Союз поневоле

Оказавшись в своей роскошно обставленной комнате, Гермиона метнулась в ванную. Она буквально обняла унитаз, жалобно постанывая после каждого рвотного спазма. Её тошнило горькой желчью — со вчерашнего вечера она не смогла заставить себя проглотить ни единой крошки. Когда тошнота отступила, она вытерла рот тыльной стороной ладони, а затем прислонилась спиной и затылком к прохладной стене. Так легче. Мысли беспокойной стаей закружились в голове. Острые клювики впивались в череп, атакуя изнутри. Сегодня она вышла замуж. Стала женой Драко Малфоя. Приняла его фамилию и стала частью его аристократической семьи. Поведение Нарциссы вызывало интерес: она умела меняться за секунду — от чопорной к сердечной и наоборот. Гермиона была уверена — этих масок у неё великое множество, на любой случай. Оставалось только догадываться, какой она была безо всех этих сменяющихся личин. Люциус вызывал желание плюнуть в лицо и стереть это гнилое высокомерие, которым он был пропитан насквозь — от идеально уложенных волос до напедикюренных пальцев ног. Она впервые увидела его взаимодействие с сыном. То, каким приказным тоном он с ним разговаривал, послужило еще одной причиной её рвотных позывов. Память услужливо подкинула мерзкие фразы, которые она никогда не хотела бы слышать в свой адрес. «Или мисс Грейнджер такая же неспособная ни на что, как и ты?» Она ощутила, как судорожно дернулись руки Малфоя. Звук падающих пуговиц и возможность наконец-то сделать глубокий вдох немного отрезвили её в тот момент. Осев на пол, словно груда тряпья, она часто дышала и прислушивалась, ожидая, когда жесткие руки новоявленного мужа сомкнутся на её плечах и резко потянут вверх, возвращая в реальность. «…смотри, какая покорная…» Мерлин, она еле держится на четвереньках, пытаясь не испортить платье и пол своей рвотой, а они обсуждают её покорность! «Замолчи». Это сказал Драко Малфой? Сказал это прямо в лицо своему не терпящему возражений отцу? Она качнулась всем телом. Люциус продолжал измываться. Над ней. И над ним. «А если нет, что ты сделаешь? Снова будешь задыхаться, а потом убежишь? Наследничек». Последнее слово он будто выплюнул. В этот момент она захрипела, стараясь проглотить едкие слюни. Они разъедали ей глотку. «Убирайся!» Если бы этот рык был направлен на неё, она бы точно это сделала. Столько власти и силы в нём было. Малфой удивил. Он казался ей холодным и расчетливым клоном отца — такой же напыщенный индюк, только помоложе. Она до сих пор с содроганием вспоминала, как он, ни минуты не сомневаясь в мотивах её прихода к нему в дом, сунул ей внушительную пачку денег. Это был жест человека, который привык покупать: людей, их жизни, взгляды и мнения. Она испытала такое отвращение, что лицо непроизвольно скривилось, словно на язык попал сок десятка самых кислых лимонов. А потом, при личной встрече на следующий день, он внезапно поблагодарил её. Его тихое «спасибо» звучало громче, чем все его грубые речи до этого. Тогда она подумала, что он блефует, надеясь уменьшить её требования по брачному договору. Но увидев сегодня его противостояние с отцом, она стала понимать его чуть лучше. Он защищал её. И делал это так, будто ему и правда не всё равно. На неё или на будущих детей — она не знала. Но это было. И она это не столько видела, уставившись в пол мутными глазами, сколько чувствовала. Она разлеглась на постели и уже привычным движением сложила руки на слегка выпуклом животе. Когда Джинни была беременна Джеймсом, её живот стал заметен для всех окружающих только на восемнадцатой неделе. Гермиона же чувствовала себя бегемотом уже на тринадцатой. Что будет дальше — она старалась не думать. Иначе было слишком страшно. И этот бесконечный токсикоз, который начался на девятой неделе… Она скучала по тем временам, когда могла на ходу съесть бургер или пиццу из магловской забегаловки, залить всё это стаканчиком дрянного кофе из автомата — и быть полной сил и энергии. Последний раз, когда она попробовала провернуть подобное, её полоскало в туалете министерства добрые полчаса. Сейчас же, ощутив спазм желудка, она чуть не расплакалась — проснувшийся голод был таким желанным. Гермиона забыла имя эльфийки, которая прислуживала ей утром, и просто позвала: — Эй, мне нужна помощь. В ответ лишь тишина. Она начала перебирать имена эльфов, которые слышала вскользь: — Мипси, Типси, Винки, Тинки, Поппи, Пиппи, Пенни — Мерлин, чтоб вас всех! Кто вообще раздает им такие имена… Невольно вздрогнув от хлопка аппарации, она уставилась на старого эльфа. — Питтс к вашим услугам, миссис Малфой-Грейнджер. Гермиона чуть не прыснула, глядя на его сморщенную физиономию — он явно был чем-то недоволен. — Питтс, я очень голодна. Принесите мне, пожалуйста, что-нибудь поесть. Он пожевал губами прежде чем ответить. — Миссис должна знать: в мэноре не принято трапезничать в покоях. Все приёмы пищи происходят в гостиной или столовой. Она набрала воздуха и уже хотела что-то сказать, когда эльф продолжил: — Однако, учитывая, что сейчас на территории мэнора много гостей, Питтс пойдет вам навстречу. С этими словами он исчез и вновь появился буквально через пять минут с огромным подносом, который был уставлен яствами с праздничного стола. Включая кусочек свадебного торта. Того самого, что по традициям должны были разрезать, держась рука об руку, молодожены. Вместе. Отличный выдался денёк — фиктивный брак, конфликт с Люциусом, нарушение традиций. То ли еще будет… Тревожный сон сморил её, чему она была только рада. Чем быстрее закончится этот день, тем быстрее она вернется к своей обычной жизни. За десять минут до девяти утра в её дверь постучали. С трудом разлепив веки, она встала и, пошатываясь, поплелась к двери. Видимо, её мозг настолько был сонным, что она даже не додумалась спросить, кто за дверью. А там был её муж. Одетый, как всегда, с иголочки: только на этот раз не в торжественный фрак, а в брюки и джемпер. — Доброе утро. Завтрак в 9:30. Я провожу. Собирайся, — после нескольких секунд густого молчания выдал он. Его голос звучал сухо, даже как-то официально. Он избегал смотреть на неё. И только глянув на себя в зеркало спустя минуту после того, как закрылась дверь, Гермиона поняла: она выглядела такой неопрятной, что ему было просто противно. Растрепанные волосы, следы от подушки на щеке, несуразная пижама. Она могла взять кружевную ночнушку или шелковый костюм, но какой в этом толк, если их брак — иллюзия, а первую брачную ночь они бы так или иначе провели по раздельности. Наверное именно из-за этого внутреннего протеста она отдала предпочтение своему любимому хлопковому комплекту: топ и шортики. Бордовые вишенки на белом фоне раньше казались ей такими милыми. Но здесь, в роскошной обстановке её покоев, назвать которые спальней не поворачивался язык, эти вишенки были совершенно неуместны и выдавали простолюдинку с головой. Завершив свой утренний туалет, она замерла возле шкафа, разглядывая сиротливо висящую одежду. Она не стала брать с собой весь гардероб, даже не рассчитывая на длительное пребывание в мэноре. Несколько базовых комплектов и удобные лодочки — достаточно, чтобы переждать «медовый месяц» в замке аристократов. Наложив чары гламура, усмирив непослушные кудряшки и надев юбку с блузкой, она вышла за дверь. Малфой стоял, привалившись к противоположной стене, рассматривая ногти. Не смерив её даже косым взглядом, он протянул ей согнутую в локте руку. Поджав губы и сдерживая рвущиеся изнутри колкости, она положила свою ладонь, ощущая мягкость джемпера — кашемир, не иначе. Молчание было их спутником всю дорогу до столовой, в которой уже чинно восседали Люциус и Нарцисса. Гермиона сглотнула вязкую слюну и прошла вперёд, ступая осторожно, словно попав в логово дикого зверя. Каждый шаг отдавался гулким цокотом каблуков о каменный пол. Его родители подняли глаза и внимательно следили за их приближением к столу. Цок-цок-цок. Лучше бы я взяла балетки… Малфой продемонстрировал идеальные манеры и отодвинул для неё стул. — Доброе утро, — обманчиво приветливо выдавил Люциус, скользя цепким взглядом по её слишком простой блузке и начиная кривить губы. — Как вам спалось, Гермиона? — спросила Нарцисса. Её глаза перебегали с сына на неё. — Доброе утро. Всё хорошо, спасибо, — настороженно ответила она. Гермиона не успела положить на тарелку круассан, как прямо возле неё шлепнулся глянцевый журнал. Обложку украшала колдография Малфоя с рафинированной улыбкой, на руках у него съежилась девушка в свадебном платье. Невеста. Она. Громкий заголовок разил фальшью: «Большой любви не страшны препятствия!» Она закусила губу и решительно открыла разворот, посвященный их свадьбе. В глаза бросились пошлые клише, которые никак не могли относиться к их с Малфоем ситуации. Но относились. «Тайные влюбленные… большое будущее… счастливые молодожены…» Ледяной голос Люциуса ударил по нервам: — Знаете, во сколько обошлись мне заказные статьи во всех этих журналах? Он кинул еще стопку, которая разлетелась по столу. Гермиона вскинула голову — они с Малфоем переглянулись. Он тоже выглядел растерянным. — Журналюги — жадный народ. От вас всего лишь требовалось пожирать друг друга глазами и не отходить ни на шаг. Но даже с этим вы оказались неспособны справиться. Голос Люциуса набирал силу, он говорил всё громче, всё злее. — На вас было неприятно смотреть. И это заметил не только я! — Дорогой, — прошептала Нарцисса, чуть склоняя к нему голову. Он остановил её жестом и продолжил изливать свой яд: — Свадебный торт резал эльф! А остаток вечеринки прошел без главных участников торжества. Вы двое опозорили меня перед партнерами! — Отец, — предупреждающе начал Малфой. Его голос звучал твёрдо, но спокойно. Каких усилий ему это стоило, Гермиона могла только догадываться. Ладонями он с силой давил на стол, словно удерживая того от кульбита в воздухе. — Вы оба в очередной раз доказали свою несостоятельность. — Мистер Малфой, — оборвала этот гневный монолог Гермиона, — не нужно разговаривать со мной в таком тоне. Люциус приоткрыл рот и уставился на неё во все глаза. Её кожу покалывало от взгляда, который вонзился, словно острое лезвие. — Я жду от вас исполнения условий контракта. Уверена, журналисты с радостью растащат новость о новом курсе семьи Малфой. Им даже не придётся за это платить. — О, не волнуйтесь, я всенепременно сделаю это заявление. А вы, дорогая и уважаемая миссис Малфой-Грейнджер, уж будьте так любезны, играйте роль хорошей и послушной жены. Я не позволю, чтобы из-за вас имя Малфоев полоскали в прессе, — елейным тоном произнес Люциус. Она скрежетнула зубами, выслушивая этот упрёк. Утренний завтрак превратился в арену, на которую выпустили её — беззащитную, даже без красной тряпки — и алчного быка, жаждущего вспороть ей живот рогами. Гермиона окинула взглядом Драко Малфоя: он смотрел в стол. Идеальная осанка — не идеальный наклон головы. Нарцисса держала сложенные руки на коленях, голова высоко поднята. Переведя взгляд на Люциуса, Гермиона поразилась той эмоции, что исказила его лицо — полнейшая антипатия. — Я вас услышала, — с достоинством ответила она и демонстративно отодвинула стул. — На этом всё. Не дожидаясь ответа, она резво вышла из-за стола и, с особенным остервенением вбивая каблуки в камень, прошествовала к выходу. Цок-цок-цок.

***

Чего Драко точно не ожидал, так это увидеть Грейнджер такой трогательной. За всё время, что он её знал, она была какой угодно, только не трогательной. Раздражающей — в Хогвартсе, сексуальной — в клубе, решительной и властной — у себя в кабинете. На свадьбе она казалась потерянной и беззащитной. Сегодняшним утром ему захотелось создать в своей голове отдельную папку с именем Грейнджер, на обложке которой красовалась бы она: заспанная, с заломом от подушки на щеке, с ореолом кудрявых волос и с этими невозможными вишенками. Бордовые ягоды, словно издеваясь, заостряли внимание на самых пикантных местах. Его глаза непозволительно долго не отрывались, скользя по облегающей фигуру ткани. А маглы знают толк в пижамах… — пронеслось у него в голове, когда он залип на полоску голой кожи в области чуть выпирающего живота. Он еле вспомнил, зачем пожаловал. Совместный завтрак. Точно! А потом он почти полчаса ждал её возле двери и прокручивал в голове возможные темы для разговора за столом. Однако все его заготовки были сметены гневным выплеском отца, который накинулся на них с первой минуты. Он понимал, что отец прав. То, что они с Грейнджер так сторонились друг друга на свадьбе, не могло остаться незамеченным. Им повезло, что Люциус прикармливал прессу из своего кармана — журналы пестрели сахарными заголовками и выверенными фотографиями. Драко было не привыкать к подобным нотациям. Он знал — если выслушивать и не перечить, Люциус замолкнет гораздо быстрее. Грейнджер столкнулась с этим впервые. И её реакция была… достойной. Она не кричала, не пыталась оправдываться. Она попросила не говорить с ней таким тоном. Удивительно, но на Люциуса это подействовало отрезвляюще. Его так не осаживал никто. Драко чуть не хмыкнул, выдавая свое веселье, когда увидел отвисшую челюсть и вытаращенные глаза отца. Последнее слово осталось за ней, после чего она с высоко поднятой головой покинула столовую. Так и не позавтракав — круассан остался лежать на тарелке в первозданном виде. Это откликнулось странным зудом в груди: Драко понимал, что она очень голодна. Мамин голос выдернул его из размышлений о самочувствии Грейнджер. — Сдается мне, она даст жару всем нам. Отец, глаза которого всё еще были прикованы к дверям, за которыми скрылась Грейнджер, ответил: — Это мы еще посмотрим. Ей далеко до нашего уровня. — То, что она не вращается в аристократических кругах, говорит лишь о её происхождении. Гораздо примечательнее, чего она добилась самостоятельно, без каких-либо протекций. — Она в положении. Как долго она сможет активно работать? А родив сразу двоих отпрысков, вряд ли она вернётся к своей деятельности в Министерстве… — он погладил свой гладко выбритый подбородок. Драко потёр внезапно очень сильно зачесавшуюся переносицу. Так вот почему отец согласился на заведомо невыгодный брачный контракт! Он просчитал наперед, делая ставку на то, что Грейнджер в скором времени выйдет из игры. — И всё же, самая большая ошибка — недооценивать своего противника. — Она мне не противник, Нарцисса. Всего лишь девка, удачно залетевшая от нашего сына. Драко стиснул зубы. А затем, неожиданно даже для самого себя, последовал примеру своей жены. Он вышел из столовой слишком резко, почти хлопнув дверью, и только оказавшись в коридоре, понял, что шаг его ускоряется сам по себе. Он чувствовал, как в груди что-то печёт— вязкое, горячее, неотвязное. Не на Грейнджер. На отца. На то, как легко тот раздаёт ярлыки, словно имеет на это какое-то божественное право. «Девка» Он даже мысленно повторять это слово не хотел. Драко остановился у ближайшего окна, опёрся руками на холодный мрамор подоконника и несколько раз глубоко вдохнул. Воздух пах сыростью и чем-то металлическим — от камня, от старых стен, от самого дома, который всегда, с самого детства, требовал подчинения. Он обернулся, ожидая услышать мягкие шаги матери. Но тишина была густой. Никто не пошёл за ним. Никто и не должен был. Ему нужно было найти её. Грейнджер. Он почти физически чувствовал её раздражение, обиду, унижение — всё то, что она так тщательно спрятала за прямой спиной, выходя из столовой. Она не была слабой. Но сейчас она была одна. В доме, который к ней… недоброжелателен. Он двинулся вперёд быстрым шагом. Коридоры тянулись один за другим, похожие как две капли воды — одинаковые ковры, одинаковые панно, одинаковое глухое молчание древнего мэнора. Он поймал себя на том, что беспокоится больше, чем следовало бы. Она плачет? Вдруг ей снова стало плохо? Свернув за угол, он заметил движение. Она стояла у огромного окна, прислонившись лбом к стеклу. Плечи напряжены, словно она пытается удержать себя от взрыва. Каблуки её стояли чуть в стороне. Голые пальчики поджимались от прохладного пола. Драко замер. Он хотел сказать что-то… но слова застряли в горле. Он вдруг понял, что любое неосторожное замечание может разрушить хрупкое равновесие, в котором она сейчас находится. — Грейнджер… — выдохнул он наконец. Она не обернулась. Только слегка подняла голову. — Я в порядке, — сказала она ровно. Слишком ровно. Он подошёл ближе — осторожно, как к испуганному животному, хотя знал: она гораздо больше похожа на раненую львицу. Близко подходить опасно. Но он всё равно это сделал. — Ты не позавтракала, — сказал он. Это прозвучало глупо. Глупо — но искренне. Она коротко усмехнулась. — Это то, что тебя беспокоит? — Да, — честно ответил он. Её плечи дрогнули — то ли от удивления, то ли от нервного напряжения. И только тогда она медленно повернулась к нему. Её глаза были ясными и сухими, но он видел — она на пределе. — Я не обязана терпеть такое отношение, — сказала она негромко, почти шёпотом, но в голосе звенела сталь. — Ты права, — отозвался он сразу. Она моргнула — едва заметно. Он уловил, как что-то в ней смягчилось — совсем на мгновение. Драко склонил голову. — Не думай, что мне нравится, как он говорит с тобой. Пауза. — Или как он говорит со мной. Она вскинула брови, удивлённая этой откровенностью. — У твоего отца… — начала она, но осеклась. — Нет, неважно. — Договори, — попросил он. Она вдохнула. — У твоего отца мнение о людях формируется до того, как он с ними познакомится. Это не очень хорошее качество для человека настолько влиятельного. Драко усмехнулся уголком рта. — Ты сегодня даёшь жару всем нам, как сказала мать. Гермиона отвернулась к окну, но на губах промелькнула почти незаметная улыбка. Она не спорила. И не отстранялась. Он сделал шаг ближе. Совсем небольшой. — Грейнджер… — тихо позвал он. — Если хочешь, мы можем позавтракать в другой столовой. Отдельно от родителей. Она подняла на него взгляд. — Не хочу, Малфой, — сказала она твёрдо. — Я не позволю вашему семейству сломать меня. Его сердце болезненно дернулось. Он не знал, что ответить. Он, Драко Малфой, сын Люциуса, воспитанный в тени, привыкший подчиняться — стоял сейчас перед этой женщиной, и впервые за долгое время что-то глубоко внутри него поднимало голову и расправляло плечи. Это «что-то» рвалось соответствовать стойкости его жены. — Я не хочу ломать, — сказал он, — так или иначе, теперь ты моя жена. Её глаза чуть расширились — на долю секунды, но он это заметил. Мягкий кивок. И этого было достаточно.

***

Гермиона не была наивной, но даже она не предполагала, что отныне каждое столкновение с Люциусом будет похоже на неозвученное противостояние. Холодная война, боевые действия которой велись под звон столовых приборов. Полированная столешница из красного дерева стала немым свидетелем изощренных колкостей — ими щедро разбрасывался старший Малфой. Он резал Гермиону ножом сарказма, словно испытывая на прочность её оболочку. И так продолжалось день за днем — без передышки, без перемирия. Она была незыблемой, и видимо, сам факт этого выводил Люциуса из себя, заставляя скатываться в откровенные оскорбления. Для вышколенного аристократа — непозволительная пошлость. Ему претило в ней абсолютно всё: прическа, походка, одежда, осанка, поведение за столом. Она лелеяла надежду, что с окончанием фальшивого «медового месяца» она сможет на законных основаниях покинуть мэнор. Возможно, им с Малфоем даже удастся договориться о раздельном проживании. Совместная жизнь после заключения брака не была вынесена отдельным пунктом в брачном контракте, хоть и была оговорена лично. И Гермиона вознамерилась использовать этот нюанс в свою пользу. Комплект пижамы, сменное нижнее бельё, одна пара обуви и минимум одежды — весь её багаж, с которым она пожаловала накануне свадьбы. Она собственноручно развесила вещи в шкафу, не привлекая эльфов — опасалась, что они донесут хозяевам, и те обо всем догадаются. К каждому походу в столовую Гермиона готовилась прежде всего морально. Она выстраивала вокруг своей хрупкой сердцевины броню, прорваться сквозь которую Люциусу пока не удавалось. Изначально ей казалось, что изводить её будет именно его сын — их с Гермионой связывало слишком неоднозначное прошлое. Каково же было её удивление, когда Малфой выступал чаще за нейтралитет, а пару раз даже вступился за неё. Нарцисса была кем-то вроде медиатора между всеми. Гермиона никак не могла раскусить эту женщину и понять её истинное отношение к происходящему. Очередной обед проходил в мрачной молчаливой обстановке. Малфой вёл себя так, словно и не было того личного разговора в коридорах мэнора, несколько дней назад. И хотя Гермиона до сих пор помнила, как в груди у неё потеплело, она продолжала относиться к нему настороженно. Люциус с Нарциссой будто и вовсе забыли о её существовании. Это оказалось к лучшему: Гермиона была слишком голодна, чтобы снова демонстративно уходить, как это случилось в один из первых дней за завтраком. Неестественную для застолья тишину нарушила влетевшая в окно птица. Ушастая сова, широко размахивая крыльями и удерживая в когтях картонную коробочку, приземлилась перед Гермионой. Она почувствовала кожей — все взгляды сидящих за столом были прикованы прямо к ней. Торопливо потянувшись к коробке, она вдруг ойкнула и поморщилась: сова пребольно клюнула её руку. — Никс, — возмущенно прошипела она. Будто издеваясь, птица склонила голову набок и замигала своими огромными золотистыми глазищами. Гермиона уже успела позабыть, насколько своенравный характер у совы Джастина… Она покорно протянула руку и огладила её мягкие перья на груди. Золотистые глаза зажмурились от удовольствия. Спустя минуту этого странного взаимодействия, сова довольно ухнула и выпустила из цепких лап коробочку. Не обращая ни на кого внимания, птица пошла по столу, разглядывая угощения, клюнула пару раз какие-то закуски, а затем упорхала в неизвестном направлении. Воровато оглядываясь, Гермиона притянула коробочку поближе. Она уже собиралась положить её себе на колени и продолжить трапезу, когда холодный голос того, кого она меньше всего хотела бы слышать, произнес: — Миссис Малфой-Грейнджер, — сказал Люциус, не отрывая взгляда от её лица, — будет разумно, если вы откроете эту посылку. Сразу. Гермиона поджала губы. Она не могла отказаться — это выглядело бы подозрительно. Сердце заколотилось так, что казалось, его слышат все. Осторожно, стараясь не показать внутреннего волнения, подняла крышку. Стоило ей сделать это, как стенки коробочки, словно лепестки тюльпана, согретого солнцем, распахнулись. Глаза вытаращились — Гермиона не ожидала увидеть такое. Этот цветок, что стал символом его извинений, сейчас вызывал только стойкое отвращение. Белая лилия в стеклянной колбе — вокруг лепестков витали искристые завихрения. Зачарованная, не иначе. Рядом бархатная красная коробочка, которую она уже увидела однажды. Она точно знала — в ней кольцо. До боли закусив губу, Гермиона осторожно подняла глаза. Малфой выглядел… застывшим. Она заметила — он всегда делал лицо непроницаемым, когда случалось что-то, выходящее за рамки обыденности. Но сейчас сквозь трещины в этой безупречной маске сыпались его настоящие эмоции: шок, удивление, неверие. Он сверлил глазами красный бархат, будто зная, что скрыто за ним. Нарцисса прочистила горло: — Кхм-кхм. Гермиона мельком заметила приподнятые брови и хитрую улыбку, исказившую лицо женщины. — Какой интересный свадебный подарок, — протянула Нарцисса. — Это… это личное, — запинаясь и краснея, поспешно проговорила Гермиона, пряча глаза. Люциус нахмурился, скользя взглядом по содержимому коробочки. Его губы сжались. Гермиона заметила уголок глянцевого картона, виднеющийся из-под лилии. Аккуратно вытянув карточку, она прикрыла её рукой. Её пальцы дрожали, но внешне она сохраняла спокойствие. — Похоже, кто-то знает, как тронуть вас, миссис Малфой-Грейнджер, — сухо процедил Люциус, сверля ее взглядом холодных проницательных глаз. Она не доверяла своему голосу, а потому предпочла молчать. Лишь алеющие щеки говорили о силе её переживаний. Она покорно ждала, когда интерес к подарку утихнет — прямо сейчас она была совсем не в том состоянии, чтобы снова противостоять. — Кто же отправитель? — поглаживая подбородок, вальяжно рассуждал вслух Люциус. — Преподнести такое замужней женщине — довольно безрассудный поступок. Гермиона сжалась в ожидании следующего словесного удара. Но в следующую секунду раздался голос, который она никак не ожидала услышать: — Отец, моя жена сказала, что это личное. Закроем тему. — Даже так? — деланно удивился Люциус, поджав губы, и с преувеличенным интересом посмотрел на сына. — Хорошо, разбирайся с этим, — он указал подбородком на Гермиону, — сам. От нахлынувшего облегчения к глазам подступили слёзы. Гермиона шмыгнула носом. Она и сама не понимала, почему так чутко отреагировала. Что это было: испуг, удивление или что-то еще? Её тело чувствовалось напряженным и взвинченным. Она распереживалась, получив столь личный подарок. Ведь Джастин уже очень долгое время не напоминал о себе. Она была уверена, что они всё решили — поставили точку с обеих сторон. Но кажется, с его стороны была запятая. О чем он только думал, посылая свое кольцо! Хотел поставить её в неудобное положение? Ему удалось. С трудом контролируя свое глубокое дыхание, Гермиона продолжила трапезу, но нежнейшая говядина застряла в горле, словно кусок старого хлеба. Она отпила воды, а затем, сгребая все обратно в коробку и закрывая её крышкой, встала из-за стола. — Прошу меня простить. Она торопливо двинулась к выходу, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Если бы сердце в ушах не стучало так сильно, она бы услышала, что Малфой тоже вышел из-за стола и последовал за ней.

***

Он нагнал её в коридоре и мягко взял за запястье. Она резко дернулась, испуганно оглядываясь, а потом замерла… и залепетала: — Это не то… не то, что ты думаешь… это… Она говорила быстро, спотыкаясь, совсем не по-грейнджеровски. Руки зачесались в несвоевременном желании сжать её плечи и заставить перестать их дрожать. Она набрала воздух и закрыла глаза. Драко видел, как высоко поднялась её грудная клетка. Медленно выдыхая сквозь сложенные трубочкой губы, Грейнджер себя успокаивала. В следующее мгновение она открыла глаза — зрачки по-прежнему были расширены, но вид у неё теперь был решительный, нежели потерянный. — Спасибо, что дал ему отпор. Я была… не в состоянии. — Грейнджер, — позвал Драко. Она тут же спрятала коробочку за спину. Внутри у него что-то ёкнуло — она его боится? — Я пришел не за этим, — поднимая руки в примирительном жесте, сказал он, — просто скажи: мне стоит беспокоиться? И пока он ждал её ответа, странное, непривычное чувство крутилось в грудной клетке. Даже если хотел, он не смог бы дать ему названия. Мысли вовсю плели узор ревности, но он отказывался признавать это. Скорее, собственничество — она его жена, никто не смеет делать ей такие подарки. Эта зачарованная лилия… как долго она будет стоять в её спальне, напоминая о тайном отправителе? И кольцо. Он был уверен, что в том красном бархате лежит именно оно. Будет ли она носить его? Кулаки его дрогнули, когда Драко представил, что по соседству с его платиной будет подарок другого мужчины. А еще он видел её пунцовые щеки и записку. От него не ускользнуло, как она прикрыла рукой маленький кусочек картона. Он отдал бы свой новёхонький Нимбус за возможность взглянуть на её содержимое хотя бы одним глазом. Это глупо. Это нелепо. Но от одной мысли о другом мужчине внутри всё сжималось. — Нет, — сквозь туман мыслей донеслось до него, и он не сразу понял, что это ответ на его вопрос, — это в прошлом. И Грейнджер спокойно выдержала его долгий взгляд. В прошлом… Эти два слова разлились успокаивающим бальзамом по его мыслям. Он кивнул, принимая ответ: веря ему и полностью доверяя ей. Она не из тех людей, что будут лгать. — Пойдем, Грейнджер, — сказал Драко и уже привычным движением подал свой локоть. Хватка её узкой руки ощущалась правильно. Они шли какое-то время молча. В коридорах мэнорa шаги отдавались гулко и слишком громко, будто подчеркивали каждый их вдох. Грейнджер всё ещё держалась за его локоть, но хватка понемногу ослабла — вернулась её обычная собранность. А затем она сказала: — Мы… были вместе. Некоторое время. И я поставила точку. Он это… не сразу принял. Голос ровный, почти деловой. Без попытки оправдаться — просто факт. Драко почувствовал, как что-то колкое и вместе с тем неприятно жмущее прокатилось под рёбрами, встряхнулось внутри. Эти слова не должны были иметь для него значения. Но имели. Он только кивнул. Если бы он открыл рот, мог бы сказать слишком много. А потому он прикусил язык и без единого слова проводил её до комнаты.

***

Пальцы неуклюже соскользнули с крышки, когда Гермиона уговорила себя вновь открыть коробочку от Джастина. Она сидела на кровати, сверлила глазами плотный картон и пыталась распутать клубок чувств, который так некстати образовался внутри. Она никак не ожидала увидеть от него весточку. Поэтому прежде всего — удивление. Первый пласт оказался сдёрнут довольно быстро. Гермиона прислушалась к себе. Смущение — то, что почувствовала она следом. Она не хотела делиться этой историей ни с кем из Малфоев, но ей пришлось их впустить за кулисы своего прошлого. Она до сих пор помнила, как задрожали её пальцы, стоило коробочке раскрыться. Жаркая смесь стыда и злости затопила её, окрашивая щеки в красный цвет. В голове крутилось только — «Как он посмел?!» Она была уверена — он сделал это специально. Пометил территорию, заявил о себе во всеуслышанье. Такую мелочность Гермиона никогда не прощала. Как и предательство. Именно поэтому она так и не стала возобновлять общение с Лавандой, несмотря на её весьма настойчивые попытки примирения. Гермиона специально даже не прикоснулась к журналу «Чары и Шарм», чтобы почитать раздел светской хроники, корреспондентом которого являлась мисс Браун. Она не хотела читать ядовитые вымыслы о её свадьбе с Малфоем. Всё равно они будут и вполовину не так забористы, как правда. Она всё же сняла крышку. Зачарованная лилия под стеклом мерцала так ярко, что её можно было использовать вместо ночника. Но у Гермионы даже и в мыслях не было поставить её рядом с кроватью. Единственное, что она по-настоящему хотела с ней сделать — расколотить. Вдребезги. А затем топтать ногами этот символ его неверности. Когда-то белые лилии были её любимыми цветами. Когда-то… Словно в другой жизни. Она отложила в сторону красную бархатную коробочку и взяла в руки глянцевый прямоугольник. Давая себе секунду на передышку, перевернула и поднесла его к глазам. Гермиона, Видел тебя в журналах. Свадьба. Малфой. Всё это шок. Не верю в этот брак. Кольцо твоё. Всегда буду ждать. Твой Джастин. Ей пришлось напомнить себе, что он ничего не знает о беременности. Тогда бы он точно не писал — всегда буду ждать. С двумя детьми, ну конечно… Всё это разило такой фальшью, что Гермиона брезгливо запихала эти подношения в коробку и скинула её на пол, втайне надеясь, что колба разлетится на мелкие осколки. А затем поспешила в ванную комнату. Отдавая свое тело во власть горячей воды, пены и морской соли, она впервые всерьез задумалась о том, какой будет её семейная жизнь с Малфоем. Она планировала жить раздельно. Минимум контактов — максимум дистанции. Она продолжит строить карьеру почти сразу после родов, как только восстановится. Учитывая рычаги, которые она получила вместе с этим браком, её ждет блестящее будущее! Гермиона расправила плечи и погрузилась в воду по самый подбородок. Перед глазами мелькали картины будущего. Она будет уделять время и детям, и работе — ей всегда хорошо удавалось балансировать. Личная жизнь… что ж, придётся её строить среди маглов и встречаться с ними в не магической части Лондона. Конечно, это будет уже после рождения двойняшек. Ни один нормальный мужчина не станет спать с замужней беременной женщиной. Во всём этом ей не давала покоя реакция Малфоя. Это было дико признавать, но он словно защищал её… от своего собственного отца. Будто теперь у него появился стимул противостоять ему. Гермиона соврала бы, если бы сказала, что не чувствует благодарности. Это было похоже на согревающее свечение где-то в области плеч — так, словно её обнимали невидимые руки: крепкие, надежные. Она откинула голову на край ванны и уставилась в потолок. Еще до свадьбы она была уверена, что Малфой — копия своего отца — высокомерный и язвительный ублюдок. Но то, что она успела увидеть за эти несколько дней, говорило об обратном. Он был скорее его противоположностью. Малфой со знаком плюс. И кажется, их конфронтация только набирала обороты, а Гермиона играла в этом не последнюю роль. Не такой уж он и папенькин сынок… Однако, это не отменяло тот факт, что он трахал всё, что движется. Об этом говорила его реакция, когда она пришла сообщить о своей беременности. Гермиона готова была поклясться, что в тот момент, когда он умолк, а его лицо приобрело отрешенное выражение, в голове он перебирал имена и образы девушек. Как он ей тогда сказал? «Ты залетела от кого-то другого». Он осудил её по себе, решив, что она ровно такая же. Ведь их связывал всего лишь одноразовый секс в клубе. Ничего не скажешь — отличное знакомство. Она не брала в расчет годы совместной учебы в Хогвартсе — там они были детьми. Гермиона обхватила себя за плечи, мягко разминая мышцы пальцами. Приятное тепло разлилось под кожей. Ей вдруг стало интересно, как он поступит с деньгами, которые упадут на его личный счет по окончании «медового месяца». Растранжирит их до последнего сикля, сливая по клубам, или найдет им достойное применение?

***

Гермиона с нетерпением ждала, когда же закончится её вынужденный отпуск в связи с бракосочетанием. Прошедшая неделя в этом доме растянулась для неё в бесконечную череду трапез, отличавшихся лишь оттенком раздражения и поводом для придирок. Она любила свою работу, но не до фанатизма. Однако прямо сейчас она была готова работать сверхурочно и даже безоплатно, лишь бы перестать коротать дни в этом каменном царстве прогнившей аристократии. Нарезая круги по мягкому ковру, Гермиона размышляла, чем еще себя можно занять в поместье. Ей отлично удавалось развлекать себя книгами, что стояли на полках в её спальне. Беда была в том, что Гермиона читала слишком быстро, а книг оказалось слишком мало. От сидения в четырех стенах своих покоев её уже тошнило. Словно она пленница. Или трусиха — что еще хуже. Она быстро высушила волосы, даже не потрудившись уложить их в помпезную прическу. Надев уже набивший оскомину комплект — блузку с юбкой, она решительным шагом направилась к двери. Библиотека станет идеальным местом, чтобы скоротать тягучее время, которое в мэноре шло будто на порядок медленнее, чем везде. Именно туда она и отправилась, на ходу закручивая высокий пучок и втыкая в него палочку. Ей казалось, что книжный храм Малфоев находится на первом этаже. Она не ошиблась. Спустя полчаса поисков Гермиона нашла вычурные двустворчатые двери высотой до потолка. Она была уверена — если где и хранятся книги, то непременно за этими старинными дверями. Давно забытое чувство дернулось в животе, оставляя после себя приятное томление. Кожа подернулась мурашками, а дыхание чуть сбилось с ритма. Последний раз она испытывала такое в Хогвартсе, когда ей дали доступ к Запретной секции. Вытерев внезапно вспотевшие ладони о юбку, Гермиона сделала глубокий вдох, а затем взялась обеими руками за бронзовых изогнувших спины змей. Мгновенная вспышка боли. — Чёрт, чёрт! — вскрикнула она, нарушая тишину коридоров, отдергивая руки и тряся ими в воздухе. Широко распахнутыми глазами она уставилась на ладони, которые прямо в эту секунду покрывались водянистыми волдырями. Еще секунда — и они лопнули, заставляя её взвыть. Прозрачно-розовая жидкость закапала на пол. Гермиона судорожно дула на ладони, находясь в шоке от произошедшего. Будь она чуть более собранной, дотянулась бы до палочки, торчащей из волос, и вмиг залечила кожу. Двери тяжело отворились. К ней спешила Нарцисса. — Гермиона! Что произошло?! — неподдельное волнение звучало в её голосе. Руки Гермионы мелко дрожали. Нарцисса потянулась и взяла ее за запястье, разворачивая к себе ладонью. Тихий вздох сорвался с её утонченных губ. Нарцисса нахмурилась, коротко взмахнула своей палочкой… и тихо выругалась, увидев, что ничего не изменилось. Гермиона еле слышно постанывала сквозь стиснутые зубы. Однажды в детстве она хотела пожарить себе оладьи, не дожидаясь родителей. Замесила тесто, включила газ на полную, поставила сковородку и налила на неё масло. Много масла. Которое окатило её предплечье обжигающими брызгами, стоило неуклюжей восьмилетней девочке плюхнуть на сковороду густое тесто. Её визг услышали даже соседи. Кожа горела и чесалась. На месте брызг быстро появились волдыри. Боль была ужасная. Родители застали дочь на полу, баюкающей свою обожженную левую руку. Её лицо было залито слезами. Сейчас Гермионе было больнее в несколько раз! Хотелось засунуть руки в ящик со льдом и не вынимать их как минимум пятнадцать минут. В голове помутилось — всё случилось слишком быстро, чтобы она успела осознать произошедшее. Но Нарцисса уже решительно тянула ее за запястье, ведя за собой по коридорам, а затем и по лестнице. Она с силой распахнула дверь: так, что ручка ударилась о стену, оставляя вмятину. — Люциус! — зазвенел её голос. Он резко вскинул голову от бумаг и уставился на них. Глаза хищно сощурились, когда он увидел, что Нарцисса держит Гермиону за руку, с которой продолжало капать. Его лицо медленно расплылось в оскале. — О, вы решили почтить своим присутствием библиотеку, миссис Малфой-Грейнджер? Похвально. Гермиона вздернула подбородок, смеряя аристократичного индюка самым что ни на есть презрительным взглядом. — Немедленно исправь, — зашипела сквозь зубы Нарцисса. — Дорогая, я не могу исправить её кровь, — откидываясь на спинку кресла и потирая ладони, елейно протянул Люциус. — Что ты несешь! — На библиотеке Малфоев вот уже много веков лежит проклятье грязной крови. Ни один маглорожденный не сможет проникнуть в эту святыню. Интересно, Малфой знал об этом?.. Гермиона осознала, что её лицо уже слишком долго искажено в страдальческой гримасе, только когда задергался правый глаз. Она попыталась расслабиться. Безуспешно. Кожа на ладонях пылала, словно открытую рану посыпали перцем. — Хватит юлить, — грубо осадила его Нарцисса, выпустила запястье Гермионы из рук и двинулась к столу, сжимая кулаки до побелевших костяшек. — Сейчас же сними с неё это проклятие! Моя палочка оказалась бессильна. — Ах, ты об этом, любовь моя. Всенепременно. Миссис Малфой-Грейнджер, — он поманил её двумя пальцами, словно какого-то пса. «Еще бы свистнул», злобно подумалось Гермионе, пока она шагала к столу. Люциус очень резво дернулся вперёд и схватил её за правую руку, впиваясь пальцами. Его черная блестящая палочка воткнулась в поврежденную кожу, вырывая из горла Гермионы стон боли. — Adolebitque curatio, — сияющие серебром нити свили на лопнувших волдырях сферу, которая втянулась кожей. Долгожданное ощущение прохлады окатило ладонь, заставляя её внезапно потяжелеть. Рука безвольно упала. Люциус потянулся за левой. Гермиона не протестовала. Только смотрела на этого человека, в его алчные глаза, и ужасалась, насколько холодными и пустыми они казались. Серебряные нити окончательно исчезли под кожей, оставив ладони гладкими, но невероятно чувствительными — будто новая, тонкая, как ветхий пергамент, кожица ещё не привыкла к воздуху. Гермиона осторожно сжала пальцы. Они дрожали. Люциус смерил её ленивым взглядом, откинувшись в кресле, словно только что проделал нечто благородное, а не мучительное. — Надеюсь, в следующий раз вы проявите чуть больше благоразумия, миссис Малфой-Грейнджер, — протянул он с масляной насмешкой. — Наша библиотека — не место для… таких, как вы. Нарцисса, которая уже подхватила Гермиону под руку и направлялась к выходу, резко обернулась. — Замолчи! Гермиона моргнула — она никогда ещё не слышала, чтобы Нарцисса общалась с мужем таким тоном. Тот лишь приподнял бровь, будто это не было чем-то из ряда вон выходящим — просто дежурная реплика за завтраком. — Я говорю правду, моя дорогая, — мягко, но хищно. — Брак — это не билет в святая святых рода Малфоев. Тем более, если этот союз… просто фикция. Гермиона почувствовала, как что-то растекается внутри горячей волной. Она не хотела, но злилась. Он ведь прав! Но она не успела ничего сказать — Нарцисса сделала шаг вперёд: — Не заставляй меня разочаровываться в тебе еще больше, родной, — почти прошипела она, прожигая его взглядом. Люциус хмыкнул, но губы его дрогнули, а пальцы на подлокотниках кресла сжались, комкая изысканную жаккардовую ткань. — Ах, дорогая, — наконец произнёс он, — не будем ссориться. Мне нет дела до её ладоней. Я сделал всё необходимое. Конфликт исчерпан. — Для тебя — возможно. — Голос Нарциссы звучал ровно, но в нём слышалась сталь. — Но не для нее. Люциус бросил скучающий взгляд на Гермиону, задержался на секунду на её лице и, улыбнувшись уголком губ, сказал: — Тогда пусть учится жить среди Малфоев. Здесь никто не будет нянчить её чувства. Мерлин, он еще смеет улыбаться! Внутри всё закипало. Гермиона стиснула зубы, чтобы не сорваться. Впервые ей хотелось не просто хладнокровно уйти с высоко поднятой головой, а вонзиться в это благородное горло и оценить, так ли чиста его кровь, как он ею кичится. Нарцисса заметила перемену в её настроении и едва заметно тронула за локоть — жест был таким естественным и искренним, что гнев немного отступил. — Пойдём, — твёрдо сказала Нарцисса. — Тебе нужно отдохнуть. Она развернулась и вышла из кабинета. Гермиона последовала за ней — внезапно ей стало трудно дышать в одном помещении с Люциусом. Коридор встретил их тишиной и холодом каменных стен. Нарцисса шла быстро, но уверенно, не удерживая Гермиону за руку — просто идя рядом, так что ей даже не приходилось спрашивать дорогу. — Игнорируйте его, — сказала Нарцисса спустя пару минут, когда они сворачивали в широкий арочный проход. — Он получает удовольствие, когда видит реакцию. — Я не… — Гермиона вздохнула. — Я стараюсь. Нарцисса мягко усмехнулась. — Вы удивительно стойкая девушка, Гермиона. Не каждая может похвастаться таким хладнокровием. Гермиона пожала плечами — в ладонях снова пульсировало, но боль потихоньку уходила. — В Хогвартсе у меня был прекрасный учитель, — сказала она, даже не улыбаясь. — Я не ошибусь, если предположу, что речь о моем сыне? Они внезапно остановились у одной из боковых комнат. Нарцисса открыла дверь и жестом пригласила внутрь. Комната оказалась небольшой гостиной: кресла, камин, низкий стол с фарфоровым чайником. Только когда дверь закрылась за ними, Нарцисса выдохнула и её плечи расслабились. — Садитесь, — прозвучало мягко, но безапелляционно. Гермиона опустилась в кресло, чувствуя, как с неё слетает напряжение, слой за слоем. Нарцисса наполнила чашку и протянула ей — странно заботливо, почти… по-семейному. — Чай со смесью ромашки и корицы. Успокаивает, — сказала она. Гермиона обхватила чашку пальцами — осторожно, морщась от соприкосновения с горячим фарфором. — Спасибо… — она наконец подняла глаза. — И за то, что… — Это даже не обсуждается, — перебила Нарцисса. — Никто не имеет права причинять вам боль в этом доме. Даже Люциус. Гермиона почувствовала, как внутри что-то нехотя, но теплеет. — И, Гермиона… — добавила Нарцисса, присаживаясь напротив. — Если вы не хотите, чтобы Драко узнал, я не скажу. Гермиона опустила глаза к чашке. Она старалась касаться фарфора только кончиками пальцев, но даже такой минимальный контакт вызывал игольчатое покалывание. — Я не хочу, чтобы он думал, что я жалуюсь. Или пытаюсь его поссорить с отцом. — О, поверьте, с последним они прекрасно справлялись и до вашего появления. Что ж… Тогда это останется между нами. Нарцисса кивнула, переключившись на чайничек. Чай, сахар, лёгкое движение ложечки — всё выглядело отточенным ритуалом. Она подняла чашку и коснулась напитка губами. Столь изящные манеры заворожили Гермиону. — Когда вы сказали о Хогвартсе и учителе… прошу, ответьте, вы говорили о моём сыне? — осторожно спросила Нарцисса. Камин тихо треснул. Гермиона вздрогнула, не ожидая повторения неловкого вопроса. Ей не хотелось обижать эту женщину. И хотя они не были близки, сегодня она увидела другую её ипостась: ярую, справедливую и милосердную. Нарцисса заслуживала прямого ответа без увиливаний. — Да, — просто сказала она, не пряча глаза. Ей было нечего стыдиться. Ведь это не она задирала его с самого первого курса. Не она стыдила его за пятна чернил на пальцах. Не она смеялась над его прической. Всё это, и даже больше, делал он по отношению к ней, отравляя своим присутствием каждый день в этом волшебном мире, куда она совершенно случайно затесалась. Ни на мгновение он не давал ей забыть о том, что она никто, как мало значит её фамилия и насколько грязна её кровь. Картинки многолетних унижений замелькали перед её глазами, словно старые колдографии, которые нельзя заставить замереть. Интересно, насколько громко он бы рассмеялся, если бы узнал, что именно её «грязная кровь» сегодня стала причиной ожогов на руках… Был бы в восторге? Или презрительно фыркнул, наслаждаясь чужой болью? Мысли пронеслись слишком быстро, чтобы успеть их полностью осмыслить. Чашка треснула — горячий чай обдал колени сквозь плотную ткань юбки. Гермиона дернулась, не в силах скрыть внезапный порыв боли. «Да что со мной такое…», — отстраненно подумала она, глядя на свои руки, и в этом взгляде было столько усталости и изумления одновременно. Нарцисса засуетилась, аккуратно забирая треснувший фарфор. А потом вдруг села рядом и мягко приобняла Гермиону за плечи. Этот простой, почти материнский жест странным образом успокоил её. Впервые за весь день она почувствовала себя в безопасности. Не дома. Но хотя бы — не одна.

***

Он был женат на Грейнджер уже неделю. И хотя приходились они мужем и женой друг другу только формально, родители чопорно настаивали на их совместном проживании в медовый месяц именно в мэноре. Традиционно — в родовом гнезде. Хуже не придумаешь. Грейнджер была не в восторге от этих устоев — как и он. Однако спорить об этом прямо перед свадьбой ни у кого из них не было сил. Чего Драко никак не ожидал — так это отвратительного поведения своего отца. За долгие годы он привык быть объектом его неприязни. Но когда Люциус направил все свои усилия, чтобы пошатнуть выдержку Грейнджер, внутри что-то дрогнуло. Это было похоже на медленное закипание воды. Сначала почти незаметное бурление, потом дрожь пузырьков, нарастающее напряжение и, наконец, поток кипящей воды, готовый прорваться сквозь все его попытки оставаться безучастным. Каждый раз, когда он слышал колкости и придирки отца в её сторону, ему хотелось воткнуть вилку в его холеную руку и заставить замолчать. Это иррациональное чувство он не смог бы объяснить даже самому себе. А Грейнджер была образцом стойкости. Драко и не знал, что она умеет держать удар настолько хорошо. Она не лезла за словом в карман, отвечала метко и иронично, иногда выдерживала многозначительное молчание. Люциус, не привыкший к подобному отпору, распалялся всё больше. Он будто поставил своей целью довести Грейнджер до срыва. Возможно, он хотел увидеть её в гневе. Или сломленной. Драко не хотел ни того, ни другого. И всё больше его раздражало отношение отца к ней. К его жене. Он внутренне весь подобрался, собираясь на очередной ужин. Чуть более тщательно выбрал одежду. Чуть более аккуратно уложил волосы. Внутри зрела решимость — сегодня он встанет на её защиту сразу же, не дожидаясь усиления конфликта. Но каково было его удивление, когда впервые за неделю она не спустилась в столовую. Драко выжигал взглядом отца, с неприязнью отмечая его масленую улыбку. Тот выглядел слишком довольным собой. Переведя глаза на мать, он заметил тень беспокойства на её лице, когда она посмотрела туда, где обычно сидела Грейнджер. Его хватило ненадолго. Со звоном отложив столовые приборы, Драко напряженным голосом задал вопрос: — Где Грейнджер? Люциус расплылся в хищной ухмылке. Игра началась. — Это ты нам скажи. Она ведь твоя жена. Моя — сидит здесь, — неторопливо промакивая салфеткой рот, ответил он. Драко кусок в горло не лез. Он тщательно пережёвывал мясо, совершенно не чувствуя его вкуса. Пришлось запить водой, чтобы не закашляться. Рука дрогнула, ставя стакан на стол. Он чувствовал — что-то не то! Люциус алчно поглядывал на него, с удовольствием поглощая ужин. Он явно был удовлетворен произведенным эффектом. — Любопытно… — наконец протянул он, раздражающе постукивая пальцами по столу. — Что? — слишком быстро вскинулся Драко. Отец улыбался, словно только что поймал жирного осетра на кусочек серого хлеба. — То, что она не пожаловалась тебе. Обычно женщины… более вокальны в таких ситуациях. — В каких ситуациях? — Я полагал, она расскажет тебе сама, — серый хищный взгляд не отрывался от лица Драко. — Но, видимо, к тебе она испытывает еще меньше доверия, чем ко мне. Желудок сжался от этих слов. Драко шумно сглотнул, ожидая продолжения. — Видишь ли, наши предки очень радели за чистоту крови. Они не желали иметь ничего общего с маглорожденными. Раньше, кстати, их называли выродками, ты знал об этом, Драко? — Будто на лекции, со скукой вещал Люциус. Драко молчал. Лишь мельком посмотрел на мать и увидел на её лице лихорадочный румянец. — В нашем роду из поколения в поколение передавалась легенда о маглорожденной служанке, посмевшей украсть знания чистокровных волшебников. Октавиан Малфой, твой трижды пра-дедушка, во избежание повторения позорной истории, установил на двери в библиотеку проклятие крови. В горле у Драко собрался комок — тугой, плотный — не проглотить. Его взгляд метался между лицами родителей. Дыхание сбилось до боли в груди. Люциус надменно продолжил: — Все эти годы мне было интересно, утратило ли это проклятие свою силу. По-прежнему ли ни один маглорожденный не сможет войти в библиотеку. А ты как думаешь, сын? Риторический вопрос повис в воздухе. Драко молчал, сжав губы в одну линию. На скулах выступили напряженные желваки. — Прекрати, — сдавленно послышалось со стороны матери. Она учащенно дышала, а её глаза горели странным огнем. — О-о-о, ну бросьте, все живы, никто не пострадал, — желчно хохотнул Люциус, — ну если только самую малость. Драко вскочил, опираясь руками на стол: — Говори уже! Что случилось! — Миссис Малфой-Грейнджер получила то, что получают все выродки, прикасаясь к дверям святыни без разрешения рода. — Люциус развёл руками. — Проклятье крови. Элементарная вещь. У Драко под кожей пошёл холод. Люциус наслаждался произведенным эффектом, пожирая эмоции сына и жены. Нарцисса дрожала. — Моя жена… — тихо произнёс Драко, — пострадала от проклятья Малфоев, и ты говоришь мне об этом только сейчас? Люциус издевательски поднял бровь. — Пострадала? Это громкое слово. Я исцелил её. В меру необходимого. По крайней мере, ушла она на своих двоих. Драко почувствовал, как будто из-под ног исчез пол, и вместо него остался только ледяной воздух. — И ты даже не подумал сообщить мне? Люциус посмотрел на сына с вежливой скукой: — А почему я должен был? — его голос стал тонким, насмешливым. — Это была её ошибка. А ошибки, как ты знаешь, учат лучше всего. Драко смотрел на отца так, будто видел его впервые. Или — впервые по-настоящему. Довольный Люциус щелкнул пальцами в воздухе: — Но что удивительно, — лениво продолжил он, — она вела себя… стойко. Даже я отметил. Ни слёз, ни истерики. Не попросила позвать тебя. Странные у вас, однако, семейные взаимоотношения. Слова ударили точнее любых заклинаний. Глаза Драко сузились, а руки непроизвольно сжались в каменные кулаки. Губы Люциуса были растянуты в ядовитой улыбке. — По крайней мере, она сильнее, чем кажется. И в этот момент что-то хрустнуло — тихо, но явственно. Что-то внутри самого Драко. Он развернулся — резким, отточенным движением, и пошёл прочь. Люциус даже не попытался его остановить — наоборот, выглядел удовлетворённым, как охотник, удачно ранивший зверя. Но Драко не чувствовал рану. Он чувствовал пожар под кожей. Одна-единственная мысль билась в клетке его сознания: Она не видит во мне того, кто защитит. И впервые за очень долгое время ему стало стыдно. За себя.

***

Он замер в коридоре, успокаивая дыхание. Внутри всё бурлило. Чуть громче, чем следовало, он постучал в дверь. Ему пришлось повторить стук дважды, прежде чем дверь всё же открылась. На пороге стояла Грейнджер. Драко уже успел достаточно хорошо изучить её мимику, чтобы понимать — она выглядела расстроенной. Его взгляд тут же метнулся к рукам, пытаясь оценить нанесенный проклятием ущерб. Она была в халате с длинным рукавом, который всё надежно скрывал. — Могу я? — спросил он разрешения войти. Она замялась на секунду, а потом отошла, пропуская его внутрь. Не зная, куда себя деть, он остался стоять, спрятав руки в карманы. Грейнджер прошла мимо него и села на край кровати рядом с раскрытой книгой. — Тебя не было на ужине, — нервно облизнув губы, начал он. Она смотрела не на него — куда-то мимо, будто не желая сталкиваться взглядами. Накрыв ладони концами рукавов, она глубоко вдохнула. — Я просто устала, — её голос сорвался на едва заметную хрипотцу. Он внимательно смотрел на её руки, начиная замечать легкое, едва заметное подрагивание кончиков пальцев. Она подняла глаза. Увидев, куда он смотрит, смутилась. — Грейнджер… Что случилось? «Ну же, расскажи мне!» — мысленно умолял он, не желая быть тем человеком, которому она настолько не доверяет. — Всё в порядке, — твёрдо ответила она. Его сердце ухнуло вниз. Вот настолько… Она потянулась привычным жестом откинуть волосы со лба, и Драко увидел слишком яркую кожу ладони. Почти красную — как после кипятка. Грейнджер поморщилась, и он понял, что ей всё еще больно. Руки пошли зудом в неуемном желании схватить её за плечи и встряхнуть. Ему надоела её стойкость. Он не отец! Она может ему доверять. Но откуда ей это знать?.. Он стоял и смотрел, продолжая мысленно бичевать себя. Она молчала. Не выдержав тишины, он, не говоря ни слова, развернулся и ушел, оставив дверь открытой. Преодолев расстояние до своей комнаты почти бегом, он рванул дверь, буквально влетел внутрь и с силой захлопнул её за собой. Так и оставшись стоять посреди комнаты, тяжело дыша и стискивая челюсти, он задрал голову вверх. Это странное, неопознанное ощущение внутри, выводило его из себя. В комнате стояла тишина: слышался лишь приглушённый треск камина, но вместо привычного уюта, он добавлял лишь нервозности. Драко сжал кулаки — под кожей пульсировала непонятная тревога. Почему его так задело то, что отец сделал с Грейнджер? Он не любил её. Он почти не знал её. И всё же, когда в голове возникла картина того, что она пережила, в груди образовался камень. Она даже не сказала мне, что пострадала! Смешались обида на отца, на себя — за то, что не был рядом, и на неё саму — за то, что скрыла происходящее. Почти удушающая волна гнева и бессилия захлестнула его, заставляя сердце колотиться так, будто оно готово вырваться наружу. И одновременно — непостижимое желание оберегать её. Драко почти не понимал, почему ему так важно, чтобы она была в безопасности, но мысль о том, что завтра она может снова оказаться один на один с Люциусом, заставляла кровь бурлить сильнее. Он не мог позволить, чтобы отец продолжал управлять их жизнями. Не мог допустить, чтобы Грейнджер страдала из-за его семьи. И пусть брак между ними лишь фикция — ответственность он ощущал вполне реальную. Внезапная догадка толкнулась в сознание. Что если..? Смелая мысль принесла некое успокоение. Драко наконец-то выдохнул — в груди полегчало. Он опустил голову и посмотрел на свои ладони с кровоподтеками следов от впивавшихся ногтей. Уже завтра всё изменится… Он принял решение. И оно ощущалось так, словно осужденному на пожизненное вдруг сократили срок. Настолько же освобождающе.