Рыцари тоже умеют любить

Мартовское солнце лезло в окна без спроса — жёлтым, как воск свечи, которую забыли задуть. Каменный пол был ещё холоден, и при каждом шаге тонкий звук каблуков расплывался в эхо, будто дворец так до конца и не проснулся после зимы. Джисон шёл чуть медленнее, чем позволила бы гордость, держась за поручень, что тянулся вдоль стены. Каждые два-три шага — едва заметная пауза: тело привычно просило воздуха, рана под швом отзывалась натянутым зудом. На висках выступал тонкий пот, хотя в коридоре по-прежнему прохладно. Рядом — Шарлотта. Вся в сером муаре и светлых перчатках, с лицом, где строгость и усталость жили удивительно мирно. Несколько шагов они несли между собой вежливое, безопасное молчание — именно за таким чаще всего и прячут тревогу. Он ждал: сейчас она заговорит. О письме? О принце? О том, что «нельзя»? Ледяная струйка нетерпения бежала от затылка к плечам, сжимала лопатки. — Сэр Морланд, — первая нарушила она тишину, и он внутренне вздрогнул, — Вы, кажется, оправляетесь очень быстро. Я уже видела, как вы однажды прошли по галерее без чьей-либо помощи. — Стараюсь не злоупотреблять добротой лекарей, — отозвался он мягко, лишь бы разговор не оборвался в новую, ещё тяжелее тишину. Она чуть кивнула, не замедляя шага. — Иногда это кажется почти чудом, — сказала она. — После стольких… известий, когда едва ли можно было надеяться. Он промолчал. Благодарить за то, что остался жив, всё ещё казалось неловко, почти неприлично. За окном вдоль стены текла талая вода, ещё мутная, с клочьями льда, и свет ломался в стекле, оставляя на полированных плитах зыбкие пятна, будто тени рыб в пруду. Тишина опять натянулась, как струна. Потом она вдруг, почти между прочим, произнесла: — Скажите… вы ведь знали мисс Ральфину Берри? Он на мгновение остановился. Имя прозвучало мирно — но ударило, как щелчок по нерву. Он сразу вспомнил: перед отъездом, в библиотеке, принц говорил о том, что тётушка упоминала «бриллиант сезона» и настойчиво советовала познакомиться ближе с леди Берри. Тогда это казалось ему лишь ещё одной придворной историей, которую ветер зимы развеет, не успев запомнить. — Знал, — осторожно ответил он, двинувшись дальше. — И видал на паре балов. — Вот именно, — Шарлотта положила ладонь на подоконник; тонкие пальцы на фоне серого камня выглядели, как ветка магнолии у стены. — Теперь она почти не покидает дворец. Музыка, чтения, прогулки… Разговоры. Она выдержала маленькую паузу и добавила: — С наследником, главным образом. Слово наследник прозвучало особенно чётко. Внутри у Джисона будто кто-то сжал сердце в кулак. Он не позволил себе ни одного лишнего движения. Тело осталось таким же прямым, как прежде, только один вдох сорвался неровнее. — Ваше Высочество… — начал он осторожно, — вы имеете в виду, что они видятся… часто? — Видятся, беседуют, играют на фортепиано в один и тот же вечер, — Шарлотта чуть усмехнулась самой себе, без злобы. — Вы понимаете, юные дамы склонны к мечтам. А он… он притягивает не пустыми комплиментами, а умом. Это куда опаснее. Интонация её была не злословной — скорее усталой, как у человека, который видел слишком много голов в облаках и слишком мало счастливых приземлений. Джисон нашёл в себе нейтральный, выровненный тон: — Его Высочество внимателен со всеми. Он умеет быть другом, не обещая лишнего. Мисс Берри вряд ли обжигает себе крылья. — Вы так думаете? — она подняла на него глаза. Взгляд был прямым, испытующим, но не колющим. — Я знаю, — ответил он. На разумной части лица не дрогнуло ни одной лишней мышцы; только где-то глубже поднялось на миг — и тут же спряталось — то, чего он не смел назвать: ревность, боль и какое-то странное облегчение. Он действительно такой. Он не… Шаги заглушило очередное эхо. — Я не имею ни права, ни желания вмешиваться, — заговорила она вновь, — Но иногда женщины… особенно юные… теряют грань между вниманием и чувством. Сперва этот союз показался мне очень достойным. Если бы принц женился в этом сезоне, многие вопросы решились бы куда проще. Она чуть отвела взгляд в сад. — Но, знаете, — добавила она тише, — мне, как женщине, не хотелось бы, чтобы мужчина смотрел на меня так, как он смотрит на неё. Во взгляде Его Высочества нет того огня, которому имеет право верить невеста. Я просто хочу уберечь её от разочарования, не от счастья. Он кивнул. Каждое слово этой благородной заботы будто рассекало ещё один слой воздуха между ним и миром — миром, где его собственная, невидимая история попросту не существовала. Для всех вокруг есть юная леди, подходящая партия и осторожная старшая принцесса. А он — всего лишь тот, кто «знает характер наследника». — Если заметите, — тихо сказала Шарлотта, — что всё заходит слишком далеко, сообщите мне. Я постараюсь предупредить виконта — настолько мягко, насколько ещё возможно. Он поймал себя на том, что молчит слишком долго. Вежливый ответ никак не хотел складываться. — Конечно, — произнёс наконец. — Если вы считаете нужным. Они дошли до широкого окна, откуда свод галереи открывался в сад. Над голыми ветвями яблонь поднимался тонкий пар — первое испарение талого снега. Вдалеке садовник переворачивал землю у клумбы, тёмные комья выглядели сырьём для будущей весны. — Весна всегда настойчивее наших сомнений, — сказала Шарлотта, глядя вниз. — Она приходит, даже если дворцы не готовы. Джисон кивнул, не сразу осознавая, что она ждёт ответа. — В армии мы обычно не давали весне слишком много смысла, Ваше Высочество, — произнёс он, с принуждённой лёгкой усмешкой. — Там важнее, чтобы к моменту оттепели не развалились сапоги. Она улыбнулась мельком. — Вы слишком скромны, сэр Морланд. Люди, которые возвращаются оттуда, часто лучше других чувствуют перемену в воздухе. Он промолчал. Слышимыми оставались только собственные мысли: «Она не знает. Никто не знает. Для них — принц и рыцарь, обычное уважение и обязанность. Для них — юная леди, которая, возможно, слишком много читала романов. А я живу с этим в груди, как с раной, о которой нельзя говорить врачу…» Он почувствовал лёгкое покалывание под повязкой — будто тело откликнулось на мысль позднее, чем сердце. Походка на мгновение стала чуть неровной; Шарлотта, заметив краем глаза, всё-таки остановилась. — Вы устали, — сказала она. — Я прикажу, чтобы к вам в покои прислали горячий бульон и грелку. — Благодарю, не нужно, — ответил он быстро, почти слишком. — Мне достаточно воздуха. — Воздуха иногда бывает мало, — тихо заметила она, — но спорить не стану. Она чуть склонила голову в прощальном кивке. — Спасибо за ваше слово, сэр Морланд. Я знаю, что вы не станете видеть там пламя, где всего лишь отблеск. — Пламя легче заметить на поле, чем в бальной зале, — ответил он. — Но я постараюсь. Шарлотта развернулась и ушла к лестнице, её шаги вскоре затерялись в дальнем мареве коридора. Он остался один у окна. Свет сопротивлялся тени, скользил по его мундиру, оставляя на ткани блеклое золотистое пятно. Сад внизу медленно освобождался от снега, как рана — от старой корки. Пускай она убережёт мисс Ральфину, — подумал он, опираясь ладонью о подоконник. — А его… оставит в покое. Хоть немного. Хоть для меня. Мысль была слишком честной, чтобы не показаться ему самому же эгоистичной. Но от этого не менее правдивой. Сердцу не прикажешь. Можно приказать себе молчать, держаться на ногах, улыбаться при виде наследника — но нельзя приказать не считать шаги до его комнаты и не слушать, утих ли голос в соседнем крыле. Надо спросить его о Ральфине, — мелькнуло. — Спокойно. Как ни в чём не бывало. Узнать, что там произошло за время, пока я… считал дни по вспышкам залпа. Он выпрямился, разжал пальцы на камне. Боль в боку чуть стихла, оставшись фоновой, как низкий гул морской волны. В коридоре было всё тот же мартовский свет — ни зима, ни весна. И для него самого, казалось, тоже ещё ничего не определилось.

***

Музыка вспыхнула, как факел — сразу, без прелюдий: струнный квартет заиграл вальс, и зал, утопающий в золотистом свете люстр, ожил — шелест шёлков, лёгкий звон каблуков, смех. Минхо и леди Ральфина крутились в центре круга — безупречная пара для взгляда и для хроники. Её платье оттеняло кремовый мрамор под ногами, а его чёрный фрак выделялся на фоне розовато-золотого света: как ночь и день, соединённые ради композиции. Минхо держал себя с учтивостью профессионала — ровное выражение лица, шаг без ошибки, жест ровный, но без искорки. Он вежливо улыбался, слыша её лёгкие вопросы о музыке, о весне, о том, как трудно было в эту зиму ждать новостей с фронта. Её голос был мелодичный, почти гипнотический, но внутри — тишина. Он чувствовал только чужую перчатку в своей руке и рёбра, которые болели от слишком долгой улыбки. Где-то у колонны стоял Джисон — бледный, чуть сгорбленный, но всё же в мундире и на ногах. Фельдшеры бы сошли с ума, увидь они его здесь, но он упрямо держал спину, глядя то на пары, то на одну — его пару — в центре зала. Минхо заметил его взгляд, и только музыка закончилась, проводил леди Ральфину обратно к её матери. Она поклонилась с совершенством, которое может быть только выучено, а он повернулся и пошёл к нему. — Вы должны были остаться в ложе всё же и не идти со мной, — сказал он вполголоса — как бы укоряя, но глаза светились облегчением. — И пропустить ваш танец? — усмехнулся Джисон. — Не был готов к такому наказанию. — Наказанию? — чуть приподнял бровь Минхо. — Наблюдать, как вы улыбаетесь другой, — отозвался тот, мягко, почти незаметно. — Это требует силы духа. Тишина между ними повисла на миг, разбитая звоном бокалов. Это был даже не намёк. Минхо моментально вспомнил все честные слова в чужом признании на бумаге. — Ральфина приятная собеседница, — осторожно начал Минхо, будто оправдываясь. Или нет. Он это и делал. Ему в моменте вдруг стало стыдно. Он должен был давно уже заговорить о том письме. — Тётушка любит её за спокойствие. — А вы? А вы больше не любите неспокойных? — едва слышно. Минхо перевёл дыхание, тяжело: — Не об этом. — Конечно, — тихо ответил Джисон. — Всё всегда «не о том». Он улыбнулся — ровно настолько, чтобы не дожидаться ответа — и глядя в толпу, будто случайно. Даже если только что бросил пол-обвинения на принца. — Берегите себя, — сказал Минхо, снова стараясь не натыкаться на это обвинение. — Вы едва стоите. — А вы едва выдерживаете вопросы, — мягко отозвался Джисон. И несмотря на мягкость голоса это было очередное обвинение. — Так что мы квиты. Минхо начинал чувствовать злость. И чтобы не углублять разговор, он быстро заговорил о новом: — Говорят, флот выйдет из порта к лету. Шесть кораблей новых построено… — и тон его потёк привычно-официальный, словно разговор о чанах с порохом мог заглушить сердце. Музыка сменилась, и мир снова закружился без них.

***

Позже, когда тень вечера наползла на поместье, Ральфина незаметно выскользнула из зала — сняла перчатки, накинула кружевную накидку. Матушка, увлечённая беседой, не заметила, как дочь вышла под сырой воздух сада. Воздух пах мокрым камнем, лошадьми и весной, которой ещё неловко было быть весной. Она шла по гравию, наслаждаясь тишиной, когда из-за колоннады раздался знакомый голос — ленивый, тёмный, как вино после полуночи: — Странное время для прогулок, леди Берри. И странное место — всадник без лошади, дама без сопровождения. Она резко остановилась. Принц Филипп — в тёмном сюртуке с лениво расстёгнутым воротом — стоял, прислонившись плечом к колонне. На губах — обычная насмешка, но в глазах плыла усталость. — Вы всегда ждёте луну, чтобы провоцировать дам? — отозвалась она сухо. — Или это новое хобби после карт? — После карт — как раз дамы, — ответил он ровно. — Но в моих планах не было встречать вас. Судьба, наверное. — Судьбе следует уметь извиняться, — поддела она. — А вам — не задеваться так сердито. Мне казалось, те, кто танцует с моим братом, могут позволить себе великодушие. Щёки Ральфины вспыхнули. — Я танцую ради музыки, а не ради имени. — Правда? Когда женщина так говорит — значит, оправдывается. Она выдохнула сквозь зубы. — Вы невыносимы. Не удивительно, что о вас столько историй. Он чуть наклонился вперёд, так, что луна прорезала линию его лица. — Какие именно? Те, где я краду сердца или где их разбиваю? — И там, и там нет ни капли романтики. Только всё то же позёрство, которым вы, видимо, дорожите. Филипп пожал плечами: — Зато вы смотрите с такой яростью, будто именно вас я разбил. — Остерегитесь, — произнесла она тихо, — Я умею щёлкать мужчин сильнее вас. На мгновение взгляды столкнулись: её вызов против его ленивой насмешки — искры вполне ощутимы. — Сомневаюсь, — сказал он спокойно. — Вы слишком учтивы, чтобы бить где болит. А вот слух о вашей учтивости — чрезмерно преувеличен. — Как и о вашей добродетельности, — парировала она вмиг. Филипп засмеялся — настоящим, честным смехом — редким, без маски. — Тогда будем квиты, леди. Он чуть поклонился, как на балу, и уже собрался уходить, но обернулся: — Забавно… Видимо, сегодня я встретил женщину, которая осмелилась не улыбаться мне. Это почти комплимент. — Тогда — сочтите этот день вашей катастрофой, — ответила она ровно, не сдав ни тона. Он наклонил голову, словно принимая удар. — Пусть так. Но я учуял весну раньше вас, леди Берри. Вы её скроете до времени, но она всё равно найдёт способ разрушить ваши льды. Она сжала кулаки — слов не наглость. А бронзовая фигура уже удалялась во тьму сада — небрежно, свободно, так как уходят люди, кого до утра будут вспоминать злостью и замиранием в груди. Ральфина ещё долго стояла на ветру. Слова его, как непрошеная музыка, звучали в голове; она злилась, что не может их заглушить — и оттого злилась на себя ещё сильнее.

***

Вечер во дворце был тихим — как выдох после долгой тревоги. Сумерки уже пролезли в окна, сделав стекло похожим на тусклые зеркала; свечи в коридорах зажгли раньше обычного, и свет от них казался чуть нерешительным, будто и он ещё не привык к тому, что зима близится к концу. Минхо сидел в библиотеке, но не читал. Открытая книга лежала перед ним — где-то посреди страницы, уже минут двадцать, — а взгляд всё время цеплялся за одну и ту же строчку, переставая узнавать в ней слова. Чернила расплывались, превращаясь в непонятные завитки. Он отложил перо, не дописав письма — даже не начав его как следует. Несколько начальных фраз, перечёркнутых решительно, оставляли на бумаге вид усталой борьбы:       «Должен признаться…»       «Не знаю, вправе ли…»       «Иногда мне кажется…» Каждая попытка рассыпалась, как сухой лист, ещё до того, как приобрела смысл. Дверь приоткрылась бесшумно, почти стеснительно. — Можно? — раздался голос Харпер. Он поднял голову, словно вынырнув из вязкой воды. — Конечно, — ответил он. — Входите. Она вошла с привычной корзинкой флаконов и баночек, хотя прекрасно знала: для него самого в этой корзинке давно уже не было ни одного официального лекарства. Это был её пропуск — легальный повод заглядывать туда, где нужно было лечить не раны. — Я принесла настой для сна, — сказала она, ставя корзинку на край стола. — Мне показалось, вы снова стали дольше бодрствовать. Лицо говорит об этом честнее, чем секретарь. Он позволил себе короткую улыбку. — Лицо вообще слишком честное, — отозвался он. — Особенно, когда этого меньше всего желаешь. Она скользнула взглядом по листу, не пытаясь прочесть текст — только отметила перечёркнутые строки и оборванные начала. — Иногда бумага сопротивляется сильнее, чем люди, — заметила она. — Особенно, когда хотят, чтобы на ней появилась правда. Он чуть напряг плечи. — Правда… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Забавное чувство. Обычно от неё ждут облегчения, а она почти всегда приносит работу. И последствия. Харпер не села — осталась стоять, уважая расстояние, но не отдаляясь. — Иногда она приносит тишину, — сказала она. — Но к этой тишине приходится дойти. Она отвернулась к полке, словно рассматривая корешки книг, и добавила почти между прочим: — Сложно писать тому, кто слишком близко? Он слабо усмехнулся. — Сложно писать тому, кто слишком… много не знает, — ответил он. — И ещё сложнее — тому, кто знает слишком много. Она кивнула — то ли соглашаясь, то ли просто отметив, что фраза прозвучала. Повисла короткая пауза. Потом он всё-таки заговорил — осторожно, словно ступал по льду: — Скажите… если бы вы знали, что один человек… испытывает к вам… особое расположение… — он подбирал слова тщательно, обходя любые местоимения, как острые камни. — И вы сами… не уверены, что чувствуете. Как, по-вашему, было бы правильнее? Молчать? Говорить? Делать вид, что ничего нет? Она не стала сразу отвечать. Взяла со стола флакон, чуть повернула его в пальцах, будто искала на стекле невидимую трещину. — Правильнее — для кого? — спросила она. — Для вас? Для этого человека? Для мира вокруг? — Для… всех сразу, — устало произнёс он. — Но, кажется, такого не бывает. — Не бывает, — мягко согласилась она. — Приходится выбирать, кто пострадает меньше. Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы чуть дрожали — не от холода вовсе. — Если говорить честно, — продолжила она, — Всё упирается не в слова. А в то, чего вы боитесь больше. Она повернулась к нему, опираясь ладонью о стол. — Вы боитесь ранить этого человека? Или боитесь услышать ответ от самого себя? Он вскинул глаза, встретился с её взглядом — и тут же отвёл их, словно этот вопрос оказался слишком точным. — Я… боюсь, что любое движение будет ошибкой, — выдохнул он. — Если сделать шаг вперёд — можно разрушить то, что и так держится чудом. Если отойти — можно… — он запнулся, — потерять то, что даёт смысл. Он сжал пальцы в замок. Вспоминая вчерашний бал. «Наказание — смотреть то как вы улыбается другой». — И мне невыносимо знать, что кто-то живёт с этим… не получив ни малейшего ответа. Даже неправильного. Харпер вслушалась в эти слова, будто мерила пульс. — Злитесь? — спросила она негромко. Он удивлённо посмотрел на неё. — На кого? На человека? На себя? — Я не уточняла, — ответила она. — Но злость обычно честнее прочих чувств. Там, где она есть, прячется что-то важное. Он отвёл взгляд к окну. В стекле отражались огни и его собственное лицо — чуть бледнее, чуть старше, чем год назад. — Иногда, да, — признал он после паузы. — Злюсь. На того, кто позволил себе… слишком многого. И заставил меня… слишком много думать. Он провёл рукой по волосам. — Злюсь за то, что теперь любое молчание похоже на трусость, а любое слово — на приговор. Харпер немного помолчала. — Никто не обязан отвечать на чью-то привязанность, — тихо сказала она. — Но каждый обязан быть честным в том, что может дать или не дать. Особенно, если уже принял на себя чужую надежду. Она чуть наклонила голову. — Безжалостно не говорить правду — даже любую. Но ещё безжалостнее — позволить другому жить в полном неведении. Он сжал губы. — А если правда сама ещё не… сложилась? — спросил он. — Если внутри всё время качается. День — одно, ночь — другое… — Иногда люди не понимают своих чувств, — мягко согласилась Харпер. — Но гораздо чаще они понимают — и боятся назвать. Она поставила флакон на стол. — Непонимание — это туман. Страх — это уже тень от чёткой фигуры. Он прикусил губу. — Значит, по-вашему, я… — По-моему, — спокойно сказала она, — Вы стоите на пороге. И делаете вид, что не видите двери. Она чуть улыбнулась — не утешающе, а по-человечески тепло. — А у двери всего два исхода: войти или отвернуться. Но стоять перед ней всю жизнь нельзя. Особенно тому, кому за этой дверью верят. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя усталость, как свинец в костях. — А если открыв её — разрушится весь дом? — Тогда вам всё равно придётся строить новый, — просто ответила она. — И жить в нём честно, а не в полуразрушенном, где каждый шаг — страх. Харпер взяла корзинку. — Я не спрашиваю, кто это. Это не моё дело. Моё дело — напомнить вам, что осторожность хороша для лекарств и дозировок. Для чувств она часто смертельна. Он едва заметно усмехнулся. — А я думал, вы всегда будете советовать разбавлять. — Только не правду, Ваше Высочество. Её, если уж давать, лучше в чистом виде. Она чуть поклонилась. — Выпейте настой. И подумайте не о том, как долго вы можете молчать, а о том, сколько ещё тот человек сможет это выносить. Дверь закрылась почти бесшумно. Комната снова наполнилась тихим потрескиванием камина и слабым шорохом бумаги на столе. Минхо остался один — с разорванными начатками письма и словами, которые теперь было не так-то просто заглушить. Он подошёл к окну. Снаружи, в глубине двора, таял снег, и в лужах отражался огонь из нижних окон. Ночь ещё была зимней, но в воздухе уже чувствовалось что-то иное — как будто сам ветер не мог решить, быть холодным или тёплым. В отражении стекла он увидел своё лицо — усталое, чуть растерянное. Наследник, от которого ожидают ясности во всём. И человек, который не мог ответить самому себе на один простой вопрос. «Не понимаешь» — звучал голос Харпер. «Понимаешь. Просто страшно» — отвечал другой. Он опёрся лбом о холодное стекло. Иногда ему казалось, что он до смешного похож на ребёнка. А не двадцати шести летнего мужчину наследника престола. Может, он всё же понимает, что чувствует — и боится.

Боится.