Рыцари тоже умеют любить

Утро началось не с солнца, а с мерного, тяжёлого стука дождя по подоконнику. В комнате царил серый полумрак, пахнущий лавандовым маслом и едва уловимым ароматом табака, который за ночь пропитал простыни. Минхо шевельнулся, чувствуя на своей талии тяжелую, теплую руку Джисона. Тот не спал — он лежал на боку, подперев голову рукой, и с какой-то ленивой нежностью рассматривал принца, словно видел его впервые. Или в последний. — Слышишь? — прошептал Минхо, не открывая глаз. — Мои планы на сегодня разбились о лондонскую мостовую. Мы должны были ехать к реке. Я хотел показать тебе те ивы, которые начинали зеленеть... — Трагедия государственного масштаба, — хриплым от сна голосом отозвался Джисон. Он потянулся и, бесцеремонно притянув Минхо к себе, уткнулся носом в его макушку. — Значит, придется вашему высочеству довольствоваться моим обществом в четырех стенах. Какое падение для наследника короны. — Ты невыносим, — Минхо слабо улыбнулся, обвивая руками шею рыцаря. — Я серьезно. Я ждал этой поездки неделю. В садах сейчас ни души, только грязь и сырость. — Идеально, — Джисон чуть приподнялся, заглядывая ему в глаза. — Никаких любопытных глаз, никаких леди Берри, никаких вальсов. Только ты, я и этот отвратительный дождь. Знаешь, я начинаю любить английскую погоду. Она на моей стороне. — Она на стороне твоей лени, Морланд, — Минхо попытался отстраниться, но Джисон только крепче сжал объятия, опрокидывая его обратно на подушки. — Моя лень тут ни при чём. Просто в этой постели гораздо больше смысла, чем во всех прогулках по Кенсингтону. Он поцеловал Минхо — долго, тягуче, заставляя забыть и о дожде, и о картах, и о том, что через час этот кокон безопасности будет разорван. Минхо ответил на поцелуй, запуская пальцы в растрепанные волосы Джисона, пытаясь удержать этот момент, словно песок, утекающий сквозь пальцы. — Тебе пора, — тихо сказал Минхо, когда они наконец отстранились друг от друга. — Отец не любит ждать. Особенно когда речь идет о войне. Джисон на мгновение замер. Тень вернулась в его глаза, стирая остатки утренней легкости. Он нежно очертил большим пальцем нижнюю губу принца. — Да. Король ждет стрелок на карте. — Может... еще минутку все же? — Минхо невольно протянул руки к Джисону, который уже начал одеваться. Принц поморщился от тянущей боли в теле — напоминания о прошлой ночи. — Останься. Хотя бы до того, как дождь утихнет. — Сам упомянул, что мне идти надо, а теперь просишь остаться. Ты уж определись, радость моя, — Джисон усмехнулся, застегивая пуговицы рубашки. — У меня болит всё. Только ради этого ты уже обязан проявить милосердие, — Минхо приподнялся, потянув Джисона за воротник на себя для последнего, отчаянного поцелуя. — У нас, к сожалению, не медовый месяц, — мягко ответил Джисон, замирая в его руках. — Я пожалею тебя позже, обещаю. Но сейчас долг зовет меня на плаху. Мне пора. Дверь в покои Минхо закрылась мягко, без щелчка — будто сама не хотела отпускать. Джисон секунду стоял на месте, всё ещё чувствуя пальцы принца на своём воротнике, тёплое дыхание у губ, тихое, упрямое «ещё на минуту», которое он всё‑таки отодвинул, как отодвигают стул: не потому что не хочется сидеть, а потому что надо вставать. Последний поцелуй висел на губах лёгкой дрожью. Он поймал себя на том, что улыбается — коротко, невольно. Эта улыбка держалась, пока он шёл по коридору к лестнице, вниз, к крылу, где располагались королевские кабинеты. Чем ближе к кабинету Теодора, тем легче улыбка превращалась в маску. Перед дверью в приёмную он остановился, выровнял плечи, глубже втянул воздух. Улыбка сама собой сползла. — Его Величество ждёт, — сухо произнёс секретарь, даже не поднимая глаз. «Разумеется», — подумал Джисон и вошёл. Кабинет короля был устроен так же, как и в прошлый раз: карта на стене, стол с донесениями, тяжёлое кресло. Только воздух стал плотнее. Меньше кислорода, больше табачного дыма и чего‑то ещё — то ли пота, то ли раздражения. Теодор стоял у карты, руки за спиной, пальцы сжаты в замок так туго, что костяшки побелели. — Сэр Морланд, — голос короля был подобен скрежету камня по камню. — Я надеюсь, вы принесли мне не очередное нытьё про недостаток кораблей. Моя казна не бездонна, в отличие от вашей способности сомневаться. — Я принёс вам четыре варианта, сир, — спокойно ответил Джисон, подходя ближе. — И один набросок, который… Он обернулся. Взгляд — острый, как штык. Ни намёка на усталость, только раздражённая энергия человека, которому уже надоело, что мир не слушается его приказов. — Четыре, — перебил Теодор. — Значит, страх перед фронтом всё-таки стимулирует ваш ум, — он тяжело опустился в кресло, даже не предложив Джисону сесть. — У вас десять минут. Джисон разложил папку, вытащил первый план. — Вариант один вы уже видели, сир, — начал он. — Лобовой удар по укреплениям у Кале. Я ещё раз пересчитал всё — потери будут… — Я помню, — отрезал Теодор. — Вы в прошлый раз рассказывали мне о Кеннете из Глостершира и Уильяме, который наконец научился держать мушкет. Как будто я держу в голове только цифры. Он наклонился вперёд. — Вы снова считаете крестьян, Морланд. Солдат — это ресурс. Как порох. Как сукно для мундиров. Если для захвата Кале мне нужно сжечь два полка — я их сожгу. История не помнит имен рядовых, она помнит границы, которые я передвинул. — Эти «ресурсы» имеют семьи, Ваше Величество, — тихо заметил Джисон. Теодор медленно поднял взгляд. В кабинете стало опасно тихо. — Семьи? — переспросил он с ледяной насмешкой. — Вы, кажется, забыли, где находитесь. Это не деревенская сходка. Вы стоите перед королем Англии. Моя семья — эта страна. И если я готов отправить своих сыновей на балы ради союзов, которые мне противны, то почему я должен жалеть сыновей пастухов? Дальше. Пальцы Джисона сжали бумагу, но голос остался ровным: — Вариант два: обходное наступление через южное побережье. Мы можем использовать часть флота, который простаивает в Портсмуте, если Адмиралтейство… — Прекрасно, — оборвал король. — То есть вы предлагаете мне поставить исход кампании в зависимость от людей, которые два месяца согласуют закупку парусов? Следующий. — Вариант три вы тоже видели, — продолжил Джисон, сглатывая слова, которые хотелось сказать между строками. — Синхронные удары, отвлекающие манёвры, соединение в одной точке. Вы назвали его «слишком тонким». — И остаётся таковым, — фыркнул Теодор. — Я не собираюсь доверять судьбу короны офицерам, которые с трудом способны явиться вовремя на построение. Это вы умеете ставить людей в линию. Остальные… — он махнул рукой. — Что ещё? Джисон положил перед ним четвёртый лист. — Вариант четыре, Ваше Величество. Использование союзных сил. Если мы обратимся к ирландскому парламенту с предложением совместной операции, их малые, но быстрые суда могли бы взять на себя часть высадок и отвлекающих манёвров. Это изменит баланс сил на море и даст нам возможность… Он не успел договорить. — Нет, — сказал Теодор. Просто. Чётко. Как будто отрезал. — Ваше Величество, позвольте объяснить… — Я сказал: нет, — голос стал холоднее. — Армия Англии не просит. Армия Англии ведёт. — Это не прошение, — твёрже сказал Джисон. — Это предложение сотрудничества. У ирландцев есть собственные интересы. Французское присутствие у наших берегов угрожает и им. Мы можем… Король ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Это капитуляция чести! — рявкнул Теодор, вскакивая с места. Он подошел вплотную, и Джисон почувствовал тяжелый, кислый запах вина и старой кожи. — Армия Англии не просит. Она берет свое. Вы предлагаете мне войти в историю как королю, который не смог защитить свои берега без помощи Дублина? Джисон молчал. — Вы слишком много возомнили о себе, Морланд. Тот факт, что я позволил вам находиться подле моего сына, не делает вас советником короны. Вы — инструмент. Офицер, чья задача — чертить линии там, где я прикажу. Вы думаете о жизнях? А я думаю о Вечности! — В Вечности будет пусто, если мы положим там всех, кто может её населять, — сталь в голосе Джисона была уже неприкрытой. Теодор задохнулся от ярости. Он схватил Джисона за лацкан мундира, дергая на себя. — Жалкий выскочка. Вы сидите здесь, в тепле, пьете мое вино, спите в безопасности дворца — и смеете учить меня цене крови? Вы, который выжил лишь потому, что я позволил вам вернуться? Еще одно слово о «союзах» — и вы отправитесь рыть окопы в самой глубокой грязи, которую я только смогу найти. Вы будете перетаскивать ядра, пока ваши руки не превратятся в кровавое месиво. Я — король. Мой план — это закон. Моя история будет написана так, как я захочу. — Моя задача — победить с наименьшими потерями, — продолжал Джисон, несмотря на гневное обращение. Голос его оставался вежливым, но сталь в нём прозвучала. — Вы сами говорили, что не хотите очередной мясорубки ради одного красивого отчёта. Ирландский план даёт нам шанс… — Шанс выглядеть слабыми, — рявкнул Теодор. В глазах вспыхнуло и он сжал лацкан сильнее. — Шанс дать врагу повод шептаться, что Англия не поднимает меч без чужой руки. Вы думаете только о своих солдатах. Я думаю о чертовой стране. — Если бы я не позволил себе тогда, на валу, — тихо сказал Джисон, — у вас бы сейчас не было этой линии обороны. На секунду тишина стала вязкой, как смола. Лицо Теодора дёрнулось. — Вы, значит, решили напомнить мне, что я вам что‑то должен? — прошипел он. — Что обязан слушать ваши нравоучения, потому что вы однажды сделали то, за что вам уже заплатили чином и орденом? Он резко ткнул пальцем в его грудь. — Вы дерзите мне, стоя в моём кабинете, в моём мундире, в стране, которую я держу на своих плечах, — и смеете говорить, что мой план держится на удаче. Голос взлетел, сорвавшись на крик: — Я выбираю третий план! Синхронные удары. Я сделаю легендой его. Потому что это мой удар. Мой риск. Моя история. Король с омерзением оттолкнул Джисона и ткнул пальцем в карту. — Ваши расчёты — вот тут. Ваши возражения оставьте при себе! В висках у Джисона стучало. Гнев, страх, унижение — всё смешалось в один глухой шум, под который голос короля звучал особенно отчётливо. Он стоял перед человеком, который говорил о чужих жизнях как о материале. Который был готов положить сотни, лишь бы удар был «его». Не ради страны — ради власти над историей. Он не помнил, как вышел. Коридор за дверью был неожиданно пуст. Обычно здесь сновали секретари, гонцы, лакеи. Сейчас — никого. Только глухой стук собственных шагов. Папка с планами жгла ладонь. Листы внутри дрожали вместе с пальцами. «Жалкий выскочка». «Сидит в тепле дворца». Каждая фраза попадала ровно туда, где и без того было набито синяков. Он не сразу понял, куда идёт. Очнулся уже во внутреннем дворе. Дождь лил сплошной стеной, холодной, тяжёлой — тот, под который обычно гонят всех внутрь. Воздух ударил в лицо влажной прохладой — после тяжёлого, прокуренного кабинета казалось, что он вынырнул из подвала. Сад был пуст. В такую погоду — не удивительно. Где‑то за изгородью слышались голоса гвардейцев. В углу — знакомая скамья под вязом, где днём сидели придворные дамы. Сейчас — никого. Он даже до скамьи не дошёл, опустился прямо на мокрую траву, не заботясь о мундире. Папку швырнул рядом. Вытащил папиросу. Вторую за день — обычно позволял себе одну. Руки дрожали, спички никак не хотели загораться на ветру. — Чёрт… — процедил он, и спичка, и папироса полетели в сторону. Он откинулся на спину, глядя в слившееся с тучами небо. Дождь бил по лицу, по ресницам, забирался за ворот. В груди было пусто. Как после взрыва, когда из комнаты выносят всё, что могло гореть. Он никогда не обольщался насчёт Теодора. Знал его холод, его гордость, его дешёвую любовь к словам о чести, за которыми пряталась простая жажда контроля. Но сегодня впервые увидел его без обёртки: человека, которому важно, чтобы удар был «его», важнее, чем то, кто после этого останется жив. «Мои решения. Моя история». С болезненной ясностью вдруг стало понятно: для короля и он, и Минхо, и любой другой — часть легенды, которую тот пишет о самом себе. Перья, которыми выводят красивую надпись. Перо сломалось — берут другое. Папка размокала рядом. Ирландский план лежал под другими листами, чернила уже начинали растекаться. — Ладно, — сказал он тихо, в дождь, как тогда над картой. — Ладно. Это была попытка принять. Или констатация: шторм прошёл, но волны ещё долго будут биться о берег. Где‑то вдали глухо грянул гром. Он знал, что вернётся к этим листам. Перепишет, улучшит, будет думать снова. Что не сможет просто выполнить приказ, не пытаясь хоть как‑то подстелить солдатам соломы под королевский удар. Что будет искать, где смягчить, где предупредить, где, если повезёт, тихо нарушить. Но сейчас он позволил себе минуту пустоты. Просто сидеть. Просто дышать. Дождь был тёплым. Воздух — свежим. Почти весенним. Хотелось, чтобы вода смыла с кожи чужой крик и липкий привкус «моей истории». Но перед глазами уже вставали лица: Кеннет, Уильям, безымянные, те, кого он ещё не знает, но уже должен будет послать вперёд по королевским стрелкам. Что‑то горячее прорвалось сквозь пустоту — и смешалось с дождём на щеках. Он впервые за долгое время не стал стирать эти капли. — Сэр Морланд! Он не сразу понял, что это к нему. Шаги по гравию, шуршание плаща, голос, в котором тревога перекрывала всё остальное: — Джисон! Он сел резче, чем собирался, и обернулся. Минхо почти выбежал в сад — без плаща, наспех накинув лишь тёмный сюртук поверх домашней рубашки. Волосы растрёпаны, воротник перекошен. Сзади, у арки, маячил растерянный лакей, явно пытавшийся возразить, но не решившийся. Принц остановился на секунду, переводя дух, оглядел двор, увидел его — сидящего на траве, насквозь мокрого, рядом с расползшейся папкой. — Что ты делаешь под дождём!? — сорвалось у него почти криком. — Ты совсем… вы… — он запнулся, потому что ответ был очевиден: после похода к королю никто в здравом уме не сидит так, если всё прошло хорошо. Он шагнул ближе, прямо в грязь, не глядя под ноги. — Что случилось? — уже тише, но срываясь, спросил он. — Что отец… что он тебе сказал? Посмотри на меня, Джисон! Джисон посмотрел на него снизу вверх. На взъерошенную чёлку, на глаза, в которых тревога была такой голой, что хотелось отворачиваться, чтобы не смотреть. — Ничего не получилось, — коротко сказал он. Усмехнулся безрадостно и добавил: — Смерть всем, Минхо. Твой отец решил, что его величие стоит пары тысяч жизней. Эта сухая, почти шутливая фраза прозвучала страшнее любого длинного объяснения. Минхо увидел перед собой не того, кто вчера целовал ему шею и шептал «люблю», не того, к кому он утром прижимался в тёплой постели. Он видел разбитую надежду. Пустые глаза человека, который только что получил приговор — не себе, а тем, за кого отвечает. Этого было достаточно, чтобы забыть о служанках, выглядывающих из окон. Он упал на колени прямо в мокрую траву, не задумываясь ни о ткани, ни о приличиях, и обнял Джисона за плечи, прижимая к себе. — Эй, — выдохнул он. — Эй… Я здесь. Джисон на секунду застыл — будто не понял, что происходит. Потом пальцы судорожно вцепились в единственно родное в этом дворце: в его талию, в влажную ткань сюртука, в спину. Нос уткнулся в щеку. — Простите, — хрипло сказал он, сам не понимая, за что именно. В этом «простите» прозвучало всё его бессилие. — Я не смог. Я выскочка, Минхо… он прав. Я просто солдат, который возомнил, что может спорить с Богом. — Замолчи, — Минхо отстранился и взял его лицо в свои ладони. Его пальцы были теплыми, несмотря на холодный дождь. — Слушай меня внимательно, Джисон Морланд. Ты не выскочка. И ты не обязан каждый раз побеждать в одиночку. Джисон кивнул слабо. — Он выбрал худший? — спросил Минхо почти шёпотом. — Да, — выдохнул Джисон. — Тот, который держится на чуде и чужой глупости. Моя часть — посчитать, сколько людей понадобится, чтобы это чудо ему устроить. Для его истории. Минхо сжал его сильнее. — Он ошибается, — твёрдо сказал он. — Это не только его история. И не он один будет жить с её последствиями, — он мягко погладил мокрые щеки, — Слушай меня, — тихо, но очень ясно произнёс он. — Ты тот, благодаря кому ещё кто‑то вообще вернулся жив. И если он делает вид, что этого не видит — это его слепота, а не твоя вина. — Я должен буду чертить эти линии, понимаешь? — голос Джисона сорвался. — Я сам отправлю их на бойню. — Да, — не стал отрицать Минхо. — Но ты будешь делать то, что умеешь лучше всех: думать, где можно смягчить удар. И пока ты это делаешь, ты не на его стороне. Ты — на их. Он чуть наклонился ближе, так что их лбы соприкоснулись. — И на моей, — добавил тем же тихим, упрямым тоном, что ночью. — Как бы он ни пытался забрать тебя себе целиком. На секунду дождь, запах мокрой травы, глухой город за стенами — всё отодвинулось. Остались только двое на мокрой земле: один — пустой и злой на себя за эту пустоту, другой — мокрый, дрожащий, но твёрдый в голосе. — Встанем, — предложил Минхо, но не сразу отпустил. — Иначе нас тут обоих смоет, и тогда его Величество точно получит свою трагическую легенду. — Может, это был бы лучший исход, — попытался отшутиться Джисон. — Нет, — отозвался Минхо. — Лучший исход — это когда ты жив, а он злится. Всё остальное меня устраивает меньше. Он поднялся, увлекая его за собой, не отпуская до тех пор, пока тот не встал на ноги. Где‑то в окнах действительно мелькали силуэты: служанки, лакей, любопытные тени. Кто‑то завтра непременно расскажет, что «принц упал в грязь к своему рыцарю». Что сидели, обнявшись, под дождём, как два мальчишки. Но сейчас остатки чужих слов были действительно не так уж и сладки, чтобы о них думать. В руках у Минхо было куда более ценное сокровище — человек, которого он любил, и которого не собирался отдавать ни королю, ни чужой истории.