Рыцари тоже умеют любить

Зал заседаний Ирландского парламента дышал веками. Здесь пахло пчелиным воском, старым дубом и холодной, выверенной властью. Семь человек за полукруглым столом походили на судей инквизиции, но взгляд седого лорда в центре — лорда Лоуренса Каваны — был иным. В нём не было надменности, только тяжёлое, изучающее любопытство. — Вы позволите узнать, сэр? — голос Джисона прозвучал ровно, хотя внутри всё натянулось до предела. — Мы знакомы? Старец чуть подался вперёд, опираясь сухими, унизанными перстнями пальцами о столешницу. — Лорд Лоуренс Кавана, к вашим услугам, — произнёс он с мягким, текучим ирландским акцентом. — Знакомы ли мы? Лично — нет. Но я заочно знаю вас уже десять лет, Морланд. Последний раз я видел вас склонившимся над картами под Антверпеном. Мальчишка с глазами затравленного волка и умом старого генерала. Вынужден признать, вы возмужали. Исчезла та юношеская угловатость. Но, видит бог, я не ожидал, что вы явитесь в мой парламент без приглашения вашего чванливого монарха. Что, передумали насчёт своего решения? Джисон замер. Слово «Антверпен» ударило по памяти, вытаскивая на свет события давно минувших дней. Коалиционная война против Нидерландов. Ему тогда едва исполнилось девятнадцать. Кровавая мясорубка, в которой Теодор отправил свои войска на помощь немцам. Джисон помнил грязь тех окопов, свои сумасшедшие, интуитивные фланговые манёвры, которые в итоге сломали хребет голландской обороне. Англия тогда присвоила себе все лавры, а сам Джисон вернулся в строй, получив сухой кивок короля и очередную нашивку. А всего спустя две недели его наградили орденом. Но больше всего его поразил последний вопрос. — Моего решения? — Оставьте, Морланд, — усмехнулся один из лордов по левую руку от Каваны. — Ваш патриотизм тогда был весьма красноречив. Не стоит теперь играть в беспамятство. — Он не играет. Он действительно ничего не знает, — глухо, но твёрдо вмешался полковник Элдридж, делая полшага вперёд и равняясь с Джисоном. — Юноша не был осведомлён о ваших договорённостях с королём Теодором. Брови лорда Каваны медленно поползли вверх. В зале воцарилась недоумённая тишина. Старец перевёл пронзительный взгляд с непроницаемого лица Элдриджа на растерянного Джисона, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с искренним человеческим сочувствием. — Святые угодники, — тихо выдохнул Кавана, откидываясь на спинку кресла. — Этот старый лис продавал вас втёмную. Брови Джисона сошлись на переносице. Он бросил быстрый взгляд на Элдриджа, но полковник ответил лишь коротким, тяжёлым взглядом, сцепив руки за спиной. — Кто-нибудь в этом зале может объяснить мне, о чём идёт речь? — вежливо, но с металлом в голосе потребовал рыцарь. — Я прибыл сюда не ради загадок прошлого. Я привёз план военного союза, который спасёт тысячи жизней. — Мы выслушаем ваш план, Морланд. Обязательно, — кивнул лорд Кавана. Жест его руки был спокойным, почти отеческим. — Но сначала вы выслушаете меня. Это моё условие. Джисон коротко кивнул. — Десять лет назад, — начал старец, глядя куда-то сквозь время, — в войне против Нидерландов мы стояли плечом к плечу с английскими и германскими войсками. Вам тогда было девятнадцать. Вы не просто отличились. Вы, по сути, вырвали победу у голландцев в Гронингене, действуя с такой тактической дерзостью, что наши генералы потеряли дар речи. Англия, разумеется, присвоила все лавры себе, — добавил он с лёгкой, вполне ожидаемой насмешкой. — Конечно же. Но мы видели, кто держал в руках ключи от той победы. Кавана сцепил пальцы в замок. — Мы захотели видеть вас в своих рядах. Ирландский парламент сделал официальное предложение двору Сент-Джеймса. Мы предлагали за ваш перевод баснословную сумму золотом, офицерский патент высшего ранга и место жительства. Мы торговались за вас, Морланд, как за самую ценную реликвию. Воздух в лёгких Джисона превратился в стекло. Он снова обернулся к Элдриджу. — Король Теодор устроил аукцион, — с горечью заговорил полковник. — Он расспрашивал наших командиров о потенциале сэра Морланда. И когда понял, насколько тот может быть ему полезен, заломил цену, которую, ясное дело, вы не могли потянуть, милорд. Двое других английских офицеров с сомнением смотрели на Элдриджа. Он отчитывался о действиях короля на чужой земле перед теми, кто не являлся их союзником. Это пахло государственной изменой. Но оба побоялись подать голос. — А нам он передал ваш ответ, — с пониманием заговорил другой лорд. — Сказал, что вы — фанатичный патриот Англии, что вы с отвращением отвергли саму мысль служить Ирландии и даже отказались с нами встретиться. — Он не спрашивал меня, — голос Джисона прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Теперь я это вижу, — мягко сказал Кавана. — Вы были для него лишь породистым скакуном, приносящим призовые кубки. И он не прогадал, оставив вас себе. Вы добывали ему победы, а он забирал славу. И теперь вы здесь. Джисон закрыл глаза на секунду, подавляя подступившую тошноту. Его жизнь, его преданность, его клятвы — всё это было лишь строчками в бухгалтерской книге Теодора. Король использовал его талант, пока тот был слеп и покорен, а когда Джисон обрёл собственный голос и посмел полюбить — превратил его в расходный материал. Мальчишка без голоса, готовый выполнять любой приказ, вырос. И его тут же пустили в расход. И всё же сейчас у него не было времени на уязвлённую гордость. Там, на побережье, смерти ждали тысячи людей. — Каким бы ни было прошлое, сейчас я здесь не как разменная монета. Я здесь как командир, чья армия стоит на пороге бойни. И потому что король отправляет нас на верную смерть, — жёстко сказал рыцарь, открывая глаза. В них больше не было растерянности — только холодная, выжженная ярость. Он шагнул к столу и развернул карту. — Если мы не ударим по французам с двух сторон, от английской армии на побережье останется только кровавое месиво, а затем придут за вашими портами. Нам нужен ваш флот. Следующий час прошёл в сухих, математически точных дебатах. Джисон излагал план отступления, ложной приманки на воде и удара в спину. Ирландские лорды слушали молча, изредка задавая острые, профессиональные вопросы. Они видели то же, что и Элдридж — план был безумным, но он мог сработать. Когда обсуждение логистики стихло, лорд Кавана тяжело поднялся. — Мы согласны дать флот, — произнёс он. Офицеры за спиной Джисона едва слышно выдохнули. — И мы будем тихими партнёрами. Нам не нужна слава в лондонских газетах, пусть Англия снова упивается своим величием. Старец обошёл стол и остановился в двух шагах от Джисона. — Но у Ирландии есть цена. И на этот раз мы не будем торговаться с вашим королём. Мы торгуемся с вами. Кавана посмотрел прямо в тёмные глаза рыцаря. — Как только Франция отступит. Как только вы одержите эту победу и всё вернётся на свои места… вы снимете свой английский орден, Морланд. Вы откажетесь от присяги Теодору и перейдёте под знамёна Ирландии. Навсегда. Слова упали в тишину зала, как гири. Элдридж дёрнулся, собираясь что-то сказать, но Джисон остановил его резким жестом руки. Рыцарь смотрел на Кавану. Требование было сокрушительным. Оно означало окончательный, бесповоротный разрыв с прошлым. Это был не просто торг. Это было требование отказаться от всей его прежней жизни. От Лондона. От дворца. От Минхо. — Могу я получить время на раздумья? — тихо спросил Джисон. — До вечера. — Разумеется. Вы не раб, Морланд, чтобы решать свою судьбу в спешке, — с уважением кивнул Кавана. — Вас проводят в таверну «Слепой клевер». Отдохните с дороги. Я буду ждать вашего ответа на закате, чтобы мы к утру, в случае вашего согласия, успели подготовить корабли и офицеров.

🛖🛖🛖

Комната в таверне «Слепой клевер» пропахла торфяным дымом и сыростью. Дверь за спиной щёлкнула, отрезая Джисона от мира. Он не стал снимать плащ. Просто дошёл до узкой кровати, застеленной грубым сукном, и сел, опустив голову на руки. Мысли, до этого сжатые пружиной военной необходимости, сорвались с цепи. Они бились в черепе, разрывая сознание на куски. Если я откажусь — мы все умрём. Это была аксиома. Без ирландцев они лягут в грязь побережья. Минхо получит похоронку. Если я соглашусь — мы победим. Но что тогда? Он представил своё триумфальное возвращение в Лондон. И эта картина оказалась страшнее смерти в траншее. Если он вернётся, король либо казнит его за самоуправство, либо, если побоится скандала после громкой победы, просто задвинет в самый дальний, глухой гарнизон, подальше от дворца. В любом случае, пост личного рыцаря наследника для него потерян навсегда. Но дело было даже не в короле. Дело было в Минхо. Минхо женится на Ральфине. Займёт трон. Станет тем, кем обязан стать. И что тогда останется Джисону, если он каким-то чудом удержится при дворе? Быть грязным секретом. Ждать вечерами в тёмных комнатах, прислушиваясь к шагам за дверью. Красть поцелуи в перерывах между официальными супружескими обязанностями наследника. Смотреть, как его принц стареет рядом с другой женщиной, как баюкает своих законных детей, а потом возвращается в его, Джисона, постель, чтобы смыть с себя усталость. Внутри всё скрутило от физической дурноты. Он не сможет так жить. Это убьёт его гордость, извратит их любовь, превратит то чистое и светлое, что между ними было, в пошлую дворцовую интрижку. Может быть, это эгоистично. Он всего лишь деревенский мальчишка, волею судьбы познавший любовь наследника престола. Но в нём было слишком много человеческого достоинства, чтобы согласиться на роль преданного пса, ждущего объедков с королевского стола. Минхо заслуживает спокойной жизни. Без страха разоблачения, без вечной оглядки на чужие тени. Ему лучше жениться, стать великим королём, а их историю оставить в прошлом — как самый прекрасный, но невозможный сон. — Чёрт… Теодор угрожал ему казнью, Ирландия предлагала спасение через изгнание, а его собственное сердце требовало невозможного. Сухой, надломленный смешок сорвался с губ Джисона. Как же это смешно и извращённо. Спасение тысяч жизней стоило ему одной-единственной — его собственной. Губы скривились в горькой улыбке, прежде чем первая слеза, горячая и тяжёлая, скатилась по небритой щеке. Он тут же яростно стёр её тыльной стороной ладони, но за ней предательски покатились новые. Джисон согнулся пополам, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях. Плечи беззвучно содрогались. Ему нужно было просто принять это. Принять с открытым, разорванным сердцем. Ради того, чтобы Минхо жил, дышал и правил. Принять то, что конец наступил не сегодня. Конец случился ещё тогда, в ту последнюю ночь во дворце. Перед мысленным взором с пугающей чёткостью всплыло лицо спящего Минхо. То, как он улыбался, говоря: «Завтрашний день будет только твой». То, как он смотрел своими невозможными, зелёными глазами, полными абсолютного доверия. Как пахла его кожа лавандой и теплом. Джисон прощался с ним тогда. Он знал это, но только сейчас осознал всю необратимость своего решения. Это был последний раз. Минхо остался там, в мягком золотистом свете свечей, навсегда. Недосягаемый. Потерянный. Джисон не рыдал. Он плакал беззвучно, как плачут люди, навсегда хоронящие кусок собственной души. Он оплакивал не себя, не свою проданную юность, а те несбывшиеся рассветы, в которых он мог бы просыпаться рядом с человеком, ставшим для него целым миром. «Вперёд — только порох, море и чужие знамёна. Без него. Без моего принца», — билась в голове неумолимая мысль. Час. Второй. Третий. Полоса тусклого света из окна ползла по полу, пока не растворилась в сумерках. Обессилев, Джисон откинулся на спину, глядя в потемневший потолок. Внутри осталась только выжженная, звенящая пустота, в которой больше не было места боли. Только абсолютная, ледяная решимость. В дверь коротко постучали. — Ужин, сэр Морланд, — раздался приглушённый голос лейтенанта. Джисон спустился вниз. Голод был зверским, но аппетит отсутствовал напрочь. Он заставил себя проглотить кусок жёсткого мяса и выпить пинту эля, просто чтобы тело не отказало в предстоящем бою. Мёртвым не нужны силы, а ему предстояло вести армию. Как только за окном сгустились сумерки, он встал из-за стола, накинул плащ и один, без сопровождения, отправился обратно в парламент. Лорд Кавана ждал его в своём малом кабинете. Здесь пахло старыми книгами и воском. Старец сидел у камина, перелистывая какие-то документы. Джисон остановился на пороге. В его лице больше не было ни смятения, ни боли. Только холодная, выточенная из камня решимость. — Я согласен, — произнёс он твёрдо. — Как только французы будут разбиты, я перейду под командование Ирландии. Мой клинок будет вашим. Лорд Кавана отложил бумаги и медленно подошёл к рыцарю. В его глазах не было триумфа победителя — лишь глубокое, человеческое понимание. Он поднял руку и тяжело, по-отечески похлопал Джисона по плечу. — Хорошее решение, сынок. Правильное, — негромко сказал старец. — Я отдам приказ прямо сейчас. В ночь подготовим эскадру и офицеров связи. Утром вы отправитесь обратно со своими людьми. Кавана задержал руку на его плече чуть дольше положенного, словно передавая часть своего тепла этому замёрзшему изнутри юноше. — А сейчас иди и отоспись. Дальше шанса на сон у тебя не будет. И, ради всего святого, не вздумай помереть мне там в грязи. Иначе получится, что я зря рисковал своими войсками ради вас. — Не умру, милорд, — одними губами ответил Джисон. — Я слишком дорого вам обошёлся.

⚓⚓⚓

Утро встретило их пронзительным ветром и криками чаек. Ирландское море было неспокойным, шлюп тяжело резал свинцовые волны, унося английских офицеров обратно к берегам, где решалась судьба войны. Джисон стоял на самом носу корабля, вцепившись побелевшими пальцами в мокрые снасти. Ветер трепал его волосы, ледяные брызги били в лицо, но он даже не моргал, глядя на сливающийся с небом горизонт. Позади скрипнули доски палубы. Полковник Элдридж остановился рядом, кутаясь в тяжёлый форменный плащ. Некоторое время они молчали, слушая треск мачт и рокот волн. — Почему вы не рассказали мне тогда? — хрипло, не поворачивая головы, спросил Джисон. Элдридж тяжело вздохнул, доставая из кармана трубку, но прикуривать не стал на таком ветру. — Изменило бы это хоть что-то, Морланд? Тебе было девятнадцать. Ты верил в короля, в империю и в свой долг так свято, что это вызывало тошноту. Если бы я сказал тебе, что тобой торгуют, как скотом, ты бы либо не поверил, либо сломался ещё тогда. Полковник покосился на профиль рыцаря. На жёсткую линию скул, на застывшую пустоту в глазах. — К тому же, я вижу тебя насквозь, Джисон, — тише добавил Элдридж, и в его сухом, командирском голосе прозвучала неожиданная человеческая горечь. — Тебя ведь не политическая тайна десятилетней давности сейчас мучает. И не предательство Теодора заставило тебя запереться в таверне вчера. Джисон вздрогнул, словно от удара хлыстом, но промолчал. — Война требует жертв, Морланд, — сказал полковник, отворачиваясь к горизонту. — Иногда самая страшная из них — это остаться в живых, когда всё, ради чего ты жил, уже мертво. Держи штурвал. Скоро начнётся настоящий шторм. Джисон смотрел на сливающиеся с небом свинцовые волны. Солёный ветер обжигал кожу, сушил губы, но слова, которые он месяцами прятал за рёбрами, словно государственную измену, вдруг сорвались с губ пугающе легко и обыденно. Терять им обоим было больше нечего. — У меня роман с наследником, — произнёс Джисон абсолютно спокойным, ровным тоном. Элдридж замер. Незажжённая трубка в его руке дрогнула. Полковник, конечно, догадывался, что за внезапным омертвением его лучшего офицера кроется какая-то личная драма, разбитое сердце или растоптанная любовь. Но чтобы с наследником престола? Старый вояка медленно повернул голову, глядя на Джисона со смесью глубокого шока и внезапного, пугающего прозрения. — Или, точнее сказать, был. Хотя с Минхо я не прощался, — поправил сам себя рыцарь, не отрывая взгляда от бушующей воды. Голос его звучал глухо, как стук земли о крышку гроба. — Король всё знает. И принцесса Шарлотта тоже. В общем-то, поэтому я здесь так срочно, полковник. И, наверное, поэтому согласился с предложением лорда. Потому что это всё. Минхо теперь официально завидный кавалер. Вечером перед отъездом Её Высочество устроила бал, чтобы публично объявить: принц ищет супругу. И на том же самом балу король отвел меня в сторону и отдал приказ об отбытии. Ветер взвыл в туго натянутых снастях, заглушая скрип мачт. Пазл в голове Элдриджа окончательно сложился с ужасающей, циничной точностью. — Тебя отбросили на убой, как помеху, — хрипло выдохнул полковник. В его сухом, армейском голосе сквозило ледяное отвращение к дворцовым играм. Кривая усмешка тронула его губы. — Это так в стиле дворца. — Именно, — губы Джисона дёрнулись в горькой, изломанной улыбке, а пальцы ещё крепче стиснули мокрое дерево перил. — Но он просчитался в одном. Я готов разлюбить. Но не умереть. И я не стану забирать с собой на дно тысячи ни в чём не повинных солдат только ради того, чтобы король мог спать спокойно. — Боль уйдёт. Закончим с французами, попрощаешься официально со своим принцем, заберёшь матушку, да уедешь к тем, кто ценит твой талант. Там уж новая жизнь ждёт, — грубовато, по-солдатски поддержал его Элдридж. — Чтобы боль ушла, нужно время. На меня взгляни, — усмехнулся он, ободряюще хлопнув рыцаря по плечу. — Жена к другому ушла, но я же под пули не бросился. И ты справишься. Точно справишься. Джисон посмотрел на него и криво улыбнулся в ответ, качая головой. Под пулю он бросаться действительно не собирался. Выжить он постарается. Ведь теперь его жизнь принадлежала не ему, а чужой стране. А его сердце пока осталось лежать на скомканных простынях в запертых покоях Лондона.