Рыцари тоже умеют любить

Пахло железом и спиртом. В первую секунду Джисон решил, что снова во сне — тот самый гул в ушах, белое небо над головой, хрип пламени в далёких бараках. Но звуки становились чётче: хлопанье холщовых занавесей, бормотание санитаров, лязг мисок. Он резко втянул воздух, сел — и из груди тут же вырвался сиплый стон: бок пронзило горячим клинком, будто штык заново вошёл в плоть. Перед глазами побежали искры; мир качнулся. Он снова увидел француза в метели — штык, входящий в него, холод металла, горячая кровь, стекающая по рёбрам. — Назад! — глухо скомандовал кто-то. — Назад, сэр Морланд, не вставайте! Чужие руки — твёрдые, грубые — прижали его к матрасу. Он моргнул, различая лица: лекарь с серыми усами, молодой адъютант, весь перемотанный бинтами на шее, и генерал Элдридж, стоящий чуть в тени, неподвижный, как вырезанная фигура. — Дышите ровно, сэр. Вы в госпитале при Селси. Двое суток были без сознания. Два дня? Мысли двинулись с трудом, будто вязли в сиропе. Первое, что вырвалось — не о себе. — Редут… французы… отошли от дамбы? Голос хрипел, но звучал твёрдо. Элдридж шагнул ближе. — Отброшены. Земля удержана. Мы укрепили позицию. — Кроу? — Джисон затруднился вдохнуть. — Лейтенант Кроу? На мгновение генерал отвёл взгляд. — Погиб, — тихо ответил он. — Пуля в сонную. Он успел подать сигнал. Мы обязаны ему и вам, сэр. Слова падали на него как камни: погиб, пуля, обязан. Он попытался сглотнуть — во рту горел привкус крови. — Сколько… сколько нас вернулось? — Достаточно, чтобы сказать — вы сделали невозможное. — Элдридж положил тяжёлую ладонь на покрывало. — Но пора отдыхать, Морланд. Мы отправим рапорт в столицу. Король должен знать. И, возможно, принять решение. Принять решение — холодное выражение. Он понял подтекст: его отпишут, как раненое оружие. — Решение — какое? О чём? — О том, где вы будете полезнее. — генерал посмотрел прямо. — С такими ранами — ни в седло, ни в атаку. Лекари говорят, ходить сможете, но о бое пока забудьте надолго. Джисон выдохнул. Впервые за долгое время в его груди просквозило чувство, похожее на облегчение — тонкое, виноватое. Значит, он жив; значит, ещё может увидеть мать. Увидеть его. Принца. Но другая часть — та, что привыкла к сапогам по грязи и запаху пороха — воспротивилась: бросить своих? оставить? Он закрыл глаза, чувствуя, как эта борьба наполняет его болью сильнее штыка. Дайте мне знать, Ваше Высочество… что делать теперь? — О нас не беспокойтесь, сэр. Мы справимся. Потихоньку будем дальше идти и выкуривать французов обратно на корабли к себе, — заговорил Элдридж после минуты молчания. — Иного кроме вашего отъезда быть не может, Морланд. Как бы ваша честь вам не твердила остаться. — А я беспокоюсь. Армия не большая. И все боятся… чёрт… рисковать, — ответил Джисон устало, держась за бок. Даже говоря, пронзает боль. Просто дышать тяжело. — С этим мы разберёмся, — перешёл он с формальностей. — Тебе надо оправиться. Как только двигаться сможешь спокойно, словно тебя и не ранили никогда, тогда возвращайся. Джисон всё ещё хотел сопротивляться. Даже когда сама жизнь ему даёт возможность быть в безопасности, быть с нуждающейся матерью, быть с тем, кто подарил новое чувство — он сомневается в принятии такого подарка. — Ладно, — кратко ответил он, закрыв глаза, словно Элдридж посмотрит с осуждением на него. — Когда отчёт отправили? — Два дня назад. Когда вас только в госпиталь привезли, — Элдридж взял табурет, поставив его у койки, и сел, не сводя взгляда с лица офицера. — Значит… не указали, что я очнулся? — Да. — Чёрт… — выдохнул Джисон разочарованно. Поставит там всех на уши. Будет ли принц переживать?

***

Зимой в дворцовом кабинете короля пахло сожжённым углём и мокрыми сапогами курьеров. Минхо не любил здесь находиться — его вечно здесь в тремор пускало от передвижений. Офицер в пыльном плаще держал перед королём свиток. Речь его дрожала от переутомления: — …и итогом вылазки стал подрыв всей линии снабжения неприятеля. Редут уничтожен, позиции удержаны. Потери составляют сорок пять человек. Лейтенант Кроу мёртв. Командир отряда, сэр Морланд, тяжело ранен, но жив. Госпитализирован в госпиталь при Селси. На момент моего отбытия был всё ещё без сознания. Рапорт прилагается. Лекари просят решения: перевозить его в столицу или оставить до выздоровления при лагере. Он замолк. В тишине слышно было, как за оконной рамой хрустит лёд. — Ранен? — сорвался голос Минхо. Резко, чуждо ему самому. — Где ранен? Сильно? Без сознания? Офицер вспыхнул взглядом на юного принца, потом на короля. — Ножевое в бок. Говорят — глубокое, но без повреждения органов и кости. Лекарь говорит — состояние тяжёлое, но устойчивое. Я второй день в пути, может он уже очнулся, как обещал лекарь. Может, всё ещё нет. Потому и просьба перевезти его в столицу так обязательна. Минхо почувствовал, как где-то в груди что-то дёрнулось, будто рванулось наружу. Он сжал ручку кресла. — Рад слышать наконец-то снова хорошие новости, — спокойно сказал Теодор. — Но в столицу тащить его нет смысла. Здесь он будет лежать без толку. Там же — под его руководством — люди знают, за что сражались. Пусть оправляется на месте. Минхо поднял голову. Голос отца, обычно тяжёлый, как камень, прозвучал теперь бесстрастно, и эта холодность обожгла больше, чем упрёк. Он не верил тому, что слышит. Он же сам ему титул дал. Сам хвалил перед Минхо… а теперь оставляет его гнить там? — Нет, — сказал он тихо. Король вскинул бровь. — Что ты сказал? — Я сказал — нет. Его нужно вернуть. Ему нужен врач, тепло, покой. Он выполнил задачу, рисковал жизнью, — вы хотите, чтобы он гнил в грязи, когда заслужил хоть немного человечности? — Минхо, ты забываешь, кто ты и кто он, — Теодор медленно отложил перо. — Я помню, — высказался он уже твёрже. — И именно потому говорю. Если рыцарь, спасший наши земли, заслужил лишь холодный барак — тогда какая честь у этой короны? — Ты ставишь условия? Минхо встретил его взгляд: — Да. — Если вы не прикажете отправить карету за сэром Морландом — я впервые откажусь участвовать в Совете. Пусть страна видит, как наследник нарушает приличия. Вам позор. Пускай Король Франции видит, что у нас разлад не только на землях, но и в самом дворце. Пускай довольствуется. Теодор долго молчал. Его челюсть двигалась — будто он перемалывал не слова, а собственную гордость. — Ты теряешь рассудок ради этого солдата. — Может быть. Но он не солдат. Он рыцарь. И вы дали ему титул. А теперь ни капли благодарности не проявляете за то, что он вытащил войска из грязи в князи. О, чёрт возьми, вытащил нас с позиции обороны, — уверенность в Минхо выросла. Словно в моменте кто-то отключил в нём страх перед отцом. Всё, что ему хотелось — справедливости для Джисона. — Подорвал дух и уверенность французов. Он. Он это сделал. Он командовал. Он рисковал. Он брал ответственность. И теперь он заслужил благодарность, — он замолчал на долгие секунды, опустив голову. — Мама́ бы не допустила такой бесчеловечности в вас. Слова повисли в тишине, как удар колокола. Минхо злился, грудь вздымалась, но он ждал и смотрел на отца. Молчание было долгим. Офицер, всё время молча стоявший, хотел просто уйти и не присутствовать в семейной разборке. Была бы такая возможность — он бы уже бежал со сверкающими пятками. Наконец король произнёс: — Во-первых. Не смей её упоминать. Её нет. Нечего теории «была бы» распускать здесь, — хмуро и обозлённо начал он; Минхо снова смотрел на него. — Во-вторых, не смей мне условия ставить. Вот сядешь в мой трон — и тогда пожалуйста. Твори что хочешь. Будь добросердечным. В-третьих, бог с тобой. Отправлю карету. — Он повернулся к офицеру. — Двоих врачей, охрану и письмо от Совета. Пусть… лечится. Ему не было дела до семьи, страны, до Минхо, игнорирующего совет. То, почему он согласился — исключительно заслуга упоминания жены. Он любил. Так сильно. И по сей день. До последнего вздоха будет. И правда в словах сына жалила. Он прав. — А теперь на выход. Оба, — скомандовал он напоследок. Минхо не сказал спасибо, не попрощался, просто вышел за офицером из кабинета. Только оказавшись в своих покоях, он опустился на ложе, чувствуя, как под грудью что-то вибрирует — впервые не только от страха, но и от чёткой, сияющей воли. Он прижал руку к сердцу, сжав ткань рубашки. — …продержись ещё чуть-чуть. Прошу. Пожалуйста… — прошептал он себе под нос как самую отчаянную молитву, закрыв глаза. Плечи ссутулились, отражая его внутренний страх.

***

Госпитальное крыло бывшего охотничьего павильона в Лондоне, куда привезли Джисона, было тихим только на первый взгляд. За высокими дверями пахло хиной, спиртом и воском; где-то дальше по коридору слышались стоны, шаги, команды лекарей. Одну из комнат — широкую, с окнами на сад — отдали ему по прямому распоряжению наследника. Минхо сам добился всего: новых простыней, тёплых штор, нескольких опытных лекарей, песочного котла для смеси мазей. — Ему должно быть как дома, — сказал он спокойно, но таким голосом, что возражать не смели. — Он служил стране; теперь пусть страна послужит ему. Слуги не замечали, как в этой мягкости спрятано отчаяние.

***

Когда он вошёл, комната уже была наполовину окутана вечерним золотом. На койке — полуобнажённый Джисон, спиной к двери; двое фельдшеров аккуратно снимали старые бинты, обнажая рану. Кожа на боку сливалась с тишиной — бледная, натянутая, в нескольких местах вспорота свежими швами; вокруг — мутные, ещё не побелевшие следы ожогов. Ниже, вдоль рёбер, тянулся широкий шрам, грубый, как след плуга на земле; по плечу — узкая красная линия от пороховой вспышки. На спине так много мелких шрамов, что и пересчитать будет тяжело. На руках — ссадины, на ладонях трещины от холода, между пальцев царапины от ремней. Минхо застыл. Каждая отметина на этом теле будто прожигала в нём зеркальный след. Он не знал о том, что скрывалось под одеждой всё это время. Фельдшер обмыл рану, сменил повязку, и Джисон слабо поморщился, но не издал ни звука. Минхо сделал шаг было вперёд, будто хотел остановить, — и тут же отшатнулся, уткнув пальцы в перила кровати, дожидаясь, пока работа будет закончена. Он видел, как врач аккуратно смазывает шов, как кожа дрожит под пером кисти, как напряжённая спина рыцаря едва заметно подаётся вперёд при вдохе — и вся эта сосредоточенная мужественность только усиливала горечь: человек, который всегда держал удар, сейчас безоружен. Фельдшер протёр руки, поправил подол рубашки Джисона и развернулся к принцу, поклонился. — Готово, Ваше Высочество. Нужен покой и тишина. — Оставьте нас, — отрезал он слова резко. Тон был ровный, но в нём не было сомнений, лишь нужда. Комната опустела мгновенно: хлопнуло полотнище занавеси, тихо скрипнула дверь. Джисон попытался подняться на локтях. — Ваше Высо… — начал, но Минхо остановил резким жестом. — Ляг, — сказал с дрожащим дыханием. Он не приказывал, не смел, лишь просил. Тот, кто всегда стоял на сто шагов позади трона, сейчас лежал перед ним — бледный, уставший, но живой. Минхо сделал шаги ближе и присел на край постели, долго молчал, чувствуя тяжёлый запах ткани, железа и крови, которая ещё не успела смыться до конца. Он смотрел на чужое лицо, раньше всегда идеально выбритое, сейчас заросшее щетиной. Смотрел в глаза, раньше всегда такие озорные — сейчас усталые в боли. Минхо поджал губы в тонкую линию. Пальцы сами потянулись вперёд, но остановились в дюйме от кожи. Он боялся сделать больно. Боялся, что прикосновение развеет это чудо. Джисон смотрел в ответ и даже несмотря на всю боль, саднящую под рубашкой, он чувствовал себя таким счастливым в моменте. Уголки губ слабо приподнялись в той коронной ухмылке. — Я исполнил обещание? — шёпот прозвучал, как треск пламени. — Не так ли? Что я заслужил за это? Минхо выдохнул, не сдержав ни улыбки нежной, ни руки. Осторожно коснулся щеки — прохладной, с щетиной, и вдруг ощутил всё: горечь пороха в запахе волос, теплоту живого дыхания. — Молчи… да выполнил и ваша благодарность у меня в покоях, Джисон, — прошептал он. — Хоть и уверен, этого будет не достаточно никогда, — его большой палец ласкал чужую щеку, чувствуя как Джисон наклонился к прикосновению, что только побуждало Минхо продолжать. Не потому что так делала миссис Харпер ему, не потому что так нужно — а потому что хотелось. Так сильно хотелось. Хотелось большего, но смелости пока только на это хватало. — Не хочу молчать… я уже много молчал. Так что уж позвольте мне говорить, — и вот оно. То, зачем Минхо так сильно скучал. Джисон даже раненый, даже усталый, даже в боли — озорничает. — В ваших покоях? Какое занятное место для благодарности. Что же там? — он издаёт тихий смешок, тут же морщась от боли, что принесло движение груди. — Какой же вы глупец, — вздыхает Минхо слова с такой чистой нежностью, что и чистота камней не сравнить. Он наклонился вперёд, склонившись над рыцарем, уткнувшись лицом в чужую грудь, зажмурившись, глаза защипало от слёз. Рука на щеке застыла, но осталась там. Вторая поднялась, сжав рубашку Джисона. — Ну… вы чего? — мягко молвил Джисон и медленно поднял руку, остановив её над головой принца, замешкавшись лишь на немного, прежде чем опустил её в мягкие пшеничные волосы, запустив пальцы в них и закрыл глаза. В пальцах пробежала дрожь. — Ваше Высочество, вы же не плакать собрались, а? Вы так и не ответили на мой вопрос. Мне же интересно. — Я так скучал… — выдохнул Минхо тихо, вдыхая стерильный запах от рубашки хлопковой, снова не отвечая на вопрос. Слишком увлечён теплом, исходящим от чужого тела, и рукой в своих волосах. — Я не плачу. Принцы не плачут, — бормочет Минхо, лгя. Сам же обливался слезами, пока читал то письмо Джисона. — Но со мной можно. Можно всё. Знаете ведь. — Да, — соглашается он тихо и наконец-то приподнимает голову, достаточно чтоб снова встретиться с тёмными глазами, так нежно смотрящими на него. — Портрет. Ваш. Я его закончил. Он в моих покоях. — В ваших покоях? — удивился Джисон, продолжая перебирать светлые пряди на затылке. — Почему не в мастер… — Так вы были ближе, — перебивает Минхо. — И не смотрите так. Мне так захотелось. Ясно? — защищался Минхо преувеличенно и наконец-то выровнялся, а то и спина уже затекать начала. Рука Джисона легла с волос на грудь себе. Ему хотелось посмеяться над этим знакомым поведением, но понимание боли после смеха останавливало его. — Как… романтично чтоль. Вы так очаровательны, — с улыбкой отвечал Джисон. — Но не заставляйте меня смеяться, если не хотите стать причиной моей боли, — он поморщился секунду, смотря на принца, и добавил тише: — и этого портрета достаточно. Очень достаточно. Это ведь вы своими ручками кропотливо творили. Меня ещё не рисовал кто-то. Романтично? И снова это «очаровательны». А признание добило его до полной красноты в лице и шее. — Не говорите таких глупостей. Вы просто слишком соскучились. Вот и хотите смеяться. Меня не обвиняйте, — буркнул он, слишком быстро, смутившись. — И портрет… это малость, что я могу сделать. Рад быть первым. И так тому и быть, если вы всё же считаете это достаточным… — Да, я сильно соскучился. Как вы и сказали, вы тоже. Так что уж так… — говорит Джисон, пока Минхо принялся поправлять одеяло, разгладил складки на покрывале — осторожно, как будто тем самым мог закрыть шрамы, стереть боль. Джисон тоже скучал. Тоже. Скучал. — Поможете мне подняться? Хочу хотя бы два шага шагнуть. А то я уже пятый день лежу и никто мне не даёт ногами двинуть. Прошу, — попросил Джисон, включив всё обаяние, которое мог, глядя в изумрудные глаза. И конечно Минхо сомневался. Он не хотел навредить Джисону, но как можно отказать, когда на него так смотрят? У него что достаточно сил? Нет. Не достаточно. Никогда. — Пять минут. Только пять минут вы постоите, а после обратно в постель, условие ясно, Джисон? — Ух какие мы строгие. Ясно, всё ясно, Ваше Высочество! Слушаю и повинуюсь, — озорно отозвался он, усмехнувшись — слабо, с тяжёлым вдохом; в этом движении было больше жизни, чем в десятках шагов под пулями. Минхо закатил глаза и поднялся, встав ровно, под руки помогая Джисону медленно подняться, в моментах желая отменить свои слова, слыша, когда рыцарь ехкает от боли. С горем пополам, Джисон закинул руку на плечи Минхо, тот поддержал его за поясницу, в моменте чуть не положив руку на раненый бок, вовремя отдёрнув ее. Он шагал медленно, синхронно, позволяя Джисону вести куда бы тот ни шёл. — Боги… больно ж до чёрта. Молитесь за меня, чтоб я поскорее оправился, а не был как калека. Позор какой-то, — говорит он, вздыхая тяжело, каждое движение ноги словно она свинцом налита, тяжело и больно. Но он подводит их к окну, чтоб взглянуть на сад заснеженный. — Я конечно буду молиться, чтоб вы поскорее поправились и врачи об этом позаботились, но… — отозвался Минхо мягко и замолчал, подняв взгляд на рыцаря с скромной улыбкой, — Если вы будете таким нуждающимся в ком-то, в чьей-то заботе больше — это вовсе не позор, я буду рад обезоруженному рыцарю. — Будете заботиться обо мне? — без дразнящей ноты спросил он, засмотревшись в чужие глаза. — Думаю, с этим конечно лучше справляться врачи, но конечно буду. Буду заботиться в остальном, — робко улыбнулся он, отводя взгляд к окну. — Ещё увидим эту вашу заботу. Но мне всё равно стоит поскорее оправиться. Сомневаюсь, что королю понравится, что я в постели прохлаждаюсь, ни выполняя ни рыцарского долга, ни офицерского, — честно говорит Джисон с ехканием и становится ровнее, не опираясь на Минхо больше, не перенося свой вес на него. Минхо тут же закачал головой, снова уставившись на рыцаря. — Нет, нет, нет. Даже не думайте о короле. Никто вам ничего не сделает. Восстанавливайтесь сколько угодно. Вы много сделали. Достаточно для этого отдыха, — настаивает он. — Вы об этом сами побеспокоитесь, да? — расплылся Джисон с лёгким смешком и вздохнул. — Ну если я под вашей защитой, как говорите вы, то кажется у меня нет другого выбора кроме как отдыхать и лечиться. Иначе злой принц придёт и вразумит по моей головушке. Минхо фыркнул, едва держась от смеха. — Что за вздор. Не стану я вам по голове стучать. Только если слушаться не будете и очень будете упрямиться. — А я послушный, — протянул Джисон. — Ага, конечно. Очень верю, — закатил глаза Минхо и указал на койку. — Ваши пять минут истекли, в постель. Слушайтесь, раз вы послушный, — он замолчал на секунду. Услышь их разговор хоть кто-то, этот уют будет иметь слишком много силы. Ведь они говорят уж очень… фамильярно и не только. — Какой только абсурд у нас в беседе. — Абсурд? Зато вы улыбаетесь, и я не думаю о том, как больно, словно меня снова этим штыком пронзают. Снова и снова, — говорит беззаботно и закинул руку на плечи Минхо, перенося часть веса на него и позволяет вести себя к койке обратно. Не без боли. — Вот видите, слушаюсь и повинуюсь, — озорничает он и ехкает, когда Минхо со всеми силами пытается аккуратно укладывать его обратно в постель, дабы не причинить ему боли. — Тогда вам вовсе не стоило поднимать, раз-таки так больно, Джисон. Ну что же вы себе хуже делаете-то? Беда вы. Беда, — отчитывающе говорит Минхо, снова поправляя простынь вокруг Джисона. — Стоило. Это стоило боли, — уверенно отвечает Джисон, приподняв уголки губ, отходя от боли в боку после активных движений. — Вы ведь не уходите? И Минхо качает головой и садится на край кровати, осмеливаясь и находя руку Джисона, беря её в свои две. — Не ухожу. Не ухожу. Я здесь с вами, — говорит он, смотря в тёмные глаза. Джисон кивнул, закрыв на долю секунды глаза. Он снова в безопасности. Но мысль глодала: нашёл ли Минхо письмо? Читал ли он его слова? Знает ли?..Ох как ему интересно и страшно одновременно. Хочется спросить. Конечно хочется взять и вывалить. Была бы у него другая смелость, не рыцарская только. — Вы навещали матушку? Как она? — спросил совсем другое, то, что горело не меньше. — Конечно. С ней всё в порядке. В полном. Ну насколько это возможно. Доктор Гарольд и сам к ней наведовался. Ей ни хуже, ни лучше. Ну как по крайней мере она мне говорила. И доктор как снимал показания, — начал он рассказывать. — Я настоял на большем количестве ванн горячих. Ей так легче. Когда я второй раз навещал, это было сразу после ванны горячей. Она ходила легче, улыбалась больше. Меньше ехкала. Так лучше будет. — Это стоило… это не дёшево, — сказал Джисон тише. Минхо только крепче сжал руку Джисона в своих, смотря на него пылко. — Ещё как стоило. Это не много. Я продолжу заботиться об этом. Она мне вообще-то секреты о вас рассказывает. Не могу терять такого человека важного. Особенно для вас важного, — с улыбкой уже озорничает Минхо, подмигивая. — И за что мне только жизнь наградила вас в жизни поиметь-то? — вздохнул он без сопротивления больше, уголки губ так и оставались приподнятыми. Его улыбка не сползала. — Что за секреты, то а? Минхо нахмурился, вспоминая. — Например, что вы всю малышню в юности развлекали. Местной нянькой были. Ходили и носились со всеми на руках да плечах, устраивали состязания на деревянных мечах…— отвёл он взгляд в сторону, начиная перечислять. — А ещё что вы самым заветным юношей среди женского внимания были раньше. До службы. А ещё что вы когда-то на стоге сена, прямо посреди поля в дневной жаре заснули. А после как рак красный были. А ещё как в детстве когда-то обмазались кашей, отказавшись есть, — смеялся Минхо. — Всё, всё, довольно, — простонал Джисон. — Понял я, что моя матушка позорила меня как только могла в моё отсутствие. Позорница… теперь вы знаете слишком много. — Достаточно, Джисон, очень достаточно, — самодовольно ответил Минхо, смотря на него. — Даже боюсь спрашивать, для чего достаточно, потому и не буду, — говорит он, принимая свою судьбу. — Надо бы к ней съездить. Она ведь не знает о моём возвращении, да? И о ранение тоже… — Съездите, как ходить сможете, а это не скоро будет. Чудо, что у вас вообще никаких заражений нету! А вы уже про длительные поездки думаете. Или я съезжу к ней, объясню помягче. И в больницу её привезём к вам. И она за пределами деревни побудет и вас увидит. — Я не хочу, чтоб о ней знали… я ведь говорил вам уже почему, — сказал Джисон уверенно. — В больнице быстро пойдут слухи, мало того что вы какую-то старушку привозите, так и выяснится, к кому она… а потом вся легенда на смарку. — Я позабочусь, чтоб всё было тихо. Вы хотите увидеться с матерью, я хочу помочь вам, так примите мою помощь, — настаивает Минхо. Джисон вздыхает и откидывается головой назад на подушку, смотря в больничный потолок. Тёплые руки Минхо, его взгляд, его желание помочь… — Съездите к ней, сообщите ей. Расскажите, что хотите её привезти. Если она захочет — так тому и быть. Если нет — нет. А если спросит, что я решил? То скажите, что я ей выбор предоставил, — решил для себя он, вернув внимание на принца. — Всё равно уверен, что она примчится тут же. — Конечно. Она вас так любит. Но я ей скажу всё, что вы попросили. — Спасибо. Минхо улыбнулся и положил руку на щеку рыцаря, снова поглаживая ту нежно. Он продолжал сидеть рядом, пока дыхание рыцаря не стало ровным, пока губы не расслабились, словно весь мир вновь обрёл своё место. Только тогда тихо прошептал, одними губами, едва касаясь воздуха: — Я тебя больше не отпущу. И комната, наполненная светом и запахом лекарств, впервые перестала быть госпиталем с чувством горя — стало спокойнее.