честно ответил он, слегка озорничая. — Лучше бы вовсе ничего не писали. И без того отлично жилось. Но уж лучше это, нежели то, что о вас написали, — ответила Ральфина, пригубив ещё шампанского, но получила взгляд матери на бокал и, вздохнув, поняв знак, отставила тот на ближайший стол. — После того наше поместье джентльмены навещали слишком часто. — Могу представить, — уголок губ приподнялся. — Но всё же уж лучше что-то позитивное, нежели… да, — не стал договаривать он, вздохнув. — Нежели внебрачный ребёнок? — хихикая спросила она задорно. — Или как вас там ещё назвали? Глупым? Да простит меня матушка — похотливым? Меня так повеселил фельетон, ведь у нас такого давно не было. Минхо покачал головой с улыбкой. — Да-да, это всё я. В собственной персоне. Уголки губ мисс Берри приподнялись. — Но всё же это такая глупость, я считаю. Фельетон тот выглядел скорее как какая-то обида на вас, нежели истинные слова, — рассуждала она себе. — Написать такие оскорбления о королевской персоне — какой-то высший уровень зависти. Или глупости. Да и время, когда статья вышла — конец сезона — самое неудачное, если этот кто-то хотел слухов и громкости. — Джисон так же говорил. И я согласен с ним и с вами, мисс, — вспомнил Минхо те деньки, а вспомнив и про Джисона — снова заскучал. — Джисон? — Мой рыцарь, — объяснился Минхо, вернувшись обратно к беседе, не давая негативным чувствам прорваться. Мой рыцарь, — подумал он снова, как назвал Джисона. Как же звучит всё же. Мой Рыцарь… — Тогда он тоже умён. — Бесспорно умён, — всё же начав летать в облаках, согласился Минхо с той же лёгкой улыбкой. Оркестр заиграл вальс. Ральфина посмотрела на него, почувствовав наступившую паузу, которую чем-то заполнить надо было бы. — Потанцуем может? Или вы не танцуете, а, Ваше Высочество? Минхо вернулся в реальность и протянул ей руку. — Танцую. Ещё как танцую, только если партнёр достойный. И они пошли в круг. — Мм, какая честь быть достойной, — озорно сказала Ральфина. Танец был лёгким. Разговора не было, просто движения да музыка. Миссис Берри, стоя в сторонке, радовалась по-матерински за дочь, танцующую с самим принцем, ещё и выглядящую не как в ранних танцах — заставленную — а расслабленную и довольную. Некоторые юные дебютантки, как и лорды, тоже смотрели заинтересованно или разочарованно-завистливо. Когда музыка закончилась, Ральфина сделала реверанс и тихо сказала: — Спасибо. За то, что не притворялись. — И вам спасибо, — ответил Минхо. — За то же самое. Она улыбнулась — тепло, по-настоящему, собираясь уйти. — Если когда-нибудь решите сбежать из этого всего… напишите мне. Я знаю пару хороших дорог в Италию, — шепнул ей Минхо. Она рассмеялась — тихо, удивлённо. — Обязательно. И они разошлись — каждый в свою сторону. Ральфину тут же подруги к себе утянули, начав расспрашивать. Принц же предпочёл закончить на этом вечер. Ещё не понимая, что своим танцем, беседой и таким уходом даёт большой повод слухам. Он ведь просто уходил с приятным чувством после хорошего разговора. Но у всего хорошего есть «но».

***

Что и следовало ожидать от слегка необдуманного поступка. Лондонская аристократия начала шептаться — шёпот от толпы, словно маленький ручей, стекающий в огромную реку, пополняя её. К концу февраля новость о том, что принц заинтересован в бриллианте сезона, была самой громкой. Принц, посетивший приём герцога Кларендона, говоривший неприлично долго с молодой дебютанткой, разделивший свой единственный танец за вечер с ней и покинувший поместье сразу после, словно всё, что он хотел, он сделал, больше никого ему и не надо — громкое заявление для слухов. Пару лет уже не было такого всплеска в конце февраля. Ведь в это время сезон всё ещё мёртв, в ожидании мартовско-апрельского кипиша. А сейчас все проснулись. Интерес принца к дочери виконта только подтвердил, как та хороша, вызвав ещё больший ажиотаж для девушки среди кавалеров. Лишь увидев последствия, она осознала, как глупо они поступили. И для себя она выбрала одно — больше никаких бесед с принцем, дабы только хуже не стало. Какая новость, но видя весь сюр, Минхо чётко решил себе то же самое. Он и вовсе не станет посещать вечера какие-либо, кроме тех, где он обязан присутствовать. И даже во всей суете, начавшейся, он всё ещё не забывал. Третий месяц без Джисона. Несмотря на все слухи, он старался жить механически: аудиенции, обязательные приёмы, доклады, улыбки, поклоны. Всё это стало фоном. Главное происходило внутри — там, где каждый день задавался один и тот же вопрос: жив ли он? Но всё же частично да — он привык. Пришлось. У него была миссис Харпер и брат, вечно пытавшиеся помочь. А ещё была миссис Морланд, с которой они выстроили однозначно хорошие отношения. Минхо желанно приходил к ней и слушал рассказы о Джисоне. Днём пришёл очередной отчёт. Офицер говорил быстро, почти скороговоркой: — Продвижение продолжается. Сэр Морланд лично ведёт перегруппировку на северном участке. Потери минимальны. Инициатива на нашей стороне. Минхо сидел неподвижно. Сердце стучало так сильно, что казалось — слышно в тишине зала. Жив. Он жив. Когда офицер ушёл, Минхо вышел тоже из кабинета короля и ушёл в свои покои. Он не радовался и не кричал. Просто сидел и смотрел в пустоту. Вечером уже с причиной — можно сказать, радостной мысли — он наведался в свою мастерскую. Там было холодно. Огонь в камине почти потух. Он подбросил дров, сел на пол перед картиной и медленно стянул полотно с неё — с той самой, ромашкового поля на закате. Первая, в которую он включил Джисона. Солнце золотило траву. Фигура спиной к зрителю — нагнувшаяся к цветам. Букет в руках. И ветер, который треплет тёмные волосы. Минхо смотрел долго. Потом улыбнулся — слабо, но искренне. — Вы даже не представляете, что здесь сейчас происходит. Были бы вы здесь — дразнили бы меня насчёт Ральфины? Или может… — говорил он тихо, замолчав, снова дав мыслям вернуться к своим чувствам. К тому, к чему он пришёл. К выводу. Что ему с ним сделать? Если бы они поменялись местами, и Джисон был тем, о ком ходили слухи с Ральфиной… Минхо знает, что бы чувствовал. Он уверен, что чувствовал бы то, что в книгах называют ревностью. Но неважно. Они в своих ролях. И он вовсе ничего не знает о мыслях Джисона о себе и гадать лишнего глупо. Даже если он это постоянно делает. Он сфокусировался обратно на картине да вспомнил о приятном — как Джисон нарвал ему тогда целый ворох ромашек. Как протягивал с этой своей дурацкой ухмылкой: «Вот вам ваше чудо прелестное — для атмосферы и здоровья». Глаза защипало слегка. Он потянулся к холсту — хотел прикоснуться к фигуре, но замер. В верхнем углу, за рамой, торчал уголок бумаги. Он точно туда ничего не клал. Минхо замер. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он осторожно приподнял холст. Перевернул его бережно. На обратной стороне деревянной рамы — маленький конверт. Прикреплён сургучной печатью с гербом королевской династии — маленьким, почти незаметным. Минхо ахнул удивлённо очень. — Откуда то ты тут взялось? Он сломал печать, и письмо упало на пол. Он поднял его и поднялся на ноги. Он прожигал письмо взглядом, шагая к подоконнику, присев на него. Больше пальцы поглаживали бумагу, побаиваясь его открыть. Может это быть то, о чём говорил Морланд? Сердце застучало только громче — и в интересе, и в переживании. Выдохнул решительно он, отогнул краешек конверта и достал лист внутри, развернув его. Почерк Джисона — тот же аккуратный, чуть наклонный, с длинными росчерками на «х» и «л», что и был на листе с датами о посещениях. Он начал читать.

Моему прелестному принцу,

Минхо,

Вы нашли его. Значит, либо я уже слишком долго отсутствую, либо вы искали — и это пугает меня больше всего. Я лишь надеюсь, что его не обнаружил никто иной. В противном случае… это было бы, по меньшей мере, неловко. Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз. Не знаю, где вы сейчас и с каким выражением читаете эти строки. Но если письмо в ваших руках — значит, я всё ещё имею право быть честным — хотя бы здесь. Я не умею говорить о себе вслух. Не так. Не вам. Потому что всякий раз, глядя на вас, я забываю нужные слова и вспоминаю те, которые произносить нельзя. Если только не дурачась с вами. Я всегда был человеком, идущим туда, где больно и опасно. Я называл это долгом, честью, необходимостью. Я говорил себе, что привык к мысли о смерти. Что она — просто тень за плечом, не более. Я верил в это. Почти. У меня нет ничего, что удерживало бы меня в этом мире, кроме матушки. И даже это я сумел доверить чужим рукам — на случай, если сам не вернусь. С таким багажом легко идти навстречу гибели. Легко не беречь себя. Легко считать, что жизнь — лишь служба, а тело — инструмент. Так было… пока не появились вы. Вы сделали то, чего не смогли сделать ни приказы, ни титулы, ни страх. Вы заставили меня задуматься о возвращении. Не о победе — а о том, чтобы выжить. Чтобы снова услышать, как вы раздражённо вздыхаете, как смеётесь не вовремя, как слишком долго задерживаете взгляд. Чтобы сидеть рядом и молчать, чувствуя, как в груди становится… спокойно. Это самое опасное из чувств. Я ловил себя на том, что ищу вас взглядом. Что запоминаю, как вы держите руки. Как меняется ваше лицо, когда вы уверены, что на вас никто не смотрит. И каждый раз говорил себе: перестань. И каждый раз — не мог. Я знаю, что это неправильно. Я знаю, что этому нет имени, которое можно произнести вслух без последствий. Не между нами. Не в этом мире. И потому мне страшно что писать, что чувствовать это тоже. И всё же я рыцарь, а мне свойственно бесстрашие. Поэтому вы и читаете это, поэтому я и чувствую, что чувствую. Я не знаю, замечали ли вы то, что замечал я. Не знаю, дрогнуло ли ваше сердце хоть раз так же, как моё. Или же всё это — лишь моя слабость, которую я позволил себе по глупости. Но если вы когда-нибудь чувствовали то же — знайте: вы стали причиной того, что я хочу жить. Не служить. Не умирать достойно. А жить. Чувствовать то, о чём вы так много читаете. Быть влюблённым, любить, желать чего-то в жизни. Желать возвращаться с самым горящим желанием. Я бы не хотел умереть и не испытать этого после того, как моё сердце так приятно стучало, когда вы опустили голову мне на плечо. И если судьба позволит мне вернуться — я не знаю, хватит ли у меня сил снова притворяться, будто вы для меня лишь принц. Может и хватит, если долг такой, но это точно чего бы моё сердце не хотело. Надеюсь, вы не плачете, пока читаете, как то делаю я, пока пишу.

Ваш Рыцарь,

Джисон.

Минхо дочитал со слезами текущими по щекам. Пальцы сжимали листочек бумаги. — Плохо вы меня знаете, Джисон, раз ожидаете моего спокойствия, — тихо прошептал Минхо, только громче всхлипнув, отложив письмо на подоконник рядом, вытирая рукавом слёзы. Он просто сидел и ревел. В тишине мастерской, один со своим творчеством и письмом, писанным тем, кто засел внутри, оккупировал часть и отказывался выйти. Тот случай, когда эмоций так много, что не хватает сил всё разобрать по полочкам, и всё выходит наружу просто плачем. Но главное — что это помогает почувствовать себя лучше. А оно и лучше. Всё лучше, что помогает. Понемногу, когда всё, что надо, вышло, он успокоился и снова потянулся к письму, смотря на строки, размытые из-за пелены в глазах. Он медленно поднёс письмо к губам. Поцеловал — осторожно, будто это живое, зажмурив глаза. И прошептал в пустоту мастерской: — Вы так же…? Ответа не было. Но он уже знал. Знал.