Рыцари тоже умеют любить

Свинцовый туман полз с моря медленно, плотно, пожирая очертания берега, зубчатые скалы и высокие мачты. На побережье пахло густо и тяжело — пересоленной водой, прелой шерстью солдатских шинелей и тем специфическим, металлическим привкусом ржавчины и страха, который всегда безошибочно предшествует большой крови. Капкан захлопывался. Джисон стоял на самом продуваемом гребне холма, кутаясь в тяжёлый форменный плащ, потяжелевший от влаги. Он неподвижно смотрел вниз, где в серой, клубящейся пелене разворачивалась грандиозная, самоубийственная иллюзия. На горизонте, едва различимые сквозь морось, медленно и торжественно уходили в открытое море английские корабли-приманки. Они шли шумно, не скрываясь, нагло подставляя свои деревянные борта под будущий удар французского флота. А здесь, на земле, основная часть армии бесшумно, как стая оборванных призраков, отступала вглубь суши. Тысячи сапог месили стылую жижу, прячась в изломах каменистого рельефа, исчезая с линии берега. В нескольких лыгах от них, скрытые от посторонних глаз высокой приливной волной и туманом, уже стояли на якорях ирландские суда. Союзники. Те самые люди, которые ненавидели английские мундиры так же сильно, как и французов, если не больше. — Твои парни слишком громко бряцают котелками, англичанин, — с густым, тягучим ирландским акцентом бросил подошедший сбоку капитан О’Коннор. Ирландец был массивным, рыжим, как медь, с лицом, дублёным жестокими морскими ветрами и покрытым россыпью веснушек. Он сплюнул табачную жвачку прямо под ноги и посмотрел на британский лагерь с нескрываемым, брезгливым скепсисом. — Если лягушатники не оглохли от своих пушек, они услышат ваш марш раньше, чем увидят паруса. Вы идёте в засаду, а звучите, как оркестр на ярмарке. Стоявший по другую руку от Джисона капитан Миллер угрожающе подался вперёд. Снег скрипнул под его сапогом. Он инстинктивно положил загрубевшую ладонь на эфес сабли, и металл тихо лязгнул. — Следи за своим поганым языком, О’Коннор, — процедил Миллер сквозь зубы. — Мы в своей грязи как-нибудь сами разберёмся, без советов контрабандистов. — Отставите. Голос Джисона прозвучал негромко и ровно, не сразу привернув внимания офицеров. Морланд даже не повернул головы. В его потемневших, провалившихся глазах, устремлённых на сливающееся с небом море, не было ни вызова, ни мальчишеской бравады, ни страха — только абсолютная, вымораживающая тягость. — Капитан Миллер, — спокойно потянул Джисон. — Отправьте сержантов в цепь. Прикажите обмотать всю упряжь, шпоры и котелки ветошью. Выпотрошите палатки, если тряпок не хватит. Любой звук громче шёпота с этой минуты я буду расценивать как государственную измену. За нарушение — расстрел на месте без трибунала. Миллер сглотнул, коротко кивнул и поспешно отступил назад, чтобы выполнить приказ. И только после этого Джисон медленно перевёл взгляд на ирландца. — А вы, О’Коннор, следите за тем, чтобы ваши канониры не напились дешёвого эля до того, как французы войдут в бухту. Это ожидание продлится не день и не два. Мы зароемся в эту мокрую землю на недели, а может, и на месяцы, если потребуется. И выжить мы сможем только в том случае, если прямо сейчас забудем, какого цвета на нас мундиры и кому мы молимся. О’Коннор недовольно хмыкнул, дёрнул рыжей бровью. — Вы себя командующим не провозглашайте уж, Морланд. Вы рыцарь только среди своих. А среди наших войск вы такой же служащий. Так что поумерьте своё эго. — Вы хотите занять мой пост, О'Коннор? Ох, с превеликим удовольствием! — заворковал Джисон, и его улыбка стала откровенно издевательской. Он сделал приглашающий жест рукой. — Можете прямо сейчас начать распоряжаться жизнями двух армий. Прошу вас, не стесняйтесь! Чего же вы засомневались? — Ишь чего удумал! — проворчал ирландец, густо покраснев, и, резко развернувшись, зашагал прочь, подальше от ядовитого языка англичанина. Джисон проводил его усмешкой, но как только О’Коннор скрылся в тумане, улыбка медленно сползла с лица рыцаря. Он снова посмотрел на море. Впереди были недели изматывающего ожидания, холодных ночёвок в сырых, протекающих палатках, вшей, дикого голода и звенящего напряжения, сводящего с ума. План был запущен, шестерёнки пришли в движение, и остановить эти жернова уже никто не мог. Физически он был здесь. Его мозг работал чётко и безжалостно: он рассчитывал углы обстрела артиллерии, распределял скудный провиант, мирил два ненавидящих друг друга лагеря одним только взглядом. Но его душа осталась там, за сотни миль отсюда, в далёком Лондоне. Она осталась в тёмной, аскетичной комнате, где едва уловимо пахло лавандой. Там человек с невозможными, глубокими зелёными глазами, возможно, именно сейчас просыпался в холодной, пустой постели, сжимая в руках скомканную простыню и проклиная его имя. Джисон сжал челюсти с такой силой, что желваки на бледных скулах побелели, а во рту вновь появился металлический привкус. Он отвернулся от моря, плотнее запахнул плащ и молча зашагал к штабной палатке, тяжело утопая сапогами в стылой грязи.

❤️‍🔥❤️‍🔥❤️‍🔥

В то время как на суровом побережье люди учились дышать в унисон со смертью, в Лондоне царила совсем иная — удушливая, сладкая и порочная жара. В просторной спальне холостяцкой квартиры Филиппа было темно. Лишь бледный, серебристый лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые тяжёлые бархатные портьеры, выхватывая из густого полумрака скомканные шёлковые простыни цвета переспелой вишни. Воздух здесь был тяжёлым, влажным, насквозь пропитанным запахами разгорячённых, сплетённых тел, мускусными цветочными духами Ральфины и терпким, дорогим мужским табаком. Филипп навис над девушкой, опираясь на локти. Его губы, влажные и жадные, безостановочно скользили по её ключицам, спускаясь к изгибу шеи, оставляя за собой горящие, пульсирующие следы. Его крупная ладонь собственнически, с лёгкой, приятной грубостью сминала её грудь. Пальцы умело и настойчиво ласкали затвердевший сосок, заставляя Ральфину судорожно выгибаться навстречу его руке. Она тихо, прерывисто стонала от податливости и напора его губ, инстинктивно крепче сжимая его узкие бедра своими длинными, обнажёнными ногами. Её сложные черепаховые шпильки давно растерялись где-то в бесконечных складках постели, и тяжёлые, густые волосы разметались по подушкам живописным, диким тёмным ореолом. — М-м… — она тихонько, грудно рассмеялась, слабо оттягивая его тёмные, влажные от пота пряди на затылке, словно нашкодившего, но любимого котёнка. — Ну-у… ты ведь полчаса назад клялся, что прошлый раз был последним на сегодня. И вот, посмотри на себя, снова начинаешь. Нам ведь пора заканчивать... Филипп медленно приподнялся на локтях, нависая над ней и глядя сверху вниз. В его потемневших от желания глазах плясали тёмные, сытые, абсолютно дьявольские искры. Его ослепительная, ленивая улыбка в полумраке казалась хищной, как у сытого волка, которому бросили кусок свежего мяса. Вместо ответа он просто наклонился и глубоко, безапелляционно впился в её приоткрытые, припухшие от поцелуев губы, жадно забирая её дыхание и проникая языком так глубоко, что она слабо охнула. — Не могу устоять, — хрипло, прямо ей в губы выдохнул он, нехотя оторвавшись и скользя поцелуями по идеальной линии её челюсти. — Просто не могу остановиться, и всё тут. Мало мне тебя, Ральфина. Катастрофически мало. Разве можно винить за это мужчину, а? Будь моя воля, я бы вообще не выпускал тебя из этой постели. Привязал бы к изголовью и запер двери. Он зарылся лицом в её волосы, с наслаждением вдыхая аромат её кожи — тонкий, элегантный, аристократичный, но сейчас густо перемешанный с животным запахом их секса. — Для меня ты так же прекрасна, как твоя хвалёная арфа для тебя, — восхищённо, обжигая дыханием, прошептал он прямо ей в ухо. От этих слов по спине Ральфины прокатилась волна сладких мурашек. — Каждая частичка тебя превосходна. И звучишь ты под моими руками куда слаще, выше и искреннее любых струн. Ральфина закрыла глаза, окончательно разомлев от его дерзких слов и обволакивающих прикосновений. Она зарылась пальцами в его волосы, не пытаясь отстраниться, а, наоборот, прижимая его лицо ближе к своей шее, позволяя ему кусать и целовать пульсирующую венку. В эти долгие, тягучие моменты, в этой закрытой от всего мира комнате, не существовало ни титулов, ни строгих маменек, ни светских расчётов. Была только чистая, сжигающая всё на своём пути страсть, освобождающая её от корсета правил. Но разум леди Берри, с детства воспитанной для тонких дворцовых интриг, никогда не отключался до конца. Даже сейчас. — Твой брат всё так же заперт в том крыле? — вдруг спросила она, распахнув глаза и глядя в потолок. Её голос прозвучал слишком звонко и отрезвляюще в интимной, душной тишине спальни. — Есть ли смысл мне наведываться к нему завтра снова? Я ведь должна поддерживать вид, что мы близки. Филипп раздражённо, почти зло застонал, будто его с размаху окатили ледяной водой из кувшина. Он с недовольным вздохом перекатился на спину, раскинув сильные руки по скомканному шёлку, и уставился в лепной потолок, на котором плясали лунные тени. — Ну и какого дьявола ты его упомянула сейчас, а? — недовольно, с явным раздражением протянул принц. — Аж всё настроение упало. И не только настроение. Умеешь ты всё испортить, Ральфина. И всё же, несмотря на ворчание и показательное недовольство, он инстинктивно подтянул девушку к себе, по-хозяйски прижимая её к своему боку и привычно вдыхая запах её волос. Она приподнялась на локте, положив подбородок ему на грудь и заглядывая в его красивое, но сейчас напряжённое лицо с явным беспокойством. — Что-то случилось? Вы сильно поругались? Ты выглядишь мрачнее обычного, когда речь заходит о нём. — Ничего особенного. Обычные, до тошноты скучные братские ссоры, — ровно ответил Филипп, не меняя позы и не глядя ей в глаза. Он соврал не моргнув глазом, гладко и привычно. Он почему-то совершенно, категорически не хотел говорить ей правду. Не хотел разрушать её наивные, девичьи иллюзии о том, что она действительно может стать законной супругой наследника. Ему было физически противно даже вспоминать истерику Минхо, его безумные глаза и ту жалкую, изломанную, собачью преданность, с которой старший брат убивался на грязных досках по своему уехавшему рыцарю. Но почему он молчал перед Ральфиной? Почему не рассказал ей, что Минхо — пустая трата её амбиций? Филипп и сам не до конца это понимал. Возможно, где-то на самых задворках его эгоистичного сознания билась циничная мысль: узнай она, что Минхо никогда, ни при каких обстоятельствах не посмотрит на неё как на женщину, она может разочароваться и в самом дворце. Разозлится, разорвёт все связи, включая эти тайные, обжигающие визиты сюда. А может, всё было куда прозаичнее и проще — Филипп просто не строил на Ральфину никаких грандиозных матримониальных планов. Если Минхо, чтобы заткнуть рот отцу, нужна будет удобная, ничего не подозревающая жена-ширма из хорошей семьи, Филипп спокойно, без единого укола совести уступит её брату. Лишь бы она, став законной принцессой, продолжала по ночам греть его собственную постель. Эта мысль о разделении ролей казалась ему даже по-своему забавной. — И наведайся, — добавил Филипп после паузы, лениво перебирая длинную прядь её волос. — Может, хоть ты, с твоей настойчивостью, заставишь его привести себя в нормальный вид. А то он совсем опустился. Выглядит как портовый нищий. Ральфина тяжело вздохнула и удобно улеглась щекой на его крепкое плечо, задумчиво выводя ноготком замысловатые, невидимые узоры на его груди. — Что с ним вообще случилось? Почему он вдруг стал таким? — непонимающе протянула она. — Неужели всё это горе только потому, что сэр Морланд уехал на фронт? Это же смешно. Он же офицер. Обычный военный, выполняющий долг. К тому же, я ведь тоже отличная собеседница. Когда рыцаря не было во дворце в прошлый раз, мы с принцем много виделись, играли на инструментах и прекрасно проводили время. Ему не должно быть так одиноко. Она говорила это абсолютно искренне, с лёгкой долей девичьей обиды. Ральфина была слишком юна, а её классическое английское воспитание было слишком правильным и зашоренным, чтобы она могла хотя бы на долю секунды заподозрить истинную природу привязанности Минхо. Для неё Морланд был не более чем верным слугой, начальником охраны и хорошим собеседником, потерей которого наследник почему-то слишком, до неприличия сильно опечалился. Она в силу своего мира просто не могла представить, что любовь бывает другой. Не только между благородной леди и галантным джентльменом в сияющих бальных залах, но и между двумя взрослыми мужчинами, чьи души срослись намертво в тишине закрытых спален. Филипп глухо хмыкнул, не скрывая мрачной, почти злой иронии, но комментировать её святую наивность не стал. Пусть верит в свои сказки. Он лежал в темноте, слушая её ровное дыхание, и вдруг с удивлением поймал себя на мысли, что уже третью неделю не переступал порог любимого борделя. Эта мысль его по-настоящему поразила. Ральфина, сама того не ведая, действительно стала для него неким мощным противовесом, плотно закрывающим его внутреннюю, вечно зияющую пустоту. Она была настоящей леди с безупречной репутацией, дочерью виконта. В ней были живой, острый ум и дерзость, которые не купишь ни за какие гинеи в квартале красных фонарей. Но то, что она днём идеально играла роль благопристойной, холодной девы, а ночью сбрасывала корсет и стонала под ним, забыв про весь свой аристократический стыд, заводило его больше всего на свете. Пускай они с Минхо теперь открытые враги. Ему было плевать на брата. В прошлый раз Филипп переживал за брата, думая, что тот просто нашёл собеседника в лице Морланда. Но сейчас всё было иначе. Филипп знал правду, и проявлять сожаление к брату, который оказался «таким», он не мог. С ним самим всё было в полном порядке. Ральфина дарила ему то редкое, почти забытое чувство физического удовлетворения и психологического покоя, которого он давно не испытывал в этих бесконечных дворцовых играх. Отец сосредоточен на Минхо, на поиске ему супруги, а Филипп с привилегиями второго сына остался позабыт. Разговоры о том, что и ему пора жениться, улетучились. И его это полностью устраивало.

🐎🐎🐎

Спустя час, когда высокие, массивные напольные часы в коридоре гулко пробили три ночи, Филипп провожал её к чёрному ходу. На нём были только небрежно натянутые брюки и наброшенная на широкие голые плечи тонкая белая рубашка, расстёгнутая на груди. Он бесшумно повернул тяжёлый ключ и открыл дубовую дверь, впуская в спёртый коридор зябкий, колючий ночной воздух. Лунный свет выхватил из темноты переулка стоящий у неприметных ворот наёмный экипаж — кучер, которому Филипп давно и невероятно щедро платил за абсолютное молчание, мирно дремал на козлах, надвинув шляпу на глаза. Ральфина, уже туго затянутая в свой пыточный корсет и надёжно спрятанная под тёмным, неприметным шерстяным плащом, обернулась на пороге. Филипп мягко потянул её за талию к себе и поцеловал — глубоко, собственнически, со вкусом недавней жаркой страсти и горьковатого табака. — Кто я тебе, Филипп? — вдруг спросила Ральфина, не спеша уходить. — Прекрасная леди, отдающая всю себя мне, — ловко ответил Филипп с уверенной улыбкой. Ральфина хмыкнула, явно недовольная ответом, и приподняла бровь, ожидая нормальных слов. Требовала их одним лишь взглядом. — Ах, Ральфина... ты провоцируешь меня не отпускать тебя, своим-то характером, — усмехнулся он, наклонившись, чтобы снова поцеловать, но Ральфина показательно отдёрнула голову. — Ты правда делаешь это, чтобы я дал тебе официальное звание любовницы? Так хочется, чтобы я тебя так назвал? Ральфина коротко кивнула. — Ты та-ак непредсказуема. Я рассчитывал, что ты будешь ожидать от меня великих клятв, а не просить статуса любовницы. — Отчасти это почему-то интригует, — объяснила она, позволяя своей гордости немного отступить. Филипп издал тихий смешок и всё же поцеловал её ещё раз. — Осторожнее на мокрых ступеньках, Золушка, — негромко усмехнулся он ей в губы, нехотя отстраняясь. — А то останусь я без любовницы. Глухой звон золотых монет, привычно перекочевавших из его руки в подставленную ладонь проснувшегося кучера, поставил финальную точку в этой тайной встрече. Ральфина быстро юркнула в пропахшее старой кожей и пылью нутро кареты. Лошади тронулись, и колёса глухо застучали по неровной брусчатке, унося её прочь от опасного дома младшего принца. Она сидела в полной темноте экипажа, прижимая холодные, дрожащие ладони к пылающим щекам. Губы горели, тело всё ещё сладко, тягуче и тяжело ныло от его грубоватых прикосновений. На её лице, скрытом капюшоном, блуждала расслабленная, абсолютно счастливая и порочная улыбка. Тот жгучий, разъедающий душу стыд, который ещё пару недель назад грыз её изнутри после их первой дикой встречи на том приеме, исчез без следа. Его полностью вытеснило приятное, пьянящее, наркотическое чувство власти. Власти над собственным пробудившимся телом и над мужчиной, которого, как она знала, боялась и желала половина Лондона. Карета бесшумно, не привлекая внимания стражи, остановилась у высоких задних ворот поместья Берри. Ральфина, лёгкая и незаметная, как тень, проскользнула через кованую садовую калитку, которую заранее, ещё с вечера, смазала маслом и оставила незапертой. Она кралась по тёмным коридорам родного, спящего дома, замирая и вздрагивая от каждого случайного скрипа старых половиц, пока наконец не нырнула в спасительную, безопасную темноту своей девичьей комнаты. Сбросив тяжёлый плащ и стянув ненавистное платье прямо на пол, она осталась лишь в тонкой батистовой сорочке. Постель встретила её ледяной, успокаивающей свежестью крахмального белья. Ральфина с наслаждением зарылась горячим лицом в взбитую подушку. Она закрыла глаза, и её мозг тут же начал выстраивать планы на завтра. Ей нужно обязательно нанести визит во дворец. Ей нужно проведать Минхо. Сыграть роль идеально сочувствующей, понимающей подруги, мило улыбнуться нужным лордам в коридорах, поддержать перед фрейлинами железобетонную иллюзию своей безупречности и чистоты. Такие двойные, опасные игры — днём ослепительная добродетель и холодные, выверенные планы на корону, а ночью безумство и животная страсть в смятых чужих простынях — постепенно, шаг за шагом становились её новой реальностью. И, к собственному ужасу и невыразимому восторгу, Ральфине эта лживая реальность чертовски нравилась.