Days Long Past Torment My Brain

Поразительно, как человек может сходить с ума, а причина этого может даже не догадываться насколько. Как бы его преследователь ни желал навредить ему, Фёдор уверен, что тот даже не представлял, какую боль и отчаяние он подарил ему. Неважно, шутка это или нет, Фёдор уже так возненавидел этого человека, и он настроен серьёзно. Номер он сменил, хотя, если это был кто-то из знакомых, вся эта возня была бесполезной. Впрочем… это как раз можно выяснить. С каналом он… подумывал покончить, но удалить всё рука не поднималась. Была мысль, что когда-то он придёт к этому, но пока он не сможет этого сделать. Одна только мысль об этом заставляет сердце колоть, и он утешал себя тем, что смысла удалять канал нет, ведь этот псих уже знает его: разве что это его раззадорит, и мало ли что он там может сделать... Его преследователь примерно знает, где он живёт, так что злить его, возможно, и не стоит, хотя сам факт, что он меняет номер, уже повод позлиться. Он снова прогулял пары и не выходил из дома почти неделю. Как же это раздражает, он сходил на занятия только во вторник, и всё лишь ради того, чтобы не приходить оставшиеся дни. Он взял больничный и, разумеется, этим навлёк на себя гнев Гончарова. Однако Гончаров был меньшей его проблемой. Частые прогулы его раздражают, он никогда просто так не пропускал занятия! И, разумеется, он просто обязан был выйти именно в понедельник, на урок Льва Николаевича, который, конечно, не упустит возможности очень остроумно пошутить о его внешнем виде — а выглядит он наверняка очень и очень плохо, несмотря на все его старания привести себя в более нормальный вид — и отругать его за пропуск в прошлый раз. Фёдор заранее знал, что выглядит плохо, хотя старался привести себя в порядок: позавтракал через силу, потому что понял, что в противном случае он просто свалится, умылся холодной водой столько раз, сколько вообще мог, будто это могло что-то исправить, и даже патчи не помогли. Он долго стоял перед зеркалом: расправил ворот, пригладил волосы, ловя себя на том, что ищет не аккуратность, а хоть какие-то признаки жизни. Лицо всё равно оставалось стремным, мертвецки бледным, чужим, как будто не совсем его. Хотя нет, это его лицо, его истинное лицо, и это самое ужасное… Фёдору мешало всё. И влажный, грязный асфальт, и холодный воздух, от которого стягивало лицо, и резкий запах выхлопов, и чьи-то обрывки разговоров, головная боль от недосыпа и мерзкого кошмара. Он ловил себя на том, что сжимает зубы без причины, как и пальцы на сумке. Сегодня он позволил себе идти привычным маршрутом, тем самым, которым ходил сотни раз, но сегодня он ощущался отнюдь не обыденно. Возможно, потому что он давно не выходил из дома или потому что этот маршрут стал использоваться им реже с тех пор, как этот больной гнался за ним. Почему-то идеальный маршрут, который он построил, его раздражал и казался опасным, мало ли... В итоге он вспылил и вышел на случайной остановке лишь ради того, чтобы пересесть на другой автобус, из-за чего на минут пять пришёл позже обычного. В класс Фёдор почти ввалился весь злой и угрюмый: благо, никому не было до него дела, так что он хотя бы смог спокойно сесть на своё излюбленное место и ждать Сигму. Он попросил друга сделать презентацию самому на этот раз, ссылаясь на свое здоровье, и тот, благо, согласился. Сигма появился почти бесшумно, как всегда, Фёдор заметил его только по тому, как на соседнее место легла тень. Тот поставил рюкзак под парту и бросил на него короткий и цепкий взгляд. Зачем он так пялится на него? — Я сделал презентацию, — негромко сказал Сигма, наклоняясь ближе. — Как договаривались. И зачем ему информация, которую он и так знал? Как будто бы Сигма не отправлял презентацию ещё вчера в обед. Фёдор кивнул, даже не сразу сообразив, чему именно кивает. — Хорошо… спасибо. Там… слайд про «Пушкина на мусор», — голос прозвучал слишком сухо, обычно он старается так не разговаривать. — Ты добавил только что?... Он был уверен, что утром его не было. — Да, я так решил подать манифест футуризма, — Сигма чуть прищурился. — И примеры текстов. Если Лев Николаевич начнёт цепляться, можно будет отшутиться. Ну, это же смешно, типа... Отшутиться. "Ну, это же смешно, типа..." Фёдор криво усмехнулся. — Он начнёт, — тихо сказал он. — Он всегда начинает. Сигма пожал плечами, как будто это не стоило обсуждения, и выпрямился, глядя в сторону двери. Препод опаздывает, и обычно это бы утешало его, радовало, что момент выступления откладывается настолько, насколько вообще возможно, но сейчас это только злило, а ещё его злила болтовня Сигмы, который пытался пересказать всё неинтересное и бесполезное, что произошло за эти дни. Как они разозлили Александру Васильевну, и она поставила всем плохие оценки, кроме Сигмы, как на физре кто-то забрал у Сигмы резинку и не вернул, и про нового препода, чтобы хоть кто-то преподавал им этот проклятый “модернизм и авангард”, и какой он классный и красивый. На самом деле информация почти полезная, если бы только не его настроение. Лев Николаевич зашёл в аудиторию. Он оглядел группу, задержался взглядом на Фёдоре чуть дольше, чем нужно, и на его мерзком лице появилась полуулыбка. — О-о, соизволили прийти на занятия, — протянул он, — На мои занятия не пришли, но во вторник-то я вас видел. Обидел я вас чем-то? — Я болел, Лев Николаевич, — Фёдор сжал губы и кулак под партой, чувствуя ядовитую обиду, что плесенью расползается внутри него. — И за день выздоровел? — скептично настроился Лев Николаевич и, было видно, готовился шутить над ним и дальше. — Пришёл во вторник, думая, что стало лучше, а затем стало хуже, и меня всю неделю не было. Фёдор почувствовал, как внутри что-то неприятно дёрнулось, но лицо оставалось почти неподвижным. Он старался говорить спокойно, как обычно, лишь бы не выдать своей ярости, что так нехарактерна ему. — Удобно выходит. — Но это правда, — вдруг за него вступилась Лиля, чего он не ожидал совсем. — Он вообще часто болеет. Лев Николаевич хмыкнул и бросил тихое «оно и заметно», а после повернулся к интерактивной главе, настраивая её. — Что ж, раз, несмотря на своё самочувствие или интересы, Незванов почтил нас своим присутствием, — снова повернулся к ним Лев Николаевич, — то что-то у вас должно быть? — Презентация, — сухо сказал он, даже не глядя на преподавателя. — Мы с Сигмой. — Конечно, конечно, — махнул рукой Лев Николаевич. — Давайте, удивляйте. Пока вы ещё с нами. Фёдор уловил это «пока» сразу. Оно кольнуло сильнее, чем все остальные шутки про внешность. Неужели он и вправду так плохо выглядит? Он щёлкнул пультом, на экране появился первый слайд, и дальше всё пошло как будто само. Фёдор словил себя на том, что сейчас он не чувствует ничего, кроме нервной ярости. Пошли заученные формулировки, знакомые фамилии, даты и произведения. Сигма говорил уверенно, спокойно, будто вытаскивая на себе весь этот кусок. Фёдор подхватывал, где нужно, отвечал на вопросы резче, чем обычно, чувствуя, как он медленно подходит к грани. На этот раз он не мог смотреть на лицо преподавателя, на это ужасное и мерзкое лицо, как делал всегда, словно выискивая претензии или одобрение. Не хотел видеть это лицо. — Ну что ж, — протянул Лев Николаевич, когда они закончили. — как-то вы вяло, но так уж и быть, поставлю девяносто пять. Надо же поощрить человека, если он, как говорится, скоро нас покинет. По аудитории прошёлся смешок. Фёдор кивнул, принимая это как данность. Внутри было пусто и остро одновременно. Он сел на место, глядя в парту, и только тогда понял, что руки у него сильно дрожат. Это наверняка очень заметно, не так ли? — Ну, зато оценки неплохие, — тихо сказал Сигма, наклонившись к нему. Ответить он не смог и лишь молча кивнул, чувствуя, как него смотрят. Он же уже кивнул, или такого ответа ему недостаточно? Или он хочет что-то сказать, но не решается? Какое-то время они молчали, пока кто-то другой презентовал свою тему, но Фёдор чувствовал, что скоро Сигма подаст голос. Наконец это свершилось. — Зачем сменил номер? — Нужно было, — сухо и резко, даже слишком резко, сказал он — почти отрезал — и тут же пожалел об этом. Пусть и настроение ужасное, и друг его раздражает, всё равно не стоило быть холодным с ним. Сигма бросил тихое и обиженное «понятно» и замолчал, сделав вид, что слушает презентующую группу, но на деле Фёдор продолжал ловить на себя его взгляды. В этот раз он не стал винить того за то, что он не мог прямо и просто сказать, что нужно. — Не замечаешь ничего странного? — мрачно спросил его Сигма, заставив до этого несильно заинтересованного Фёдора резко обернуться к нему. Что он заметил? — О чём ты? — запоздало выдавил он из себя, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Лицо Сигмы помрачнело ещё хуже, но он молчал, чем пугал Фёдора сильнее, заставляя его додумывать худшее. Неужели его кто-то преследовал всё время, и он не заметил? Кто-то из одногруппников? — Сигма, пожалуйста, скажи, это очень важно! Что ты заметил? — он не выдержал, шёпот его стал резче, и дёрнул того за руку, стараясь призвать его к ответу. Ну почему он тянет! Разве он не понимает, что это опасно?! Почему у него такое лицо? — О чём ты? — теперь уже этот вопрос задавал Сигма, и он был предельно искренним в этом, чего он понять не мог. Что происходит с ним? — Хотя нет… неважно. И перед тем, как он успел сказать что-либо, Сигма отрезал: — Мы с тобой, походу, о разных вещах говорим. Забудь.

***

В итоге от Сигмы он ничего не получил и разозлился на него, пусть и проглотил раздражение. Идти домой он не решался: не хотелось быть там, особенно после кошмара. Вместо этого он решил засесть в какой-то милой кафешке, той самой, в которой был с Сигмой в прошлых раз. Милый интерьер с мягким светом и маленькими растениями в глиняных или керамических горшках — это неожиданно подействовало успокаивающе. Денег он опять не пожалел, глупо решив побаловать себя десертами. Был страх, что его уволят с работы из-за того, что его долго не было. Новые видео Фёдор делать не собирался, и пусть он удалил приложение бусти, аккаунт-то оставил, так что деньги всё равно будут капать, хоть и ему должно быть стыдно, ведь его бедные подписчики стали активнее донатить ему в попытке поддержать. Так много людей его любят, но ни к кому из них он не может обратиться... Но он переживал, что его бусчата могут отвернуться от него, и денег станет меньше. Однако такие мысли он отложил на потом: сейчас он хотел немного улучшить своё состояние бабл-ти со вкусом орео и макарунами со вкусом баунти и брауни. Фёдор сидел рядом с барной стойкой и занимался своим дорогим хобби, которым он так давно не занимался — писательством. Такое сентиментальное и чувственное занятие, о котором стыдно говорить кому-либо. По крайней мере, кому-то из реальной жизни, кто может публично высмеять него. Подписчиков он хотя бы не видит, хотя и им своё творчество долгое время показать не мог. Его глупенькие рассказы нашли отклик хотя бы у кого-то, пусть и иногда ему казалось, что все эти милые отзывы пишутся только для того, чтобы поддержать его. Воспоминания об этих комментариях приятно отдались в груди, вдруг ему стало теплее. И всё же он скучает по своей аудитории, но снять новое видео он позволить себе не мог, к сожалению. Фёдор схватился за телефон, чтобы перечитать его любимые комментарии, которые он сохранил себе в галерею. Перечитывать такое… Так глупо, но так хорошо. Он постарался максимально контролировать своё лицо, чтобы не дай боже не пустить глупую улыбку. Однако уже второй комментарий заставил уголки губ подняться. В итоге Фёдор даже позволил себе расслабиться, хотя, наверное, и не стоило. Плечи опустились сами собой, дыхание выровнялось, вот только он заметил, как у него дёргается нога. Нога подрагивает под столом, пятка мелко стучит по полу, издавая мягкий стук мелким каблучком его туфель. Громко, это слышно, значит, это слышно всем! Он старается остановиться, но ничего не получается, и нога продолжает двигаться против его воли. Божечки, как же неловко! Фёдор пытается делать вид, что всё в порядке, и изображает глубокую мыслительную деятельность. Почему именно сейчас у него пошёл нервный тик? Он же впервые за день успокоился, почему именно сейчас? Он снова повернулся к экрану ноутбука, сосредотачиваясь на тексте. На удивление, писать он начал легко, словно ждал этого момента. Несмотря на внутреннюю панику из-за физического проявления паники, слова ложились ровно и спокойно, или, по крайней мере, он старался убедить себя в этом. Он писал медленно, иногда останавливался, перечитывал абзац, исправлял одно слово, другое. Мысли порой метались, отрываясь от текста к подрагивающей ноге, и возвращались обратно к тексту. И вдруг он почувствовал это. Сначала неосознанно, как мелкую помеху, как если бы свет экрана внезапно стал чуть темнее, и он не стал отвлекаться. Однако он допустил опечатку, стёр, снова набрал слово, а потом он понял… И остановился, теперь уже заметив и поняв, почти сразу почувствовав это неприятное, липкое ощущение, что на него смотрят. Фёдор замер, удерживая взгляд на строчке текста, будто продолжал читать, но смысл слов рассыпался. Внутри что-то неприятно сжалось, и он вырисовывал у себя в голове, как человек, наблюдающий за ним, оказывается его преследователем, и вот сейчас... А вдруг это реально член семьи? Несмотря на нереальность этого варианта, сердце пропустило удар, потом другой, и вдруг оно начало колоть так, что ему хотелось схватиться за него, но нельзя так делать на публике. Нужно срочно узнать, кто смотрит на него до того, как он просто самоаннигилируется. Он сделал вид, что поправляет экран, чуть изменил угол и тогда увидел отражение в тёмном стекле уже выключенного экрана. За одним из столиков, чуть поодаль, сидел мужчина, прямо позади него, и, кажется, он пришёл совсем недавно, ведь позади него до этого он никого не видел. Взгляд внимательный: кажется, его тик в итоге привлёк внимание. Стыдоба-то какая, если это, разумеется, и есть причина. Фёдор попробовал остановить ногу снова: уже почти физически, руками. За этим действием он не заметил, пропустил момент, как этот человек подобрался ближе, а точнее, подошёл к стойке, чтобы сделать заказ. Мужчина сделал заказ и остался у барной стойки, явно ожидая, когда приготовят его напиток. Всё это время незнакомец глядел на него, заставляя Фёдора стыдиться себя ещё больше. Видимо, этот несчастный думает, какой он же псих… Если сам не является психом. Фёдор нервно улыбнулся и поспешил оправдаться перед незнакомцем. — Хах, перенервничал, — он вымученно рассмеялся, глядя мужчине в лицо. Мужчина, на удивление, мягко улыбнулся ему. Слава богу… — Вы, должно быть, студент? — угадал незнакомец, тем самым напугав Фёдора. Только он начал думать о том, как тот узнал, как сразу же понял, что кофейня находится рядом с универом, так он ещё и наверняка выглядит как эталонный студент. Фёдор хотел кивнуть, но остановил себя. Выдавать информацию не стоит, хотя это предельно очевидно... — Замучили преподаватели? — незнакомец продолжил говорить с ним и указал пальцем на ноутбук, намекая, что тот работает. — Не... Нет, нет, — скромно ответил он, не желая жаловаться первому встречному. Ответ неоднозначный, и он надеялся, что незнакомец воспримет это как то, что он не студент вовсе. На самом деле, Фёдору не нравится, что кто-то, кого он не знает, общается ним, но почему-то этот мужчина не вызывал у него негатива, несмотря на казусную ситуацию и необходимую настороженность, что была навязана ему. В общем, от этого человека не веяло опасностью, и отчего-то такое внезапное взаимодействие ощущалось уместно, как что-то столь обыденное и домашнее, что почти не вызывало тревоги и небезопасности, которые Фёдор ощущал почти от каждого прошедшего человека. Однако расслабляться нельзя. — Я не студент... Обычно в такие моменты он мысленно считал секунды до конца разговора, продумывал, как свернуть диалог, куда посмотреть, чем занять руки. Сейчас же этого не происходило, словно необходимость защищаться на мгновение отступила. На этого мужчину было легко смотреть, и выглядел он очень необычно. Длинные волосы, как у Сигмы: правда, они аккуратно заплетены в косичку — и глаза... Один глаз прикрыт повязкой: для образа или травма? Вдруг незнакомец засмеялся, и его рука легла на повязку. — Ах, это контузия глаза. Это... ушиб, проще говоря. Фёдор прекрасно знал, что такое контузия, но умничать не стал, смущенный тем, что он так беспардонно пялился на человека. Говорить он далее не стал, а потом услышал, как поставили напиток на стойку. Выходит, разговор окончен, наконец-то, и он позволил своему взгляду перекочевать с незнакомца к окну, словно подтверждая, что на этом всё, и заметил, как мелко летят снежинки. Первый снег. Незнакомец последовал его примеру и вновь заговорил с Фёдором. — Вы любите снег? — спросил он с отчего-то ласковой, почти умиротворённой улыбкой. — Нет, — ответ вышел слишком быстро. Почему-то ответ удивил незнакомца, и его глаз словно стали больше от недоумения. — Поэтому вы живёте в очень снежном городе? — мужчина добродушно улыбнулся, даже почти снисходительно. — По крайней мере, на моей памяти этот город снежный. Однако я здесь совсем недолго, так что предположу, что я ошибаюсь… Какой же он говорливый... И почему он так смотрит на него? Несмотря на обаяние этого мужчины, внезапно Фёдор почувствовал странное ощущение… заинтересованности от этого человека. Остаётся гадать, каковы же его намерения, ведь заинтересованность же ещё не означает, что это преследователь. Если он говорит правду, значит, он только приехал в этот город и, возможно, не имеет знакомых здесь. Может, ему просто одиноко? Он тоже учится или работает в этом университете, поэтому спросил? Нет, что-то не так, но ведь он так мягко улыбается, так открыто разговаривает с ним и не сделал ничего дурного? Но люди могут врать, и врать очень хорошо — прямо как он — и Фёдор знал, что милым улыбкам и нежным голосам верить нельзя. — Вот как?.. — Фёдор ответил рассеянно, уже не понимая, как поступить с этим человеком. С одной стороны, ему немного жутко от него, что-то в нём было не так — и дело даже не в фальшивости, ибо Фёдор уверен, что этот человек искренен, а в чём-то другом, чего он не может описать. Он уже получил свой напиток, почему продолжает разговаривать с ним? С другой стороны, Фёдору неловко перед человеком, что ничего плохого не сделал, но ведь он может быть его преследователем... — На самом деле я тоже не люблю снег, — незнакомец опять беззаботно рассмеялся, в который уже раз за этот разговор. Затем он успокоился и снова нацепил на себя ту самую мягкую улыбку. — И не люблю зимы. Снег прекрасен, лишь когда он падает нежными хлопьями, либо когда чисто и красиво блестит до того, как будет опорочен нашими грязными подошвами. Как... Неожиданно откровенно. — Но вы ведь переехали в очень снежный город, и зимы здесь долгие. Вы не могли не знать этого... Какой странный разговор. Нет, что-то здесь не так, но Фёдор не мог выявить, что конкретно. Дело в странном интересе мужчины, с которым он видится впервые. Но ведь… но разве он проявляет к нему интерес? У них вполне обычный, нормальный разговор, не говоря уже о том, что именно из-за его тика этот человек обратил на него внимание. Он же сам дал повод и сам ведёт себя приветливо с ним. И тем не менее было ощущение, что этот мужчина очень хотел поговорить с ним. Или это слишком самонадеянно с его стороны?… — Ох, вы меня поймали! Вы правы, я действительно переехал в северный город, — и опять смех. — Но… у меня были причины переехать сюда. Я буду работать здесь, точнее, уже устроился на работу. Я преподаю. Только переехал, преподаёт, и раз он в этой кофейне, значит, работает у них в вузе. Какова вероятность того, что этот странный мужчина — его новый преподаватель, которого так нахваливал Сигма? Возможно, он делает поспешные выводы, но, скорее всего, так и есть. Внезапно дверь открылась, и холод заполонил помещение, тем самым привлекая внимание Фёдора. Внутрь зашёл весёлый и даже чем-то довольный, и он уверен, что довольный собою, Дазай, что тут же заметил его, отчего его ухмылка сделалась шире. — Почему-то я знал, что найду тебя здесь. Его улыбка заразна. — Осаму, — почему-то губы поползли вверх, и Фёдор хотел по-дружески пожать другу руку, но, заметив, что взгляд Дазая был направлен не на него, а на его напиток, Фёдор быстро спохватился и прижал к себе свой стакан. Вместо этого Осаму схватил его макарун. — Жадина, — почти выдал вердикт Дазай и доел его десерт. Ни стыда, ни совести, но злиться на него было сложно. Фёдор метнул взгляд на незнакомца, чья улыбка внезапно исчезла. Видимо, тот потерял интерес к разговору и в итоге наконец ретировался на своё место. Но или… Осаму подсел к нему и потянулся к его напитку. — В тот раз было вкуснее, — прокомментировал он, попробовав бабл-ти. — Что за вкус? Орео? — Да, в тот раз был со вкусом синнабона. Фёдор учтиво пододвинул десерт к Дазаю, но тот, на удивление, отказался и обратно пододвинул тарелку к нему, а затем полез к себе в кармашек рюкзака, словно ища что-то. Затем Фёдор услышал тихий лязг и пересып, словно перекатывание бусин, которое он узнает всегда благодаря своему блогу. Он вытащил… брелок? Да, брелок с крестом из белых бусин и маленькой пушистой копией библии. — Мини-библия? — Да! Думал, она подойдёт тебе, — почти беспечно выдал Осаму и тут же взял его сумку, пока Фёдор удивлённо и непонимающе смотрел на него. Маленькая библия, или “мини-библия” для него?.. — В знак извинения. За это… Ты сам знаешь, за что. Что? Фёдор моргнул. — Это… — он замолчал, так и не закончив мысль. Осаму уже тянулся к его сумке, и Фёдор машинально сжал лямку, будто не сразу понял, что происходит. Зато понял, как кровь приливает к щекам и как брелок уже навесили на сумочку. Почему это так странно и неожиданно? Нужно было сказать благодарное “спасибо” или вежливое “не стоило”, но выдавить из себя он ничего не мог из-за растерянности. Подарок? Ему? Не то чтобы Фёдору никогда не дарили подарков, нет, дарили на день рождения, и не только семья, но и Сигма, но… в знак извинения? Осаму правда извиняется перед ним и ему стыдно? Такое было в новинку, ведь он никогда не слышал, чтобы Дазай просил прощения, точнее, чтобы Дазай просил прощения всерьёз, без шутовства и притворства. Так ещё и перед ним… Перед Фёдором обычно не извиняются. — Но… спасибо, — добавил он после паузы и поигрался с белком. Мини-библия, оказывается, открывается, и там даже была имитация текста, что позабавило Фёдора. — Почему ты решил, что мини-библия подойдёт мне? — Не знаю, но это твой вайб как будто бы, — он просто пожал плечами. На самом деле, у него были очень сложные отношения с религиозными атрибутами. Но... Фёдор был приятно удивлён, хотя всё ещё не верил в… это. Так странно, он правда думает об отношениях в своей-то плачевной ситуации? Какой же он идиот… Но на душе стало легче, прямо как и в тот раз. Лишь бы ситуация с преследователем не ухудшилась после его посиделки с Осаму. Если преследователь действительно нездорово влюблен в него, то... Такая мысль снова вызвала укол в сердце, и он поджал губы. — Эй, ты чего? — обеспокоенно спросил Дазай, заметив перемену в его настроении. — Что-то ты... совсем бледный. И эти твои круги под глазами — в них как будто бы можно рис хранить... У тебя холодильник сломался? Ты ещё такой худой стал, а я думал, что это уже невозможно... Удивляешь. Неужели реально сломался холодильник? Сказать правду он не может, или, если быть точнее, не хочет. Сердце болит, сейчас это важнее. Внезапно оно заболело так, что он уже действительно схватился за сердце. — Ты странно ведёшь себя, знаешь ли... — внезапно Осаму стал серьёзным, и такое замечание напрягло Фёдора ещё больше, хотя он даже не был уверен, что это возможно. — Хах, на нас уже пялятся... Пялятся? — Н-нет, мне просто... нехорошо, — он болезненно выдохнул и встал. Дазай встал за ним и даже положил руку на плечо, немного приобнимая его. Неужели он настолько плохо выглядит? — Может, тебя довести до дома? — Не стоит... Я сам. — Дай я тебе хоть такси вызову, — настоял Осаму и усадил его обратно на диванчик. Какая неожиданная забота о нём... от него. Он почувствовал, что опять краснеет, и отвёл взгляд от друга — теперь уже точно друга — и повернулся к незнакомцу, что хмуро глядел на них. Он обеспокоен?... Или, нет, что-то... Что-то как будто бы не то. — Эй, ты как? — окликнул его Дазай, дёрнув того за сумку. — Пошли, машина приехала. Фёдор запоздало кивнул и встал, когда его уже потянули за руку. Встал слишком резко, из-за чего в глазах потемнело, но он успел кинуть последний взгляд в сторону незнакомца. Тот... выглядел озадаченным и хмурым. Ничего непонятно.