Рыцари тоже умеют любить

Запах сушёной ромашки и горячего хлеба всегда казался Минхо чем-то из другого мира — мира, где не было дворцовых интриг, сургучных печатей и предательств. Он выложил на выскобленный добела дубовый стол последний свёрток, обёрнутый в плотную вощёную бумагу. — Это чай, миссис Морланд, — негромко сказал принц, развязывая бечёвку. — Настоящий индийский. И здесь ещё немного копчёного мяса, сыр и тёплые чулки. Вы обещали Джисону беречь ноги. Матушка сидела напротив. Она не кланялась, не лепетала дежурных слов благодарности, как сделали бы это придворные лицемеры. Вместо этого она молча пододвинула к нему деревянную доску, на которой лежал только что вынутый из печи каравай, и отрезала толстый ломоть. — Ешьте, Ваше Высочество. Вы прозрачный совсем стали, краше в гроб кладут, — просто сказала она, придвигая к нему плошку с густым домашним маслом и мёдом. — Во дворце вашем, поди, одними перепелами на серебре кормят, а сытости в них никакой. Минхо послушно взял горячий, пахнущий золой и уютом хлеб. Он заставил себя приехать сюда. Выскреб себя из ледяного оцепенения солдатской кровати, приказал оседлать коня и поехал в деревню, потому что знал: здесь он может сделать вдох, не боясь задохнуться. — Спасибо, — он откусил кусок. Вкус был потрясающим, настоящим. — Как ваша крыша? Не течёт после мартовских ливней? Джисон говорил, что нанимал плотника прошлой осенью. — Стоит крыша, куда ей деться, — тепло улыбнулась миссис Морланд, подливая ему в кружку травяного отвара. — Соседский мальчишка помог дранку подправить на прошлой неделе. А я вот всё жду, когда земля окончательно прогреется, чтобы мяту да розмарин высадить. Весна нынче поздняя, стылая. То дождит, то солнце. Не пойми что. Всё как будто замерло и ждёт чего-то. Она говорила о простых, земных вещах: о рассаде, о соседских собаках, о ценах на дрова. И в этом незамысловатом ворковании крылось столько живительной силы, что напряжённые плечи Минхо снова чуть опустились. Он любил быть не наследником престола, а простым гостем в уютном домике. — Вам не стоило так утруждаться и ехать по распутице, — вдруг мягко добавила она, когда Минхо допил отвар. Она потянулась через стол и накрыла своей шершавой, тёплой ладонью его ледяные пальцы. — Вы выглядите так, будто не спали с неделю. Минхо опустил взгляд на её руку. От этого ласкового материнского жеста в горле предательски запершило. Он сглотнул сухой ком. — Я в порядке, — солгал он, хотя голос надломился. — Просто во дворце сейчас... неспокойно. Миссис Морланд чуть сжала его пальцы. В её тёмных глазах, так невыносимо похожих на глаза её сына, плескалась та вековая женская мудрость, перед которой меркли любые короны. Она не знала всей правды об их отношениях. Не знала, что именно связывает её мальчика и будущего короля. Но она видела изломанную душу этого юноши в дорогих одеждах и понимала главное — они делят одно горе на двоих. — Мой мальчик упрямый. Весь в отца, — произнесла она, глядя на пляшущее в печи пламя. — Если он обещал вернуться — он вернётся. Нам с тобой остаётся только верить в это. Иначе ожидание выпьет всю кровь. Минхо кивнул, не доверяя собственному голосу.

🎨🎨🎨

Вернувшись в Сент-Джеймс, Минхо не пошёл в свои парадные покои. Он заперся в мастерской. Здесь пахло скипидаром, льняным маслом и старой пылью. Квадратные окна под самым потолком пропускали бледный, равнодушный свет лондонского дня. Минхо сидел на высоком табурете перед мольбертом, бездумно смешивая на палитре свинцовые белила с жжёной умброй. Но взгляд его был прикован не к пустому холсту. В углу мастерской, на почётном месте, висел портрет. Тот самый, который Минхо написал в прошлый отъезд Джисона на фронт. Рыцарь смотрел на него с холста живо, дерзко, с той самой едва уловимой полуулыбкой в уголках губ. Каждая линия, каждая тень на скулах были выписаны с маниакальной, болезненной нежностью. Минхо помнил, как касался кистью воображаемых губ, как бережно выводил жёсткие, тёмные пряди волос. Принц поднёс к губам зажжённую папиросу и сделал глубокую затяжку. Горький, едкий дым обжёг лёгкие, заставляя чуть закашляться. Он сорвался. Он нарушил обещание, которое давал Джисону, когда тот вытаскивал его из зависимости. Но Минхо и не собирался выкуривать десяток за раз, как раньше. Ему нужна была всего одна сигарета, чтобы унять крупную дрожь в пальцах и заткнуть этот сводящий с ума хоровод мыслей в голове. Неужели это конец? Неужели их история оборвалась вот так — некрасиво, страшно, без возможности даже посмотреть друг другу в глаза напоследок? Разрубленная грубым шантажом отца, растоптанная дворцовой реальностью. Минхо стряхнул серый пепел прямо на заляпанный красками пол. Смотреть на портрет было невыносимо больно, но и отвести взгляд он физически не мог. Чертовски красивый. Самый родной. В дверь коротко, уставным стуком ударили. — Ваше Высочество? — раздался приглушённый голос лакея. — Леди Ральфина Берри и виконтесса Берри просят уделить им время. Леди утверждают, что вы договаривались о встрече. Минхо замер. Зажатая между пальцами папироса чуть дрогнула. Он совершенно забыл об этом визите. Вся эта светская игра сейчас казалась ему нелепым фарсом, разыгрываемым на пепелище его собственной жизни. Первой мыслью было отослать их. Сказать, что болен. Но слова отца ядовитой змеёй скользнули в памяти: «Одно моё слово — и для твоего драгоценного Джисона всё закончится очень быстро». — Пускай войдут, — хрипло отозвался Минхо. Он поспешно затушил папиросу о край металлического блюдца с растворителем. Поднялся, схватил плотную холщовую простыню и одним резким движением набросил её на портрет Джисона, пряча свою душу от чужих глаз. Затем вернулся к мольберту и взял в руки кисть, делая вид, что увлечён наброском старого пейзажа. Дверь мелодично скрипнула. Ральфина вошла в мастерскую первой, оставляя за собой шлейф тонких цветочных духов. Следом за ней, недовольно поджимая губы и брезгливо оглядывая испачканный красками пол, вплыла её мать. Ральфина ожидала увидеть привычного, застёгнутого на все пуговицы, безупречного наследника престола. Но то, что предстало её глазам, заставило девушку на секунду замереть. Принц сидел вполоборота. Его всегда идеально уложенные пшеничные волосы сейчас находились в творческом беспорядке, спадая на лоб. Сюртук отсутствовал. Минхо был в одной белой рубашке, рукава которой были небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. Две верхние пуговицы расстёгнуты, открывая острые ключицы. На ткани у воротника виднелся случайный мазок тёмной краски. А в воздухе тяжело и терпко пахло дорогим табаком. Ральфина чуть приоткрыла губы. В этом растрёпанном, уставшем виде Минхо вдруг показался ей не мраморной статуей, а живым, осязаемым мужчиной. В его небрежности, в этой спрятанной порочности сквозило что-то пугающе знакомое. Что-то от Филиппа. И Ральфине, к её собственному удивлению, это безумно понравилось. Сейчас Минхо выглядел даже притягательнее, чем в своём выверенном парадном облачении. Однако миссис Берри восторга дочери не разделила. — Ваше Высочество, при всём уважении, — чопорно начала старшая дама, прижимая к носу надушенный платочек, чтобы отгородиться от запаха скипидара. — Помещение совершенно не приспособлено для приёма леди. И этот возмутительный запах дыма... Минхо даже не поморщился. Он медленно поднялся с табурета. — Прошу прощения, миссис Берри. Именно поэтому моя мастерская и является сугубо личным пространством. Вам здесь находиться не стоит, — его голос звучал вежливо, но с той непререкаемой королевской прохладой, которая не терпела возражений. — Вы предлагаете мне оставить незамужнюю дочь наедине с вами в закрытой комнате? — возмутилась виконтесса, её брови взлетели вверх. — Какое пренебрежение приличиями! Свет этого не поймёт. — Разумеется, мы не нарушим этикет, — Минхо тяжело, устало вздохнул и перевёл взгляд на лакея, замершего у дверей. — Позовите миссис Харпер. Пусть она составит компанию леди Ральфине на время её визита. А вас, миссис Берри, проводят в малую гостиную и подадут чай. Впускать в святая святых чужую, расчётливую светскую матрону он не собирался. Ральфина — другое дело. Она уже была втянута в эту игру, и она умела молчать. Но её мать была лишней. Миссис Берри оскорблённо поджала губы, но перечить наследному принцу не посмела. Она дождалась у входа, пока в коридоре не показалась запыхавшаяся миссис Харпер, и, бросив на дочь последний строгий, предупреждающий взгляд, удалилась вслед за лакеем. Как только дверь закрылась, Ральфина наконец-то выдохнула и посмотрела на Минхо. — Я помешала? — её голос прозвучал чуть ниже обычного, с лёгкой, игривой хрипотцой. Минхо обернулся к ней. В его глазах на мгновение мелькнула глубокая, затаённая боль, но он тут же заставил себя натянуть дежурную, светскую полуулыбку. — Вы никогда не можете помешать, леди Берри. Проходите. Простите за мой внешний вид и за этот запах. Забыл открыть окно. Ральфина плавно приблизилась, не сводя глаз с его расстёгнутого воротника. В Ральфине на этот раз сквозило что-то неуловимо иное. Какая-то новая, непривычная лёгкость в движениях, текучая раскованность. Открытость, граничащая с дерзостью. Либо за две недели глухого затворничества Минхо попросту забыл, какой она была на самом деле, либо ему это совершенно не казалось. — А мне нравится, — откровенно заявила она, останавливаясь рядом с мольбертом. — Вы злоупотребляете, Ваше Высочество? Какая неожиданная слабость для человека вашей выдержки. Вы полны сюрпризов. Минхо хмыкнул, откладывая кисть и вытирая испачканные краской пальцы о ветошь. — У каждого из нас есть слабости, Ральфина. Мои просто менее изящны, чем ваши арпеджио на арфе. Она тихо, по-настоящему искренне рассмеялась. Напряжение, висевшее в комнате, чуть ослабло. Миссис Харпер тем временем тихонько присела на подоконник у большого окна. Она достала из кармана передника незаконченное вязание, всем своим видом показывая, что её здесь нет. Но её внимательные, умные глаза всё подмечали. Экономка видела, как раскованно и сыто блестят глаза юной леди Берри — так не смотрят невинные дебютантки. И она видела, как тяжело и надломленно держит спину её мальчик. Минхо играл свою роль, продавая собственную свободу ради спасения рыцаря, и миссис Харпер, перебирая спицами, лишь горько вздыхала про себя. Ох уж эти дворцовые стены. — Что вы пишете? — Ральфина склонила голову, рассматривая холст. Там вырисовывались мрачные, изломанные линии скал и бушующего моря. Рисунок был агрессивным, полным скрытой ярости. — Выглядит… бурно. — Старый набросок с побережья, — ровно ответил Минхо. Он был искренне благодарен ей за то, что она не стала лезть в душу с притворными вопросами о его самочувствии. — Пытаюсь поймать правильный оттенок воды перед штормом. Но пока получается только грязь. — Вы слишком строги к себе. Иногда то, что мы называем грязью, на самом деле — просто самая глубокая тень, — философски заметила Ральфина. Она прошлась вдоль стены, скользя взглядом по пустым подрамникам и множеству холстов, надёжно скрытых под плотными тканями. — Почему они накрыты? Я бы с удовольствием полюбовалась. — Незаконченные работы, — голос принца прозвучал ровно, несмотря на то, что это была откровенная ложь. — Они ещё не готовы к тому, чтобы их судили. Ральфина уловила едва заметную перемену тона — металлическую нотку, запрещающую расспросы. Её интуиция, обострённая тайными ночными визитами к Филиппу, подсказала не давить. Она легкомысленно пожала плечами и вернулась к Минхо, изящно облокотившись о край тяжёлого стола с красками. — Как скажете. Знаете, Минхо, — она вдруг перешла на более интимный тон, чуть склонив голову набок, — я шла сюда с намерением вытащить вас в парк на прогулку. Свет уже начал шептаться о вашем затворничестве. Но, видя вас таким… настоящим, я думаю, что с удовольствием осталась бы здесь. Буду подавать вам кисти и критиковать вашу манеру смешивать цвета. Минхо посмотрел на неё. Ральфина улыбалась — тепло, лукаво, совершенно беззлобно. В её глазах играл живой огонёк. Она не требовала от него сложных политических решений, не читала моралей, как отец или Шарлотта. Она просто болтала, непринуждённо флиртуя и отвлекая его от той чёрной дыры, в которую он падал последние дни. И это сработало. Тиски, сдавливающие грудь принца, самую малость разжались. — Вы абсолютно ничего не понимаете в живописи, Ральфина, — с лёгкой, уже почти искренней усмешкой ответил Минхо, беря в руки чистую кисть. — Зато я великолепно умею делать умное лицо, — парировала девушка, подмигнув ему. — И потом, кто-то же должен спасать вас от лондонской хандры. Минхо посмотрел на пустой холст, затем на смеющуюся девушку. Он всё ещё находился в персональном аду. Но в этот конкретный момент, в пропылённой мастерской, её живой голос на долю секунды заглушил ту оглушительную тишину, что осталась после отъезда Джисона. И Минхо, сделав глубокий вдох, позволил себе подыграть ей. — Где планируете быть летом? Уедете куда-то из столицы? — спокойно спросил он, нанося первый лёгкий мазок на холст. — Матушка говорила о поездке на воды, но, признаться, я бы предпочла остаться поближе к Лондону, — лукаво улыбнулась она.

👑👑👑

Минхо вышел проводить гостей лично — этого требовал этикет, а этикет был последним якорем, удерживавшим его в рамках приличия в эти недели. Ральфина шла рядом, всё ещё посмеиваясь над какой-то пустяковой репликой, оброненной у мольберта, и её голос был лёгким, почти воздушным. Миссис Харпер двигалась позади на почтительном расстоянии. Миссис Берри, воссоединившаяся с дочерью у лестницы, уже раскрыла рот, чтобы сообщить Минхо что-то, по всей видимости, чрезвычайно важное — но тут замолчала на полуслове. Минхо понял, ещё не обернувшись. По тому, как мгновенно подобралась спина Ральфины. По тому, как в коридоре сделалось тихо и тесно от одного лишь приближающегося присутствия. Он обернулся. Король шёл из противоположного крыла — неторопливо, уверенно, как человек, которому никогда никуда не нужно спешить, потому что весь мир ждёт его. Двое придворных семенили следом, стараясь не отставать. Отец был в полном парадном облачении: тёмно-синий камзол с золотым шитьём, безупречно уложенный парик. И взгляд его, как только упал на Минхо, стал холоднее на несколько градусов. Все присутствующие поклонились разом, словно по единому неслышному знаку. — Миссис Берри. — Король первым делом любезно склонил голову перед старшей дамой, и та зарделась от монаршего внимания. — Весьма рад вас видеть в наших стенах. Леди Ральфина, — он чуть мягче кивнул девушке, — вы, как всегда, украшаете этот коридор. Ральфина сделала глубокий реверанс, и её щёки порозовели. Но глаза — хитрые, живые — она подняла прямо на короля без малейшего страха. — Прошу вас, подождите мгновение, — обронил он и коротко, почти незаметно, тронул Минхо за локоть. Они сделали несколько шагов в сторону, к высокому арочному окну. Достаточно, чтобы голоса не достигали ушей дам. Король остановился, посмотрел на сына — медленно, сверху вниз — и выражение его лица приобрело то особое, тягостное терпение человека, которого в очередной раз разочаровали. — В таком виде ты встречаешь гостей, — произнёс он негромко. Не вопрос — констатация. Взгляд задержался на незастёгнутом вороте, на закатанных рукавах, на мазке краски, который Минхо так и не удосужился оттереть с манжеты. — Дай мне сил, Господи. Минхо молчал. Хорошее настроение — то тонкое, с трудом нащупанное за весь день — улетело прочь стремительно и бесповоротно. Он смотрел мимо отцовского плеча в окно на серое лондонское небо и думал ни о чём. — У вас всё серьёзно? — вдруг спросил отец, чуть понизив голос. Минхо посмотрел в сторону, на колеса королевского экипажа, на ноги стоящего неподвижно лакея. Он знал, что если скажет «нет» — отец использует это против Джисона. Если скажет «да» — солжёт, и это будет видно в дрожи голоса. Он выбрал третье: молчание. Просто посмотрел в пустое пространство над плечом короля, как делал раньше, когда хотел казаться непроницаемым. Король издал короткий, беззвучный смешок — скорее выдох воздуха через сжатые зубы. — Чего же это она за тобой бегает, а не ты, а? Ты мужчина. Ах, черт с тобой. Сам со всем разберусь. Он махнул рукой, развернулся и зашагал обратно к ожидавшим дамам — любезный, открытый, с тем светским радушием, которое надевал, как перчатки. — Дорогая миссис Берри, — произнёс он, останавливаясь перед ней, — у меня есть к вам небольшое предложение, которое, надеюсь, вас заинтересует. Через две недели я намерен вывезти сыновей в загородное поместье — небольшой отдых от столичного шума, охота, свежий воздух. Не составите ли вы нам компанию? Вы и ваша дочь, разумеется. Будет тесный круг, без лишней официальности. Минхо, подошедший следом, почувствовал, как у него на мгновение перехватило дыхание. Секунду он стоял с совершенно застывшим лицом, и только тот, кто знал его хорошо, заметил бы лёгкое расширение зрачков — мгновенный, непрошеный признак растерянности, тут же убранный за семь замков. Ральфина между тем неуловимо выпрямилась. По её лицу скользнула тихая, острая волна интереса — почти незаметная, но Минхо её почувствовал. Девушка слишком хорошо умела скрывать выражение лица, чтобы выдать себя радостью. Но что-то в ней загорелось и разогрелось прямо здесь, в полутёмном дворцовом коридоре. — Это весьма лестное предложение, Ваше Величество, — с достоинством ответила миссис Берри, промокнув платочком внезапно проступившую на щеках краску удовольствия. — Я непременно обсужу это с супругом и пришлю ответ в самое ближайшее время. — Превосходно, — резюмировал король с той финальной интонацией, которая означала: дело решено, обсуждение закрыто. Ещё несколько вежливых фраз, ещё один поклон, ещё один реверанс — и дамы наконец удалились в сопровождении лакея. Король проводил их взглядом и повернулся к Минхо. Они снова остались вдвоём в широком, пустом коридоре. — Почему ты всё так решаешь? — тихо, с едва сдерживаемой яростью спросил он. — Я собирался уехать летом. Один. — Шляться снова захотел по странам? — пренебрежительно бросил король, одёргивая манжеты. — Искать свой «душевный покой»? Обойдёшься. Теодор сделал шаг к сыну, понизив голос до угрожающего, скрежещущего шёпота. — Ты проведёшь эти каникулы с Берри. Пару недель для вас двоих. До людей быстро дойдут сплетни, что дело идёт к браку. В конце лета — официальная помолвка. А к середине осени вы поженитесь. Это не обсуждается, Минхо. С этими словами король развернулся и тяжёлым, непререкаемым шагом пошёл прочь по коридору. Минхо остался стоять один. Он смотрел в спину удаляющемуся отцу, чувствуя, как горло стягивает удушливая петля. Дикая злость и чёрная, беспросветная несправедливость смешались с ледяным пониманием реальности. Капкан, в который он угодил ради жизни Джисона, только что захлопнулся окончательно.