Рыцари тоже умеют любить

Лондонское утро расцвело так ярко, будто два дня назад ливня и не бывало. Солнце бесцеремонно заливало широкие улицы, заставляя каштаны расправлять клейкие почки, а мокрый камень мостовых — блестеть, как полированный. Город усердно притворялся безмятежным, и леди Ральфина Берри была полна решимости соответствовать этой декорации. — Сегодня я хочу быть… чем-то иным, — заявила она, пока две служанки, словно хлопотливые бабочки, перебирали слои её нижних юбок. — Другую прическу, мисс? — осторожно спросила камеристка, замирая с гребнем. — Нет. Не просто прическу. Хотя… и её тоже, — Ральфина выпрямила спину, ловя в зеркале свой пристальный взгляд. — Я хочу быть не просто «милой». Я хочу быть ослепительной. Камеристка переглянулась с другой служанкой, и в её глазах мелькнула лукавая искра. Она принялась распускать тугую, привычную косу девушки. — Уж не для Его ли Высочества Минхо такие перемены? — спросила она с дозволенной старым слугам улыбкой. — Ещё чего! — слишком быстро отчеканила Ральфина, хотя кончики её ушей предательски порозовели. — Вздумалось бы мне для кого-то наряжаться. Просто… душа требует весны. Вот и всё. Слуги понимающе закивали, не став спорить, и принялись за работу. Час спустя из-за ширмы вышла не просто знатная и благовоспитанная леди, а настоящее произведение искусства. Волосы были уложены в сложную, высокую конструкцию, открывающую тонкую шею; несколько локонов, казалось, выбились случайно, хотя каждый был выверен до миллиметра. Вместо тяжелого семейного золота Ральфина выбрала жемчуг — холодный, переливающийся, подчеркивающий свежесть кожи. Платье цвета молодой листвы с искусной вышивкой по подолу делало её похожей на нимфу, случайно забредшую в каменные джунгли Сент-Джеймса. Она улыбнулась своему отражению и была готова перевести их с принцем уютные беседы во что-то большее.

***

Однако дворцовая библиотека, где была назначена их встреча, встретила её не предвкушением романа, а запахом старой кожи, пыли и тяжелой тишиной. В дальнем углу, в глубоком кресле, сидел Джисон. На коленях у него лежал книга, но взгляд был устремлен куда-то сквозь бумагу. Он пытался выжать из того плана хотя бы каплю милосердия. Исправлял стрелки, пересчитывал обозы, искал резервные пути отхода. Но суть оставалась прежней: кровь. Сколько бы он ни сдвигал линии, за каждой стояли переломанные судьбы. В ушах до сих пор звенел ледяной голос Теодора, обрекающего сотни людей на смерть ради своей «истории». Стыд жгучим свинцом разливался по венам. Джисон смотрел на страницы с текстом, а видел грязь траншей. Ему нужно было быть там. С ними. В холоде, под пулями, деля на всех один сухарь и один страх. Но тело… его собственное тело вдруг стало предательски эгоистичным. Почему теперь, стоило ему подумать о смерти, оно вспоминало не долг перед короной, а жар рук Минхо на своей коже за запертой дверью? Это и есть любовь? Та, что делает воина трусом, а сердце — тяжелым якорем? «А что, если я не вернусь?» — эта мысль, раньше вызывавшая лишь спокойное смирение, теперь ударила под дых. На последнем вздохе он будет видеть не знамя Англии, а эти изумрудные, вечно тревожные глаза. Раньше у него была только больная мать, и её нужды оправдывали его риск. Теперь же долг казался удушающей петлей. Как он сможет снова стать тем самым бесстрашным «рыцарем Морландом», если теперь ему есть что терять? Если теперь он до одури боится умереть? — Джисон? Джисон! Он вздрогнул, пальцы судорожно сжали края книги. Из транса его вырвал голос, который он только что слышал в своей голове. Прямо над ним, опираясь рукой о спинку кресла, стоял Минхо. В его глазах плескалась откровенная тревога. — Господи помилуй, я уж думал, ты меня покинул и уплыл в другие миры, — почти беззвучно, с облегчением выдохнул принц. — Всё хорошо? Джисон спешно огляделся, возвращаясь в реальность. Они были в библиотеке. Чуть поодаль, на изящной кушетке, сидела Ральфина — невероятно красивая, в зеленом шелке и жемчугах, — а её компаньонка и служанка делали вид, что полностью поглощена размешиванием чая, старательно делая вид, что не слушают. — Да, да… всё в порядке. Приустал немного, вот и задумался, — выдавил Джисон, заставляя спину выпрямиться, а лицо — принять привычное выражение стража. — Не беспокойтесь. Минхо чуть нахмурился. Он слишком хорошо знал эту интонацию и знал, что это ложь, но при свидетелях допрашивать не стал. — Вы чего-то хотели, Ваше Высочество? Я прервал вашу беседу? — Нет, ничего. Но не пугайте нас так. Засыпать средь белого дня… Выпей чаю, да поешь чего-нибудь, а то лишусь я своего рыцаря. Минхо бросил эту фразу легко и шутливо, и отвернувшись, вернулся к креслу напротив Ральфины. Библиотека снова наполнилась негромким щебетанием и звоном фарфора. Ральфина, поймав момент, когда внимание Минхо вернулось к ней, чуть подалась вперед. Жемчуг на её шее мягко блеснул. — Ваше Высочество, — её голос звучал ровно, но в нём появилась та мягкая, обволакивающая теплота, которой не учат гувернантки. — Вы так тонко чувствуете музыкальную композицию… Мы всё говорим о Корелли и партитурах, о структуре и правилах. Но музыка ведь рождается не из сухих нот. Она задержала на нём взгляд чуть дольше положенного — ровно настолько, чтобы это не сочли дерзостью, но достаточно, чтобы Минхо это заметил. — Я часто думаю, — продолжила она, чуть склонив голову, — каково это — быть причиной, по которой композитор садится за клавикорды. Неужели вам никогда не хотелось написать музыку для кого-то конкретного? Оставить чьё-то имя между строк Минхо моргнул, явно застигнутый врасплох этим изящным поворотом. Он бросил быстрый, почти рефлекторный взгляд в сторону Джисона, словно проверяя, не уснул ли тот снова. — Боюсь, леди Берри, композиторы часто разочаровывают в реальности, — ответил он вежливо, напрочь игнорируя предложенную роль романтического героя. — Бах, например, черпал вдохновение в строгой математике и служении церкви. А меня сейчас больше вдохновляет мысль о том, чтобы парламент наконец одобрил бюджетные правки. Ральфина едва заметно сжала пальцы на чашке, но не сдалась. Она мягко улыбнулась, словно прощая ему эту непонятливость. — Парламент — холодный слушатель, Ваше Высочество, — заметила она. — Ему не нужна муза. А вот человеку, создающему прекрасное, она необходима. Джисон, делая глоток остывшего чая, бесшумно усмехнулся в чашку. В груди не было ни капли ревности — только легкая забава от того, как красиво и умно эта юная леди расставляет силки на того, чье сердце уже было безвозвратно занято. И кем? Им — угрюмым, уставшим солдатом. — Боюсь, моя муза носит весьма скверный характер и совершенно не разбирается в нотах, — с легкой, искренней полуулыбкой ответил Минхо. — Но благодарю за чай, леди Берри. Это было очаровательно. Когда встреча завершилась, и Ральфина в сопровождении компаньонки покинула библиотеку с идеально прямой спиной и тщательно скрытым разочарованием, Минхо и Джисон направились по длинному коридору к покоям принцессы Шарлотты. — Она с тобой флиртовала, — спокойно заметил Джисон, когда эхо чужих шагов стихло. — Что?! Нет, конечно, — Минхо искренне удивленно вскинул брови. — Ещё как. Неужели ты был настолько слеп? Эти взгляды исподлобья, жемчуг на голой шее, вопросы про «бьющееся сердце композитора»… — Мы просто беседовали! — Да ладно тебе, Ваше Высочество. Девушка в центре скандала, её имя полощут в фельетонах, и вдруг она начинает искать интимных разговоров именно с тобой, наряжаясь как на бал. Кто-то влюбился, Минхо. Сердечко застучало. Минхо резко остановился. Он развернулся, уперев руку прямо в грудь Джисона, остановив его на месте. Лицо принца вдруг стало мертвенно-серьезным. — Ты… ты правда так думаешь? — Ну… со стороны выглядело именно так. Чего ты так закипел? — Что же мне делать, Джисон?! — Минхо зашагал кругами по коридору, его паника стала почти осязаемой. — Я не хотел давать ей ложных надежд! Я думал, мы просто спасаем её репутацию! Я… я ведь совершенно ей не пара! Боже, она решит, что я играл с ней… Джисону вдруг стало не до смеха. Он шагнул вперед и твердо перехватил руки принца, заставляя его замереть. — Эй, тихо. Поговори с ней. Просто будь честен, но мягко, — серьезно предложил рыцарь, заглядывая в его испуганные глаза. — Ты не сделаешь ей больно, если скажешь правду сейчас. Минхо вдруг замер. Его сбивчивое дыхание мгновенно выровнялось. Он медленно высвободил свои запястья из хватки Джисона и по-хозяйски положил ладони ему на щеки. На губах принца расцвела широкая, невыносимо лукавая улыбка. — Какой ты всё-таки милый. Так быстро заволновался вместе со мной, — негромко, бархатисто рассмеялся Минхо. Джисон растерянно моргнул, чувствуя, как его провели, словно мальчишку. — Пускай флиртует, — продолжил Минхо, чуть поднимаясь на носочки. — Увидит, что я глух как стена, и сама перестанет. До конца сезона всего месяц. Нас с ней никто не поженит без моего согласия. Он быстро, почти невесомо, но невероятно тепло чмокнул Джисона в губы и отстранился, сияя от самодовольства. — Хорошо я тебя провел, а? Ты так повелся! Мне точно стоило идти в актеры лондонского театра. Джисон, очнувшись, испуганно стрельнул глазами по сторонам пустого коридора. — Ты что творишь? А если увидят?! — Они и так видели, как я за тобой в грязь прыгал на глазах у половины слуг, — уверенно и беззаботно отозвался Минхо, поправляя манжеты. — Миссис Харпер до сих пор ворчит, что не может отстирать траву с моего сюртука. — Видели. Но тогда ты рявкнул на них так, что все закрыли рты. Не знал, что ты умеешь так по-королевски командовать. — Я был сосредоточен на моём упавшем рыцаре. А глазеть из окон — последнее дело. Джисон покачал головой, чувствуя, как внутри разливается тепло, вытесняя остатки утренней мрачности. Он не смог сдержать ответную, слабую улыбку. — Дурак ты. Зачем весь этот цирк с Ральфиной устраивал? Я же видел неподдельную панику в твоих глазах. — Хотел тебя отвлечь, — признался Минхо, и всё его лукавство испарилось, уступив место тихой нежности. — Ты в библиотеке ушел в такие тяжелые мысли… Я по лицу твоему видел, где ты бродишь. Хотел, чтобы ты вернулся ко мне. И чтобы улыбнулся. Получилось? Джисон тяжело вздохнул, сдаваясь. Он склонился и оставил долгий, благодарный поцелуй на лбу принца. — Получилось, радость ты моя. Но не играй так с моими нервами. Сейчас ими твоя тетушка займется. Иди уже, а то ведьма превратит тебя в жабу за опоздание. Минхо тихо фыркнул, направляясь к тяжелым дубовым дверям. — Смотри, а то я тебя превращу! — Ещё чего. Тебе целоваться со скользкой жабой будет противно, — парировал Джисон, шагая на почтительном расстоянии позади. — А я и не буду. Сдался ты мне. — Куда ты денешься… Будешь как миленький. Я ночью тебя своим длинным жабьим языком везде оближу. — Боже, фу-у! Замолчи немедленно, Джисон! — Минхо толкнул дверь покоев Шарлотты, его щеки горели, а на губах прыгала улыбка, которую он никак не мог спрятать.

***

Тем временем принц Филипп, скучая, шел по парадной подъездной дорожке, лениво сбивая тростью головки ранних одуванчиков. Он собирался свернуть к конюшням, когда заметил Ральфину. Она спускалась по широким каменным ступеням дворца, залитая полуденным солнцем, но лицо её было темнее тучи. Филипп мгновенно считал всё: и сложную прическу, ради которой она явно встала на два часа раньше, и жемчуг, и это зеленое платье, созданное, чтобы очаровывать. И то, как раздраженно она комкала в руках шелковые перчатки. «У братца была. Значит, тот оказался слеп», — с хищным удовольствием подумал Филипп и ускорил шаг, сворачивая наперерез. — Леди Ральфина! Мисс Берри! — окликнул он её. Ральфина замерла на нижней ступени. Её лицо мгновенно сменило выражение с обиженного на глубоко равнодушное, но в глазах мелькнуло раздражение. — Какая удача встретить вас, леди, — Филипп отвесил безупречный, изящный поклон, подходя вплотную. — Особенно в такой прекрасный день. Она сделала короткий, сухой реверанс и отвела взгляд. — А я была рада не видеть вас с того самого маскарада, — отрезала она, но тут же поймала возмущенный взгляд подошедшей компаньонки. Ральфина выдохнула. — То есть… я хотела сказать, что тоже рада, Ваше Высочество. Филипп тихо, глубоко рассмеялся. Эта её колкость нравилась ему куда больше приторной вежливости других дам. — Конечно-конечно. Прекрасно выглядите сегодня. По-особенному, — он медленно, оценивающе скользнул взглядом от её ключиц к высокой прическе. — Жемчуг вместо золота. Цветущая весна в шелках. Мой брат, должно быть, круглый идиот, раз позволил вам уйти с таким разочарованным лицом. Ральфина вспыхнула. Его проницательность ударила по больному. Минхо даже не заметил жемчуга. Не заметил причёски. Почему всё это видит тот, кто раздражает, а не тот, кому предназначалось? — Я одеваюсь для себя, Ваше Высочество. И лесть мне ваша ни к чему. — Это не лесть. Это констатация факта, — Филипп перехватил трость за спину. — Вы виделись с Минхо. О чем же вы говорили, что ввели его в такую скуку? Если не секрет. — О музыке, — сухо ответила она, делая шаг в сторону кареты. — Сомневаюсь, что вам это интересно. — Отчего же? — Филипп сделал шаг вперёд, преграждая ей путь к карете, — «Страсти по Матфею» Баха… Вторая часть кажется мне излишне затянутой, вы не находите? Хотя напряжение в арии сопрано искупает всё. Ральфина остановилась и изумленно подняла бровь. — Вы… знаете Баха? — Удивлены, что я знаю что-то кроме названий вин и имен актрис? — Филипп победно, чуть криво усмехнулся. — Позвольте мне пригласить вас на короткую прогулку. Здесь, неподалеку, есть дубовая аллея. Там воздух куда свежее, чем на этой раскаленной площади. Ральфина сама не поняла, почему не отказала. Возможно, от обиды на невнимание Минхо. А возможно, потому что этот принц вдруг показал ей то, чего она не ожидала. Они вошли под прохладные своды старых деревьев. Тень скрыла их лица от яркого солнца. Компаньонка следовала в добрых десяти шагах позади — достаточно далеко, чтобы не слышать слов, и достаточно близко, чтобы соблюсти приличие. — Музыка — это ведь не просто математика, Ральфина, — негромко произнес Филипп. Он опустил формальное обращение, и это прозвучало удивительно интимно. Он остановился так близко, что она почувствовала терпкий, дорогой запах его парфюма с нотками табака. — Вы так увлечены нотами. Ищете музу. Но знаете ли вы, что настоящая мелодия рождается не в деревянном клавесине? — А в чем же? — она попыталась звучать насмешливо, но голос чуть дрогнул. — В пульсе, — Филипп сделал полшага вперед, вторгаясь в её личное пространство. — Музыка — это просто социально приемлемая форма разврата. Она заставляет тело напрягаться. Ведет к крещендо. Заставляет забыть о приличиях и отдаться ритму, пока не наступит… кульминация. Когда двое стоят так близко, что слышат, как сбивается дыхание друг друга. Он скользнул взглядом по её губам — тяжело, откровенно, без капли стыда. Ральфина почувствовала, как шею и щеки обжигает румянец. Она прекрасно поняла, о чем он говорит. Это было возмутительно. Никто не смел так разговаривать с леди её положения. Она должна была развернуться, дать ему пощечину, позвать компаньонку. Но её ноги словно приросли к земле, а сердце, которое она так тщетно пыталась заставить биться для Минхо, вдруг предательски, тяжело застучало о ребра. От Филиппа веяло опасностью. Он не был холодным идеалом, как его брат. Он был живым, порочным огнем, и прямо сейчас этот огонь смотрел так, будто собирался сжечь на ней этот чертов зеленый шелк. — Вы переходите границы, Ваше Высочество, — выдохнула она, не отступая ни на дюйм. — А вы пытаетесь разбудить мраморную статую, — парировал он, наклонившись почти к самому её уху. Его шепот обжег кожу. — Минхо живет в своей голове. А вам… вам нужен тот, кто живет во плоти. Кто заметит, как дрожит этот жемчуг на вашей ключице. Из‑за спины послышался вежливый кашель компаньонки — почти как удар палочки по пюпитру: репетиция закончена. Он медленно, словно нехотя, отстранился, оставляя её задыхаться в тени деревьев. — Завтра, во время вечернего приема, — бросил он уже нормальным голосом, но с той же гипнотической уверенностью. — Южная галерея всегда пустует после второго вальса. Там нет компаньонок. Приходите. Если, конечно, захотите узнать, как звучит настоящая музыка. Филипп коротко поклонился и зашагал прочь по аллее, даже не обернувшись. Ральфина осталась стоять под дубами, прижимая ладонь к груди, пытаясь успокоить сумасшедший пульс и понимая с ужасающей ясностью: какая-то темная, запретная часть её души уже согласилась туда прийти.