Пленник двух врагов.

Прошла неделя после утреннего столкновения на поле. Холодная, стальная решимость Оливера Вуда выкристаллизовалась в новый, изматывающий ритм жизни команды. Гриффиндорцы теперь знали не только утренний туман, но и ночную сырость Запретного озера, где светился только бледный диск луны да редкие искры от столкновений с бладжерами. Гермиона Грейнджер сидела в библиотеке за грудой книг по криптографии и древним рунам. Задача, поставленная капитаном, поглотила её с головой. Перед ней лежал новый пергамент, испещрённый не цифрами, а сложной сеткой символов, понятных только ей. Кончик её пера нервно постукивал по краю чернильницы. Она не просто шифровала – она пыталась предугадать, как мыслит её противник. *«Гранде. Она не просто насмехалась. Она оценивала. Как? На что она смотрела? На мои записи, да. Но ещё... на него. На Оливера»*. Мысль была тревожной и неоформленной. Она отбросила её, углубившись в труд по адаптации рун Асгарда для тактической разметки. В этот момент в её поле зрения, словно назойливая муха, попал Драко Малфой. Он прохаживался между стеллажами в отдалении, явно что-то ища, но его взгляд то и дело скользил в её сторону. Не с привычной гадливой усмешкой, а с холодным, аналитическим любопытством, которое было даже неприятнее. — Ищешь руководство по уходу за волосами, Малфой? — не выдержала она, не отрывая взгляда от пергамента. — Кажется, отдел тщеславия – вон там. Драко не нашелся с колкостью сразу. Он сделал шаг ближе, его тень упала на её стол. — Удивляюсь, Грейнджер, как ты всё успеваешь. И за команду Вуда работать, и за Поттера с Уизли думать, и ещё на себя время остаётся. Или не остаётся? — Его голос был тихим, без привычных ядовитых ноток. В нём звучало что-то вроде... изучения. Гермиона резко подняла на него глаза. — Моё время – не твоя забота. В отличие от тебя, я ценю его и знаю, как им распорядиться. — О, уверен, — он кивнул, и уголок его рта дрогнул в подобии улыбке. — Это и пугает. Столько старания... и всё ради чего? Чтобы Вуд проиграл Кубок ещё эпичнее? Он уже пахнет отчаянием за версту. А его новая тактика... «Тренировки в темноте». Очень оригинально. Прямо как у него в голове. Он произнёс это так, словно уже знал. И от этого у Гермионы похолодело внутри. *Как?* Она ничего не сказала, сжав губы, и демонстративно вернулась к своим рунам. — Продолжай в том же духе, всезнайка, — почти прошептал Драко, разворачиваясь. — Твои циферки когда-нибудь сложатся в очень интересную картинку. Для тех, кто умеет смотреть. Он ушёл, оставив её в тревожном, колючем одиночестве. Его слова отозвались странным эхом в голове: «Для тех, кто умеет смотреть». Как слова Эмили Гранде. Это было не совпадение. Это была тактика. В тот же вечер, когда в гостиной Гриффиндора вовсю кипели страсти вокруг очередного домашнего задания по трансфигурации, Оливер Вуд незаметно выскользнул из портретной дыры. Его лицо было маской усталости, но в глазах горела неспящая, натянутая энергия. Он шёл не в свою спальню, а вниз, в глубь замка, к заброшенному классу астрономии на западном крыле, окна которого выходили на озеро. Он не проверял, следит ли кто-то. Ритуал был отточен. Комната пахла пылью, старой древесиной и холодом камня. Луна, та самая, под светом которой его команда сейчас, возможно, отрабатывала новый манёвр, лилась внутрь серебристым потоком, выхватывая из мрака пустые парты и сломанный глобус. Он не зажёг света. Прошёл к дальнему окну и прислонился к косяку, скрестив руки на груди, в нетерпеливом ожидании. Он ждал недолго. Дверь бесшумно приоткрылась и так же бесшумно закрылась. В луче света возникла Эмили Гранде. На ней не было мантии, только тёмное платье, и её бледные волосы, распущенные по плечам, казались призрачными в лунном свете. Она была воплощением ночи, пришедшей на его зов. Ни слова не было сказано. Она подошла, и её холодные пальцы сразу нашли его виски, впиваясь в напряжённые мускулы. Он зажмурился, подавив стон. Её прикосновение было одновременно пыткой и бальзамом. — Твои гриффонцы ещё не утонули? — её шёпот был густым, как этот лунный свет. — Твои слизеринцы ещё не подавились своим высокомерием? — парировал он, не открывая глаз. Она слабо усмехнулась, её пальцы продолжали свою работу, снимая слой за слоем дневное напряжение, обнажая ту усталость, которую он не показывал никому. — Флинт уверен, что вы сломаетесь к Хэллоуину. Он уже заказал шампанское. — Скажи ему, чтобы заказал гроб. Надгробную речь буду писать я. Он наконец открыл глаза и посмотрел на неё. Маска стратега, холодной и насмешливой, исчезла. Перед ним была просто Эмили – уставшая, хитрая, опасная и невероятно живая. — Твоя протеже, Грейнджер, — начала она, опуская руки и облокачиваясь о подоконник рядом с ним. — Она умна. Опасно умна. Она уже не просто пишет отчёты. Она строит систему. Симпатично. Оливер нахмурился. — Это не твоё дело. — Всё, что касается тебя и твоей команды – моё дело, Оливер, — она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул знакомый, аналитический огонёк. — Мой маленький Драко уже проявляет к ней нездоровый интерес. Не как к грязнокровке. Как к головоломке. А головоломки ему нравится ломать. — Что ты хочешь сказать? — в его голосе зазвучала тревога. — Хочу сказать, что ты её втянул в нашу войну. И теперь она – мишень. Не на поле. Здесь. И у неё нет ни твоей толстой шкуры, ни моих когтей. Она – чистый, хрупкий разум. И я не уверена, что это хорошо. Оливер отшатнулся, как от удара. Он думал только о тактике, о Кубке. Не о том, что его фанатизм может поставить под удар одну из своих. Мысль о том, что холодный, надменный Малфой обратил своё внимание на Гермиону не просто для насмешек, а для какой-то своей игры, заставила его кровь похолодеть. — Она под защитой, — пробормотал он, больше для себя. — От открытых атак – да, — кивнула Эмили. — Поттер и Уизли рядом. Но от тонких? От яда, который капают по капле? От намёков, которые заставляют сомневаться в своих союзниках? — Она посмотрела на него прямо. — Ты ведь сам почувствовал, что такое, когда я шепнула тебе про класс зелий. Это было низко. Но эффективно. Он увидел в её глазах не злорадство, а... предупреждение. Странную, искривлённую заботу врага. — Почему ты мне это говоришь? — спросил он хрипло. — Потому что это портит игру, — ответила она, отводя взгляд к озеру. — Когда ломают пешки до начала партии – это неинтересно. Мне нужна твоя лучшая игра, Оливер. Не игра загнанного в угол зверя, у которого отняли щенка. Мне нужен твой гнев, твоя ярость, твоё непоколебимое «нет». А для этого... твоё стадо должно быть в целости и сохранности. Пока. Он молчал, переваривая её слова. Этот разговор, эта встреча в лунной пыли – всё это было частью их сложной, извращённой связи. Они были друг для друга и якорем, и штормом. — Значит, защити её, — наконец сказал он. — Ты же видишь всё. Если Малфой задумает что-то... — Я не нянька для твоих гриффиндорок, — резко оборвала она его. — Я – твой противник. Моя задача – сделать так, чтобы твой вратарь провалился, а твои охотники промахнулись. А не следить, чтобы твой тактик не наступила на слизеринскую гадость. Это твоя работа, капитан. Она оттолкнулась от подоконника, её фигура снова стала острой и неприступной. — Но я сделаю одну вещь. Я отвлеку Драко. На какое-то время. У меня для него есть... другое задание. Более соответствующее его амбициям. Используй эту передышку. Она повернулась, чтобы уйти, но он поймал её за запястье. Его хватка была твёрдой, почти болезненной. — Почему? — снова спросил он, но теперь в его голосе звучало нечто большее, чем вопрос о Гермионе. Почему эта война? Почему эти встречи? Почему она, его злейший враг, была единственной, с кем он мог быть просто Оливером – уставшим, сомневающимся, яростным? Эмили замерла. Она не вырвалась, но её тело стало упругим, готовым к отпору. Вместо этого её свободная рука поднялась и легла ему на щёку, ладонью. Прикосновение было неожиданно нежным, почти вопреки её воле. — Потому что в мире, где всё просто и ясно – Гриффиндорцы хорошие, слизеринцы плохие – слишком скучно, — прошептала она, но её дыхание уже сбилось. Оливер не отпустил её запястье. Вместо этого его большой палец начал медленно водить по её чувствительной коже на внутренней стороне, вызывая мурашки. Его голос стал низким, густым, только для неё. — Тяжёлый день... — он повторил её слова, наклонившись так близко, что его губы почти касались её уха. — Да. Особенно после того, как всю ночь пришлось думать о чём-то совершенно другом. О влажных, тёмных камнях. О том, как здесь, в этой самой пыли, кто-то очень громко забывал, что мы враги... всего пару ночей назад. Помнишь? Эмили вздрогнула, но не отстранилась. Её рука на его щеке сжалась, пальцы впились в кожу. Протест и притяжение боролись в ней. — Вуд... — в её голосе было предупреждение, но оно тонуло в внезапно сдавшемся горле. — Я помню каждый звук, — продолжал он, его губы уже скользили по линии её челюсти, обжигая кожу. — Каждый твой вздох, когда этот самый «тяжёлый день» уже не имел значения. Ты кричала мне в рот, чтобы я остановился. А потом цеплялась за меня так, будто я был твоей единственной опорой в этом проклятом замке. — Замолчи, — выдохнула она, но её голова уже запрокидывалась, подставляя шею его губам. Её сопротивление таяло, как воск под пламенем. — Почему? — он прошептал прямо в её кожу, чувствуя, как она вся дрожит. — Тебе не нравится, когда я напоминаю? Когда я говорю, как именно сломается твоё железное спокойствие, как только я дотронусь до тебя *там*... как ты перестанешь быть стратегом и станешь просто... женщиной? Моей женщиной. В этой комнате. Он отпустил её запястье, но только для того, чтобы обхватить её за талию и прижать к себе всей силой. Между ними не осталось и сантиметра. Он знал её тело лучше, чем траектории полёта снитча. И она знала его. — Ты... невыносим, — прошипела она, но её руки уже скользили по его спине, под толстую ткань мундира, находя знакомые напряжённые мышцы. — У нас... был уговор. Только ночи. Никаких намёков днём. Только... — Я ничего не сказал днём, — перебил он её, целуя её шею, всё ниже, к ключице, туда, где пульсировала жилка. — Это сейчас ночь. Моя ночь. И ты уже не хочешь уходить. Признайся. Она не призналась словами. Но её ответом был глубокий, сдавленный стон, когда его рука скользнула под подол её платья, найдя знакомую нежную кожу бедра. Её пальцы впились в его волосы, уже не оттягивая, а прижимая к себе. — Быстро, — выдохнула она, и в этом слове была вся их реальность — украденные минуты, риск, отчаяние и неутолимая жажда. — У меня... тоже завтра дела. Он засмеялся — низко, победоносно — и в следующее мгновение уже поднял её, усадив на край пыльного стола рядом. Старый пергамент хрустнул под ней. — Не беспокойся, — его голос стал грубым от желания. — Я не задержу тебя надолго. Ровно настолько, чтобы ты завтра на поле, глядя на меня, вспоминала не свою хитрую стратегию, а то, как дрожали твои колени. И как ты умоляла меня не останавливаться. Он был прав. Она уже не думала ни о каком завтра. Всё её внимание, вся её воля, весь её хитрый ум растворились в его прикосновениях, в его губах, в знакомой, пьянящей близости врага, который в эти мгновения был для неё всем. Когда она, уже не призрак, а живая, взъерошенная, с тёмным огнём в глазах, скользнула к двери, её шаги были не такими уверенными. Она обернулась на пороге, на мгновение встретившись с его взглядом. — Завтра на поле, Вуд, — сказала она, и в её голосе снова звенела сталь, но теперь она была окрашена чем-то глубоко личным. — Я разгромлю тебя. Он стоял, опираясь о стол, его собственная дыхание ещё не пришло в норму. На его губах играла та самая улыбка, о которой мечтали близнецы, — опасная, тёмная и по-настоящему живая. — Попробуй, Гранде, — тихо ответил он пустой комнате. — Просто попробуй. А где-то в коридорах Слизерина, Драко Малфой, раздражённо щёлкая золотым снитчем в руке Всё её внимание, вся её воля, весь её хитрый ум растворились в его прикосновениях. Её слабое «быстро» было последней уступкой рассудка перед нахлынувшим хаосом чувств. Он не заставил себя ждать. Его губы, грубые и требовательные, заглушили её следующий вздох, превратив его в стон. Его руки знали дорогу лучше, чем собственное тело — скользнули под тёмную ткань платья, обхватив её бёдра, и подняли её на край массивного дубового стола. Пыльные свитки с грохотом полетели на пол. — Тише, — прошипела она ему в губы, но её ноги уже обвили его талию, притягивая ближе, пятками впиваясь в его поясницу через мундир. Он рассмеялся — низко, глухо, победно. — Ты первая нарушила тишину, — напомнил он, целуя её шею, раздвигая тонкий воротник блузы зубами. — В прошлый раз. Когда кричала, что ненавидишь меня. И цеплялась за меня так, будто я — единственное, что не даёт тебе упасть в бездну. Она не стала спорить. Её пальцы лихорадочно расстёгивали пряжки его мундира, отбрасывая грубую ткань на пол. Его руки освобождали её от собственных оков — ткань рвалась у плеча с тихим шелковистым звуком, и он припал губами к обнажённой ключице, затем — ниже, к пышной, упругой груди, скрытой под тонким льном. Её спина выгнулась, а голова откинулась назад, ударившись о полку с пыльными склянками. Звон стекла смешался с её сдавленным криком наслаждения. Это был их танец — отточенный, яростный, лишённый нежностей. Каждое движение — вызов, каждое прикосновение — битва за власть. Он входил в неё резко, без предупреждения, захватывая её вопль своим ртом. Она ответила ему тем же — её ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы, её тело встретило его яростный ритм с равной силой, подчиняясь и покоряя одновременно. Они не говорили. Только шёпот кожи о кожу, прерывистое дыхание, хриплые стоны, которые они пытались заглушить в поцелуях. Луна, свидетельница их тайн, освещала вспотевшую кожу, сцепленные пальцы, искажённые наслаждением лица, на которых не осталось и следа от их дневных масок — капитана и стратега. Здесь был только Оливер и Эмили. Только голод, только жгучая, запретная потребность, которая пожирала их снова и снова. Его руки держали её бёдра, направляя, помогая ей двигаться навстречу, находить тот ритм, что сводил их обоих с ума. Её имя сорвалось с его губ хриплым рыком, когда она, запрокинув голову, замолчала, её тело содрогнулось в немом крике, зажатом где-то глубоко в горле. Волна её наслаждения накрыла его, и он рухнул вслед за ней, прижавшись лбом к её плечу, весь дрожа от разряда, который казался тем острее, чем опаснее была их игра. Тишина. Только тяжёлое, неровное дыхание, смешивающееся в прохладном воздухе. Он всё ещё держал её, она — его, их сердца бились в унисон — бешено, отчаянно. Потом, не говоря ни слова, она мягко оттолкнула его. Её движения были медленными, усталыми, но уже обретали привычную кошачью грацию. Она сползла со стола, поправила разорванное платье, не глядя на него. Её пальцы дрожали, застёгивая уцелевшие пуговицы. Он смотрел, опёршись о стол, наблюдая, как она собирает осколки своей ледяной брони. Он протянул руку, чтобы помочь, но она уклонилась от прикосновения, как от удара. — Завтра, — сказала она голосом, в котором не осталось и намёка на только что пережитое безумие. — На поле. Я тебя уничтожу. — Знаю, — тихо ответил он, поднимая с пола свой мундир. Она кивнула, резко, словно отдавая сама себе приказ, и выскользнула в коридор, растворившись в темноте так же бесшумно, как и появилась. Оливер остался один в серебристом свете. Запах её, пыли и их близости витал в воздухе. Он закрыл глаза, пытаясь поймать в голове образы Кубка, тактики, команды. Но перед ним стояло только её лицо — в момент полного забвения, беззащитное и яростное. Враг. Союзник. Проклятие и спасение. И он знал, что завтра, глядя на неё с другой стороны поля, он будет видеть не только противника. Он будет видеть всё это. И это сделает его только сильнее. Или убьёт. Скользя по знакомым, холодным коридорам Слизерина, Эмили Гранде чувствовала, как её тело всё ещё ноет от недавней близости. В каждом шаге отдавалось эхом его прикосновение. Она ненавидела эту слабость. Достигнув потайной двери в гостиную, она на мгновение замерла, закрыла глаза и выдохнула. Всё лишнее должно было остаться за этим порогом. Щелчок пальцев — тихий, но уверенный — и разорванное платье с шелестом сменилось на её обычную дневную «броню»: тёмные брюки из тонкой кожи, безупречно отглаженная рубашка защитного цвета и сверху — мантия с серебристыми застёжками. Её волосы, цвета бледного льна, рассыпавшиеся во время встречи с Вудом, не стали заплетаться в тугую косу. Они, послушные её незаметному мановению, лишь выровнялись, став идеально гладкими, и ниспали тяжёлой, прямой волной до самой её талии, как живой плащ. В отражении тёмного окна на неё смотрела уже не та женщина, что теряла самоконтроль, а Эмили Гранде — холодная стратег с водопадом белых волос. Она вошла в общую гостиную. Огни здесь горели низко, отбрасывая зелёные отсветы на стены из тёмного камня. Её распущенные волосы, обычно скрываемые под капюшоном или косой на людях, здесь, в логове Слизерина, были частью её образа — небрежной, но абсолютно контролируемой власти. Её глаза сразу же нашли цель. Драко Малфой сидел в одном из глубоких кожаных кресел, откинувшись, с выражением скучающего превосходства на лице. Перед ним на низком столике лежала книга по зельеварению, но он её не читал. Он просто щёлкал золотым снитчем, подарком отца, раз за разом ловя его длинными пальцами. Эмили прошла через комнату, не обращая внимания на любопытные взгляды, скользившие по её непривычно открытым волосам. Её шаги были бесшумными по толстому ковру. Она остановилась перед креслом Драко, заслонив ему свет от камина, её прямые пряди, как занавес, отбрасывали тень на его лицо. Он медленно поднял на неё глаза, взгляд задержался на её неприкрытых волосах на долю секунды дольше, чем следовало. — Гранде, — произнёс он, растягивая слово. — Явилась раздавать поручения? Или твои волосы наконец устали от той скучной косы? Его тон был вызывающим, но Эмили уловила в нём лёгкое напряжение. Хорошо. Непривычный вид делал её ещё более нечитаемой. Она не ответила на колкость. Вместо этого она скользнула в соседнее кресло, откинувшись, и её волосы веером раскинулись по тёмной коже. Она выглядела одновременно расслабленной и абсолютно недоступной. — Отчёт о водорослях можешь отложить, Малфой. Он был лишь... тестом на послушание. Ты его не прошёл, что, впрочем, ожидаемо. Драко нахмурился, наконец зажав снитч в кулаке. — Тогда чего ты хочешь? — Я хочу поговорить о том, куда блуждает твой взгляд, когда ты думаешь, что никто не видит, — сказала она, её голос стал тише. — О гриффиндорской книжной полке и её главном украшении. В воздухе между ними повисло напряжённое молчание. Драко выпрямился в кресле, его серые глаза стали холодными и острыми. — Это не твоё дело, — повторил он, но теперь в его голосе звучало предупреждение. — Всё, что отвлекает будущее Слизерина, становится моим делом, — парировала Эмили, не моргнув глазом. Она сделала лёгкое движение головой, и прядь волос соскользнула с её плеча, падая мерцающей линией. — И твоё любопытство к Грейнджер — это именно отвлечение. Опасное. — Опасное? — Драко фыркнул. — Она же просто... — Перестань, — Эмили перебила его, и в её голосе прозвучала усталая насмешка. — Мы оба умнее этих ярлыков. Ты видишь в ней вызов. Её ум, её наглость — они бросают тебе перчатку. И ты хочешь её поднять. Чтобы доказать, что можешь её сломать. Но вот в чём парадокс, Драко, — она наклонилась вперёд, и её распущенные волосы, как занавес, отделили их от остальной комнаты. — Чтобы сломать такую, как она, нужно сначала признать, что в ней есть что ломать. Что она — сила. А признав силу в том, кого презираешь... ты начинаешь сомневаться во всём остальном. В фундаменте. И когда фундамент даёт трещину, рушится всё. В том числе и твоя собственная, такая хрупкая, уверенность. Особенно там, где мужская гордость коренится глубже всего. Её слова висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Драко сидел, сжав кулак со снитчем, его взгляд прикован к её ледяным глазам, сиявшим из-за завесы бледных волос. — Зачем? — прошипел он наконец. — Почему тебя это волнует? — Потому что Слизерин не может позволить себе солдата с расшатанными нервами и раздвоенным умом, — ответила она, откидываясь назад. Её волосы с лёгким шелестом последовали за движением. — Твоя энергия нужна для настоящей борьбы, а не для игр с умной девочкой, которая в конечном счёте принадлежит Вуду. Это его головная боль. Не твоя. Не делай её своей. Она встала, её фигура в мантии, обрамлённая водопадом светлых волос, казалась выше в полумраке. — Подумай об этом. А лучше — забудь. Есть вещи поважнее. Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла к женским спальням, чувствуя, как его взгляд следует за ней. Её распущенные волосы, обычно скрываемые, теперь были словно вызовом — знаком её власти здесь, в этих стенах. Но, проходя мимо тёмного окна, она поймала в отражении своё лицо, обрамлённое этой белой роскошью. И на миг ей показалось, что она видит не стратега, а девушку, которая всего час назад позволяла чужим рукам запутываться в этих самых волосах. Она резко отвела взгляд. Была только цель. Была только игра. И слабости, даже те, что пахли пылью, луной и его кожей, должны были оставаться за плотно закрытыми дверями.