Days Long Past Torment My Brain

Травяные чаи просто отвратительные на вкус, но Фёдор заставлял себя пить этот кошмар из-за смутной надежды, что ему это поможет, что его это успокоит и утешит. Можно было принять какие-то таблетки, но именно такие таблетки он терпеть не мог. Смена номера помогла: по крайней мере, ему так казалось. Никаких больше сообщений от анонимных ботов он не получал, и, вроде как, даже всё налаживалось, хотя Фёдор понимал, что сейчас говорить рано. Никаких жутких комментариев, сообщений, разве что приходили крупные донаты от одного и разных аккаунтов, но он был уверен, что это один и тот же человек — тот самый. Утром он увидел очередной донат от очередного аккаунта, что подписан на самый высокий уровень подписки. Как обычно. Три тысячи триста тридцать три, весьма... определённая сумма. Может ли это быть доказательством того, что это точно влюблённый псих? Во всяком случае, его больше не беспокоили, и отчего-то у него было ощущение того, что это лишь затишье перед бурей, а вскоре его что-то ждёт. Однако он не знает, что именно и как ему подготовиться к этому. Хотя всё же он решил подготовиться к следующему “столкновению” с преследователем, а именно — выпить успокоительного. Он слишком много нервничает в последнее время, а раз вчера сердце его так подвело, то он решил больше не играться так с собою даже при том, что ненавидит подобного рода лекарства. От боли в животе, боли в голове, для понижения температуры — вполне можно, но только не седативные или остальные психотропные средства… Он с трудом допил чай и вышел из дома, в очередной раз следуя по одному из возможных, замудрённых маршрутов до универа. Номер-то сменить легко, а вот с квартирой уже отнюдь не так просто. В тот день преследователь, кажется, не видел, в какой жилой комплекс он убежал, так что Фёдор мог путать следы и надеяться, что его жильё всё ещё остаётся неизвестным. Неважно, каким образом он доходит до университета, он всегда приходит вовремя. Что нельзя сказать об их преподавателе. Преподаватель опаздывал. И опаздывал на целых пятнадцать минут: если он вообще придёт и если вообще он есть, но ведь Сигма сказал, что будет, и даже в расписании указано новое имя. Н. В. Гоголь. То есть он есть и должен прийти, но его ещё нет. В целом, по вторникам людей бывает мало, ибо все привыкли, что преподавателя нет, а учитывая правило пятнадцати минут, людей в итоге стало ещё меньше, и Фёдор уже предвкушал всю неловкость момента, когда преподаватель зайдёт в аудиторию и увидит всего шесть человек. Сомнения в том, что он придёт, были, хотя он уже преподавал им в пятницу, а Фёдор этот день пропустил, так что он должен был придти. Фёдор взглянул на своего одногруппника, Тургенева, что время от времени бросал взгляд на приоткрытую дверь, думая, стоит ли ему уходить или нет. Он повернулся в его сторону, и они пересеклись взглядами. Фёдор дёрнулся от неожиданности. Неловко. — Не собираетесь уходить? — спросил тот, оглядывая остальных троих присутствующих. — Не надо никуда уходить! — вдруг возразил кто-то за дверью. Звонкий и подозрительно знакомый голос, что явно не принадлежал никому из его одногруппников. Дверь открылась резко, и в аудиторию взлетел-вошёл высокий человек с термостаканом и планшетом в руках. Он явно запыхался и часто дышал, а его светлые щёки раскраснелись то ли от холода, то ли от спешки. Тем не менее, он бодро вошёл в аудиторию и подошёл к учительскому столу. Фёдор знает этого человека, и он… удивлён, что оказался прав насчёт того незнакомца в кофейне. Да, он действительно оказался их новым преподавателем. Было бы забавно, если бы не так стыдно. Он же видел, что у него как у больного тряслась нога, а потом разболелось сердце, и… Фёдор ведь соврал ему, сказав, что он не студент. Кошмар, какой же кошмар! Он смущённо опустил голову и провел пальцем по мизинцу, уже предвкушая все трудности с этим преподавателем. — Вас так мало, но неудивительно, — я же опоздал, — он посмеялся над самим собой так же добродушно, как делал в прошлый раз — как делал вчера. — Извиняюсь, ребята, я не смог правильно объяснять таксисту, как сюда заехать, хах. Молодой, яркий и симпатичный преподаватель: Фёдор надеялся, что он не будет строгим, слишком принципиальным и простит ему его ложь, сказанную в их первую встречу. Он ведь вспомнит его, да? Конечно, вспомнит — как такое можно забыть, ещё и за такой короткий промежуток времени?… И они встретились взглядами. Ему улыбнулись и улыбнулись такой хитрой и недоброй улыбкой, что он почувствовал, как у него пошли мурашки по коже. Преподаватель сейчас скажет, что он лжец — соврал, что не студент, при всех… — О, а с вами мы уже виделись, — повторил он уже мягче, почти даже лениво. Фёдор замер, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих в этой комнате. В груди что-то неприятно сжалось, ладони мгновенно вспотели, и он почувствовал, как тот самый утренний «успокоительный» обряд вдруг стал бесполезным. Он сглотнул и с ужасом ждал продолжения, разоблачения, шутки, неловкого вопроса при всех. Сердце стучало слишком громко. — Вчера в кофейне, — добавил преподаватель после короткой паузы, не отрывая от него взгляда. — Вам тогда плохо стало, надеюсь, с вами всё в порядке. Неужели он забыл, что Фёдор соврал ему? Нет, такое забыть невозможно, он намеренно не стал говорить этого, но почему? Почему не решил указать на его ложь? Скорее всего, опустил лишь на время: скажет чуть позже или предъявит ему уже наедине. Про себя Фёдор надеялся, что всё-таки последний вариант, хотя желательно, чтобы забыл вообще, но на это надеяться не стоило. — Ну что ж, раз вас не было на прошлой неделе, — его улыбка стала шире, и он поправил жилет кофейного цвета. — Меня зовут Николай Васильевич Гоголь, а вы будете звать меня “Николай Васильевич”, естественно. Мне двадцать шесть, и я, как вы, наверное, могли догадаться, нездешний. Но я вам об этом говорил, хах… — Д-да, я помню… — он кивнул и сглотнул. Нужно было замять неловкость и изобразить заинтересованность в разговоре, всё-таки нужно сгладить то ужасное впечатление вчера, ведь теперь это его преподаватель. — Вы… Из Москвы? — Бинго! — Николай Васильевич театрально указал на него пальцем и подмигнул. — Да, я вообще из Москвы, а сюда приехал, чтобы мир увидеть. Неужели по мне это так заметно? Конечно, было любопытно, что за “мир” он хотел увидеть здесь, в этом… мягко говоря, не очень приятном городе. Его причина звучала крайне неубедительно, даже глупо: как вообще можно из Москвы приехать сюда без веской причины? Он же явно врёт, но почему? Зачем он скрывает свою истинную причину для переезда, разве что если он… Фёдор ничего не смог поделать с собой и не мог перестать подозревать абсолютно случайного человека в таком ужасном… преступлении. Но он чувствовал, что что-то не то с этим человеком. — Я вам буду преподавать дважды в неделю, два семинара и одна лекция, — он продолжил, оглядывая всех студентов в аудитории, но Фёдору казалось, что эти слова адресованы конкретно ему, — а даже если ему действительно не “казалось”, то в этом в сущности не было ничего плохого, ведь Фёдора не было на первом уроке с ним: неудивительно, что он повторяет информацию специально для него. — По расписанию у нас сегодня должно быть два семинара, и на прошлой неделе я вам давал занятия, но вас же не было: я пойму, если вы не готовы… — Нет, всё в порядке, я знаю и я готов. На лице преподавателя мелькнуло удивление, и он снова улыбнулся, затем прошёлся по каким-то своим бумагам, видимо, журналу, и снова окинул всех взглядом. Зелёный глаз задержался на Фёдоре. Опять. — Ну-с, давайте вы представитесь, мы же с вами виделись, но имени вашего не знаю, — Николай Васильевич усмехнулся, наклонив голову. Если он тот самый преследователь… — Фёдор… Незванов, — он скромно представился, не отрывая взгляда от преподавателя. Его лицо совсем не изменилось, а, наверное, должно было, раз он сумасшедший и одержимый, разве нет? Дальнейшей информаций о себе он не рассказал, и в аудитории на мгновение засела неловкая тишина в ожидании, что он добавит что-то ещё. Но он не собирался ничего добавлять, и в итоге инициативу взял сам преподаватель. — Интересная фамилия. Это, разумеется, комплимент, — Николай Васильевич кивнул и взглянул на Сигму. — А вы, Сигма, давайте выходите, или вы будете сидя презентовать? Сигма дёрнулся и удивлённо глянул на преподавателя. Вряд ли он удивился тому, что его хотят вытащить вне очереди: всё же многие преподаватели заставляли его выступать первым, а всё из-за его вызывающего внешнего вида. Обычно ни к чему хорошему это не вело. — Вы мне кажетесь отличником, — ласково добавил он. — Так что хочу задрать себе планку повыше. Николай Васильевич снова рассмеялся. Он совсем не серьёзный — видимо, тот самый преподаватель-дружбан. Он не выглядел строгим и, судя по тому, что никого он не отмечал, возможно, он совсем простодушен. Простодушен в плане своей работы. Такой, возможно и действительно, забыл про его ложь. Задание было прочитать или посмотреть пример произведения, которое в своё время вызвало скандал. И Сигма выбрал “Цветы зла” Бодлера: достаточно смелый выбор для него, но, учитывая его любовь к поэзии, — в особенности к французской, — подобный выбор был понятее, да и само произведение более-менее популярно. Сигма с интересом рассказывал о судебном процессе, в результате которого Бодлер был оштрафован, об обвинениях за нарушения норм общественной морали и дальнейшем влиянии сборника на творчество остальных поэтов. Поначалу Сигма заикался, нервничал и мялся, а Николай Васильевич лишь улыбался, энергично кивал, мягко дополнял и даже хвалил выступающего, тем самым раззадорив интерес энтузиазм Сигмы, и в итоге от количества тёплых слов и явного одобрения он совсем засиял и так разулыбался, что выглядел даже нелепо, хотя в последнее время он был особенно хмур и мрачен из-за Незванова. После вчерашнего… Фёдор был раздражён и даже обижен на Сигму, и ему казалось, что это взаимно. С одной стороны, он хотел извиниться перед ним, ведь мало ли что там Сигма заметил: может, что-то важное для него? Но с другой, он тоже был зол, и разве по нему не было заметно, что он напуган и ему плохо? А ему совсем всё равно. Однако странно это… Отношение Сигмы к Николаю Васильевичу. Вчера он с таким энтузиазмом рассказывал о новом преподавателе, с таким воодушевлением, и сейчас так радуется его похвале. Да и сам преподаватель был как-то особенно мил с ним. Поначалу он думал, что преподаватель столь мил со всеми, но затем заговорил Иван, потом Лиля, потом Миша — и так Фёдор понял, что нет, тут явно заметна разница в обращении. Затем пришла очередь Фёдора, и, пусть препод тоже был обходителен с ним и хвалил его, он всё равно не получил столь любезного обращения, которое получил Сигма. Это было доказательством против того, что преподаватель — тот самый безумный поклонник, что преследует его. Они покончили со своими работами раньше, чем требовалось, но Николай Васильевич не спешил их отпускать, решив поговорить с ними. — Это у вас татуировка или хна? — спросил он, с интересом разглядывая шею Лили, на которой красовалась татуировка в виде пера. — Тату. — Вот как, — он воодушевлённо кивнул. — Люблю, когда люди самовыражаются, у нас в школе такое запрещали. Вас не ругают за такое? — За татуировку никогда не ругали, а вот за пирсинг подругу ругают.. и за волосы… — Лиля взглянула на Сигму. Николай Васильевич тоже посмотрел на него и улыбнулся. Нет, ему действительно нравился Сигма. Неужели из-за самовыражения? — Жаль, что ругают. На самом деле, и на меня косо смотрели, когда я устроился сюда, — Николай Васильевич чуть наклонил голову, и длинная, белоснежная коса упала ему на плечо. Его внешность действительно не походила на стандартную внешность преподавателя, особенно здешнего. Такой яркий и полный жизни, словно какаду. — Я впервые работаю преподавателем в университете, так что мне было боязно, особенно из-за внешнего вида, но я с такой косой ещё с бакалавра: ни за что с ней не расстанусь. Они продолжили мило болтать, и явно читалось, что все здесь чувствуют себя на одной волне с преподавателем: даже Сигма подключался, хотя всегда притихал, когда в беседе участвовало много людей. Они говорили о самовыражений, о дресскодах, о том, кого обижали в школе, и Николай Васильевич бодро рассказывал о своём прошлом. Рассказывал, как учился в дорогой частной школе, как ему не нравилась школьная форма с “уродливым и совсем не стильным пурпурным цветом”, и он отказался носить её. Он весьма остроумен и артистичен: действительно очаровательный человек, и умудрялся разговорить многих, но не Фёдора. Он чувствовал себя отрезанным от компании, хотя преподаватель и из него пытался вытащить хоть что-нибудь, но не вышло. На вопрос “обижали ли его за волосы” Фёдор ответил отрицательно, и на вопрос “почему волосы именно такой длины” он ответил глупым и, на самом деле, не очень вежливым “захотелось”. Он понимал, что нельзя так отвечать, нужно быть дружелюбнее перед новым преподавателем, но у него не выходило, он не мог выдавить из себя улыбки, притворства, открытости, потому что чувствовал себя по-странному неуютно. Николай Васильевич ведёт себя совсем не подозрительно, он совсем не выделял его среди остальных и даже едва обращал внимание, как только понял, что Фёдор не собирается говорить так, как остальные. Стал бы так себя вести человек, одержимый им? Быть может, он только притворяется, что ему всё равно, а на деле он не может перестать думать о нём? Во всяком случае, пара подошла к концу и он ушёл вместе со всеми, а Николай Васильевич не удостоил его и взглядом, словно он ничем не отличается от остальных. Быть может, так оно и есть с его стороны. Быть может, этот новый преподаватель действительно просто был… обычным человеком, а не психом, одержимым им, и Фёдор для него едва ли отличался от остальных. А вот Фёдор-то точно отличался от многих, и он, возможно, действительно был ненормальным. Точнее, скорее всего, на самом деле… Глупо, наверное, бросаться обвинениями в сторону других, пусть и про себя, когда он, Фёдор, сам явно не находится в полностью адекватном состоянии. Он спокойно вышел из университета, ни с кем не разговаривая и не видясь. Снег шёл со вчерашнего дня, пусть и совсем немного, и пока что он был чистым. “Пока наши грязные подошвы не испачкают его” — так же он сказал вчера? Как обычно, он менял свой маршрут и как раз проходил возле той самой кофейни… Хотелось бы побаловать себя опять, но денег уже было жалко: он слишком много тратит, особенно учитывая все возможные финансовые трудности, с которыми он может столкнуться совсем скоро. — Вы часто сюда приходите? — внезапно донёсся голос позади него, заставляя его подавить испуганное вздрагивание. Опять он… А если преследует его? — Нет, — нужно было сразу же дать понять, что его здесь искать не стоит, да и в будущем оно так и будет. Больше сюда Фёдор не сунется. Лицо Николая Васильевича никак не изменилось: как стоял с улыбкой, так и стоит. — Вот как, хм, а ведь здесь я вас встретил впервые… А тогда вы мне сказали, что вы не студент, — всё же он запомнил эту ложь и припомнил ему, конечно же. Однако злым преподаватель не выглядел, всё так же стоял и глядел с мягкой улыбкой. Нужно было как-то выкрутиться, но особо оправданий у него не было, кроме как… — Я… я тогда перенервничал, и… — Фёдор рассчитывал на то, что тот сжалиться над ним: всё же препод видел, как ему стало плохо, должен же понять. — Простите, я сам не понял, что сказал тогда. — Ах да, вам же плохо стало. Хорошо, что с вами был знакомый, — он понимающе кивнул, и взгляд его скользнул в сторону кофейни, а потом снова вернулся к Фёдору. — Вас же… Фёдор зовут, да? Я мог забыть, всё же вы были не особо разговорчивы на уроке. Но я вас не виню, понимаю, стресс… И выглядите вы, прошу прощения, болезненно. Его опять пытаются выставить наркоманом? — Я не… — Угм, нет, простите, — Николай Васильевич активно покачал головой. — Я не имел в виду, что вы там какой-то… Наркоман. Я думал, может, вы болеете просто… Какая-нибудь запущенная анемия. — Это не так, — он снова глупо солгал, хотя знающему человеку наверняка очевидно, что это ложь. — Мне… Он уже хотел уйти, соврать, что спешит, но краем глаза заметил знакомые розовые волосы. Сигма шёл прямо к ним, и Николай Васильевич как раз помахал ему рукой, чтобы тот подошёл к ним. Фёдор начал ощущать раздражение, медленно растекающееся по венам. Ему просто нужно домой, в единственное безопасное место — по крайней мере, пока что безопасное — и спрятаться там, но ему не позволяли уйти. Или стоит перестать бояться показаться подозрительным и грубым? Однако мало ли, вдруг он разозлится или откроется, когда поймёт, что его поймали. Но Фёдор так не поступил, и в итоге он поздоровался с Сигмой, который не общался с ним весь день. Ясно, что тот был обижен за вчерашнее, как и, впрочем, сам Фёдор, который, в отличие от него, пытался поздороваться с Сигмой, а тот лишь буркнул раздраженное “мгм” и после не проронил ни слова. Сейчас же тот идеально балансировал между разговорчивостью, которую показал на уроке с Николаем, и молчаливостью, что обиженно демонстрировал по отношению к Фёдору. — Здравствуйте, Николай Васильевич, — Сигма вежливо улыбнулся, хотя улыбался он крайне редко и, тем более, никогда не улыбался, когда здоровался. А затем кивнул Фёдору. — Ты как раз вовремя, — он пожал руку Сигме, словно они не виделись сегодня, и это было так по-дружески, по-братски, что это не могло не смущать. Ему захотелось оказаться куда дальше от этой слащавой милой встречи. И когда они только успели так сблизиться? — Мы уже хотели зайти сюда, не хочешь с нами? Он просто взял и решил за него, не так ли? Уж слишком навязчиво это, а Сигму он подозвал сюда, чтобы казаться чуть менее больным одержимым психом? Нет, он точно тот самый преследователь. Слишком много совпадений… Фёдор зашёл вместе с ними, теперь уже преследуя цель точно убедиться в своей догадке, чтобы знать врага в лицо. Так он хотя бы сможет более-менее защищаться. Миленькая кофейня, конечно, очаровательный интерьер в тёпло-коричневом цвете, — если бы только не все эти мрачные обстоятельства, не эта хаотичная и неприятная компания. Ведь совсем недавно Сигма был самым комфортным человеком для него, а сейчас он мило болтает с его, скорее всего, преследователем и, очевидно, холодно обращается к нему. Почему они так легко общаются, почему закрытый Сигма так улыбается преподавателю и сам же преподаватель обращается к нему на “ты”, хотя к Фёдору и к другим студентам он такого себе не позволял? Николай Васильевич любезно за них заплатил, пусть они оба старательно пытались отговорить его, но он настоял, так ещё и десертов накупил. Он так легко потратил деньги на них, можно ли уже делать вывод, что он при деньгах? Разумеется, нет, но если прибавить факт, что он москвич и в целом он прилично выглядит, то можно притянуть к нему ярлык богача: он ведь вполне мог бездумно тратить деньги. Фёдор же не пытается натянуть сову на глобус? И ведь он купил именно те десерты, что Фёдор брал вчера, когда они впервые увиделись. Поразительная наблюдательность или коварная случайность? — Прошу прощения, что так навязался к вам. Фёдор нахмурился от извинения Николая Васильевича, которое вроде было адресовано им двоим, но отчего-то ему казалось, что, на самом деле, извинение обращено именно к нему. — Мне просто было скучно и захотелось пообщаться с вами. Знакомых, к сожалению, у меня здесь нет… — тот грустно вздохнул, но улыбка с его лица не слетала. — А коллеги? — спросил Фёдор, стараясь не смотреть на собеседника, и отпил свой матча-латте. Слишком горячо, но он проигнорировал небольшую боль от обожженного языка, чтобы выглядеть как можно естественнее. Но на деле он не переставал подглядывать на преподавателя. Его лицо странно озарилось от заданного вопроса, но через секунду снова стало грустным. — Коллектив меня пока ещё не принял, — он усмехнулся и покачал головой. — Я не самый молодой преподаватель здесь, но как-то… — Сложно из-за разницы взглядов на жизнь? — внезапно спохватился Сигма, перебивая-дополняя Николая Васильевича, чем сильно удивил Фёдора, ведь обычно он так себя не ведёт. Нет, он никогда не перебивал учителей, дорожа их мнением о нём. Однако конкретно этого преподавателя подобное не волновало, тот лишь активно закивал и продолжил: — Да-да, я же тоже “интересно” выгляжу, — он рассмеялся, словно вспомнил что-то. — Вам Лев Николаевич случаем не преподаёт? Знаете такого? — оба почти в унисон кивнули ему. — Когда он впервые увидел меня, он лишь бросил сухое “ясно”, а я не мог понять, к чему было это “ясно”, я же просто спросил его: "а где здесь библиотека?". — Не обращайте внимание на него, его вообще все ненавидят, — Сигма выпалил это так резко и, опять же, несвойственно ему. Неужели за один урок, пока его не было, они успели так подружиться? Или Сигма так легко поддался его харизме и прогрессивным взглядам на жизнь? Чтобы замкнутый Сигма так легко начал открыто и с таким желанием лезть в общение? Даже их дуэту пришлось очень долго зреть, чтобы тот начал проявлять больше инициативы в общении. — Он часто придирается ко мне с намёком, что я голубой из-за волос и серёжек, и к нему тоже. Он кивком указал на Фёдора. На миг лицо Николая Васильевича изменилось, и в глазах — точнее, в одном глазу — промелькнуло нечто недовольное, почти злое. — Что именно… Он вам говорит? — звонкий голос внезапно потерял свою лёгкость. И несмотря на то, что было ощущение, будто вопрос адресован Сигме, он явно глядел на Фёдора. — Ну, ничего такого… — Просто шутит и придирается к нам, хотя другим и за меньшее ставит высокие баллы, — Фёдор перебил Сигму, решив принять более активное участие в разговоре. То, как изменилось настроение преподавателя от этой темы, показалось ему любопытным, пусть тот и пытался сохранить привычный доброжелательный вид. — Шутит с оскорбительным подтекстом, пусть и выходит у него аккуратно… Я у него наркоман и пропадаю потому что “шляюсь в поисках дозы”, хотя я отсутствовал из-за плохого здоровья. Если он помешанный на нём псих… То его же должно разозлить столь пренебрежительное отношение к объекту своей одержимости, ведь так? Поэтому он неотрывно глядел тому в глаза, точнее, в один единственный глаз, подмечая любое изменение в его настроении. В одном голубом глазу медленно расползалась тихая, сдержанная ярость, с такой холодной нарастающейся тяжестью, почти физически ощутимой, что он почувствовал, как мурашки прошлись по спине. У него не было такой реакции на слова Сигмы: нет, он же нахмурился только тогда, когда Сигма намекнул, что и он сталкивается с плохим отношением со стороны преподавателя, — значит, Николаю Васильевичу было всё равно, но как только дело коснулось объекта его воздыхания… Пришлось убрать руки с напитка под стол, чтобы скрыть дрожь, однако он заметил, как голубой глаз скользнул по его рукам. Чёрт… Он же заметил дрожь его рук. Уголки губ Николая Васильевича медленно поползли вверх. Фёдор тут же потянулся к матча-латте, чувствуя, как тошнота медленно подступает всё ближе и ближе. Почти сразу же он понял, что совершил ужасающую ошибку, выдав видимый признак своей нервозности. А препод внимательно смотрит на него: он же не мог не заметить этого. Боже… От осознания этого лёгкие будто сдавили, а желудок словно скрутили, и ему пришлось зажмуриться в жалкой попытке разогнать подступающую панику, которая расползалась по телу медленно и вязко, как холодная вода под одеждой. Холодная вода ему бы и правда сейчас не помешала. Воздух был слишком густым, и как бы он не пытался втягивать его, легче не становилось, а наоборот, грудная клетка будто сузилась, не позволяя вдохнуть до конца. Сердце било резко, неровно, затем ещё и ещё, слишком быстро, слишком громко: они наверняка тоже это слышат, и то, как они смотрят на него… Боже-боже-боже… Нет, нет, он не может оставаться здесь больше… Ему и не нужно, он ведь уже узнал того, чего хотел, — значит, он может уйти, так ведь? Нужно максимально естественнее, чтобы не дать ещё больше поводов для размышлений этому психу, чтобы не показать, насколько он боится его, что он что-то понял. Благо, пальто было на нём, потому что с их места сильно дуло, и больше половины напитка он выпил, — как хорошо, что заказал маленький стакан. Напоследок он сделал вид, что заглянул в телефон и сымитировал удивление, словно ему пришло важное сообщение. — Простите, мне нужно срочно уходить, — выпалил он слишком неуверенно, с почти дрожащим голосом, и едва ли не подорвался с места, глупо стукнувшись коленом о стол. Ужасно стыдно, и он просто выдал себя так бездарно, но он не замешкался и спешно покинул кофейню. Он услышал, как его окликнули, но он не останавливался, наоборот, ускорил шаг, почти убегая от них, и только уже сидя в автобусе понял, как сильно опозорился. Сумка. Он оставил сумку. Ужас, наряду со стыдом, накрыл его мгновенно и целиком, как будто его заставили нырнуть в ледяную воду. Удостоверение, студенческий билет, тетради — всё там, прямо перед этим человеком. Глупый, жалкий, безнадёжный идиот! Как можно было так открыто показать свой страх, так опозориться, так ещё и оставить самое важное? Таким макаром, он просто мог отдать Николаю Васильевичу ключи от своего дома и телефон, заодно рассказав всё о себе. В голове вспыхивали обрывки сцен, как он ударился коленом, как улыбнулся Николай Васильевич, когда заметил дрожь его рук и его жалкую попытку скрыть это, и то, как Фёдор вылетел из кофейни под их оклики, а ведь они наверняка пытались сказать ему, что он сумку забыл… Конечно, теперь он всё понял. Конечно, теперь есть повод смеяться, обсуждать, делать выводы. Фёдор сам, собственными руками отдал Николаю доказательство своей слабости. Хотел выглядеть спокойным, а показал себя напуганной, зашуганной жертвой на грани истерики. Это, разумеется, правда, и ненависть, которую он испытывал к себе сейчас, была почти физически ощутимой, давящей под рёбрами. Домой он добрался почти не помня дороги: всё было как в тумане, пока он прокручивал одну и ту же мысль в голове. Открыв дверь квартиры — слава богу, ключи были в джинсах — он даже не снял пальто, лишь разулся, даже не удосужившись аккуратно сложить обувь в обувницу, и сразу же рухнул на кровать, едва сдерживая слёзы. Ну почему?... Почему он так облажался? Разве он не умеет думать, даже находясь в более ужасных состояниях? Разве он не находил выход из таких ситуаций раньше? Он сжал одеяло, словно это могло бы помочь. Хотелось выплеснуть агрессию на что-то, но сил ни на крик, ни на удар не было, и… Тук-тук. Фёдор прислушался, стараясь понять, правильно ли он услышал. Стук, и затем ещё один. Нет-нет, ему не послышалось. Кто-то стучит ему в дверь. И снова, и снова. Фёдор замер, на секунду обдумывая, как поступить. Затем он встал и медленно старался как можно тише двигаться к двери, чтобы посмотреть в глазок… Шаг за шагом он приближался к ней, не зная, хочет ли он вообще знать, кто стоит за нею. Невежество — это блаженство, но оно обезоруживает. Он приподнялся на носочках и осторожно посмотрел в глазок, боясь увидеть именно то лицо, которое уже нарисовало его воображение.