Days Long Past Torment My Brain

Сигма сумку ему не вернул. Как только они увиделись на парах, Фёдор поздоровался с ним, стараясь выглядеть дружелюбнее, ведь надеялся, что у Сигмы его сумка, но по пустым рукам и недовольному взгляду серых глаз он сразу же понял, насколько были глупы его надежды. Сигма не брал его сумку, и это означает, что она или осталась в кофейне, что маловероятно, или… Сумку нужно было забирать у Николая Васильевича, что было затруднительно по многим причинам: начиная с того, что сегодня у Фёдора не было с ним занятий, а он тем более не знал его номера, и заканчивая тем, что новый преподаватель, скорее всего, был его преследователем. Ему уже начинало казаться, что он ненавидит Сигму. Неужели так трудно было просто забрать сумку друга, зная, что они увидятся на следующий день? Так хотелось, чтобы он лишний раз побегал за преподавателем? Неужели Сигма правда настолько на него обиделся? Отчего-то Фёдору даже в голову не приходило, что он мог быть связан с его преследователем. Нет, на Сигму это непохоже. Скорее всего, дело в какой-то глупой личной обиде. А о той опасности, что теперь висела над ним, он, вероятно, даже не подозревал. В итоге они не разговаривали весь день, хотя он ловил на себе пытливый взгляд серых глаз, но они так и не обмолвились словами. В конце урока Фёдор покинул аудиторию злым, обиженным и с ужасной серой сумкой, которая ему не нравилась, но альтернативы не было. Следующее занятие с Николаем Васильевичем будет в пятницу, и ему придётся ждать этого дня. Он ведь точно вернёт ему его сумку? Или она и вправду осталась в той кофейне? Придётся туда зайти, хотя Фёдор был почти уверен, что её оттуда уже забрали. Ну разве может одержимый маньяк упустить возможность порыться в вещах любимого человека? А может, он намеренно оставил её, чтобы сделать вид, что не заинтересован в нём? Во всяком случае, Фёдору придётся вернуться туда, к его великому сожалению. Он тянул с этим до последнего. После пар он ещё какое-то время бесцельно бродил по корпусу, избегая кабинет преподавателей, в котором он вполне мог бы встретить Николая Васильевича, и, соответственно, поэтому и избегал. И не ходил в сторону той проклятой баблтишной, столь ненавистной ему. Глупо. Всё, лишь бы не идти туда сразу, лишь бы оттянуть этот момент, хотя он сам прекрасно понимал, что всё равно пойдёт. А вскоре ему пришлось поторопиться, ибо уже был риск опоздать на работу, что при нынешних обстоятельствах совсем недопустимо. Не хватало ещё увольнения. Снега навалило прилично, и он уже успел смешаться с грязью подошв проходящих людей, напоминая о приближающейся зиме, которую Фёдор так ненавидит. Мысли вернулись к Николаю Васильевичу, к его словам, что снег прекрасен исключительно пока он белый и пушистый, — ему наверняка не нравится такая погода. Интересно, в каком он настроении сейчас? Предвкушает ли он их встречу, если знает, конечно, что Фёдор точно подойдёт? Хотя он вполне мог бы изучить его расписание — догадаться, что он придёт за сумкой, не сложно. Однако, учитывая, сколько времени Фёдор потратил, избегая момента возвращения своей вещи, тот вполне мог бы его не дождаться и уйти. Было бы очень кстати, и ещё лучше, если его сумку спокойно оставили в той кофейне. Однако, к его великому сожалению, в баблтишной её не было, сумку действительно забрал Николай Васильевич, и придётся идти к нему, чего Фёдор не собирался делать. Ни в коем случае не стоит идти искать его, лучше дождаться пятницы, тем более, ничего незаменимого там не было. С такими мыслями ему даже удалось ощутить странное облегчение, что не имело никакого смысла, ведь он ничего полезного не сделал, а лишь потерял время в никуда, оттягивая то, что не стоило оттягивать. Стоило только ему отойти от злосчастной кофейни, как мир снова разыграл с ним несмешную шутку. Вдалеке он заметил высокую фигуру в сером пальто, но наиболее заметными в этой фигуре были белоснежные волосы, которые сильно выделялись на фоне общей серости улицы. Разумеется, это он. Фёдор застыл на месте, понимая, что его уже заметили, и смысла уходить уже не было, пусть и вряд ли за ним стали гнаться… Или кто же его знает? Вот и всё… момент, которого он так тщательно избегал, буквально материализовался на дороге вместе с этими чертовыми серым пальто и белыми волосами. Николай Васильевич окликнул его, прося подождать, и стремительно поравнялся с ним, помахивая рукой в сторону своего лица, словно ему было жарко. — Простите, что напугал, — и снова этот мягкий и дружелюбный смех, как же часто он это делает, и делает наверняка чтобы расположить собеседника, но Фёдора это лишь раздражало. — Просто… Вы забыли сумку, а ваш друг… Почему-то не захотел её взять. Он опять рассмеялся. А ведь у него нет его сумки в руках, и ведь хватило совести просто так прийти к нему, используя такой предлог без самого “предлога”. Видимо, по хмурому взгляду тот догадался, что же здесь не так. — Я не думал, что встречу вас, — поспешно добавил преподаватель, поправляя ремешок сумки. — Но я оставил вашу сумку в кабинете преподавателей, мы можем пойти туда сейчас, если вы не спешите, конечно… Фёдор почувствовал, как сердце забилось сильнее: странно, что этого не случилось раньше, как только Николай подошёл к нему. — Мне… — он сглотнул, а голос всё равно вышел напряжённым, чуть выше обычного, — …мне на работу. Смысл сказанного им самим же дошёл до него только сейчас. Он отказался и быстро пожалел об этом, нужно же забрать сумку… Но что, если в кабинете никого не будет и они останутся вдвоём? Не так уж и важна эта сумка, в теории можно прожить без неё ещё несколько дней. Николай Васильевич кивнул слишком понимающе, будто именно этого и ожидал. — Конечно, разумеется. Тогда в пятницу? — глаза его чуть прищурились, словно он пытался рассмотреть в Фёдоре что-то важное, невидимое. — Или вам удобнее завтра? Завтра я тоже буду здесь. Вы можете зайти… Фёдор вздрогнул, и взгляд его метнулся в сторону дороги, будто искал спасение в снеговой каше, машинах и мрачных прохожих. Почему завтра? Зачем завтра? Как он вообще может так скоро… — В пятницу, — отрезал он быстрее, чем успел подумать. — В пятницу у нас занятие. Он хотел ещё добавить что-то вроде «так будет логичнее» или «так положено», но во рту пересохло, и язык будто прилип к нёбу. Особенно от его взгляда… Опять эта улыбка, —мягкая, теплая, будто они обсуждали не сумку, а что-то куда более личное. Будто договаривались увидеться, словно на свидание… А ведь для Николая, возможно, всё так и есть. — Хорошо. В пятницу, так в пятницу. Я буду ждать вас, — несмотря на формальный тон, он звучал радостным. Фёдор кивнул, не зная, куда деть руки: в карманы или спрятать в рукава, а может просто опустить, а как они вообще стояли до того, как он подумал о них? В итоге он действительно опустил руки и наверняка выглядел так, будто его подвесили за плечи и забыли снять. — До свидания, — кое-как выдавил он. — До свидания, Фёдор Михайлович, — ответил тот почти певуче, чуть склоняя голову, словно запоминал его реакцию. Фёдор развернулся слишком резко, почти шагнув в разговорившуюся толпу, лишь бы уйти, лишь бы вырваться из этого странного, липкого напряжения. Но стоило сделать несколько шагов, как в груди что-то болезненно кольнуло от тупого мягкого удара. Его бутылка упала, и самое ужасное — помимо ужасного тайминга — то, что она покатилась в сторону Николая Васильевича, который уж слишком ярким восторгом глядел на кусок пластика с водой, приближающийся к нему. Улыбка, что и до этого не была слабой, стала ещё шире, и из неё показались идеально белые зубы. Щёки стали ещё краснее, и явно не от холода, особенно учитывая погоду, и этот восторженный, ужасающе безумный взгляд… Он наклонился слишком быстро, — так быстро, что Фёдор невольно дёрнулся, — и поднял бутылку в аккуратных, почти изящных пальцах, и с такой галантностью и бережностью, будто это был не дешёвый пластиковый контейнер с мутной водой, а какая-то… реликвия. — Упало, — сказал он мягко, почти шёпотом. Фёдор почувствовал, как жар поднимается аж до ушей, но отнюдь не из-за смущения. То, как он смотрит на эту несчастную бутылку, словно был рад поднять что угодно, лишь бы прикоснуться к тому, чего касается Фёдор. Этот мужчина действительно больной, просто сумасшедший. Божечки, что вообще можно сделать с ним, тем более, со столь непростым человеком?… Ох, нет, времени зря он терял, разумеется, он пошёл искать всё, что только можно было найти об этом мужчине. — Спасибо, — выдохнул он, протягивая руку, чтобы забрать бутылку. Про себя он молился, что тот не сорвётся, не коснётся его руки или не вытворит другое больное действие. Но Николай Васильевич подался ближе, буквально на полшага, — короткий, но резкий, как удар током, — от чего Фёдору пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы не отступить назад. И вложил бутылку ему в ладонь так, будто передавал что-то хрупкое, что могло разбиться от неправильного прикосновения. Его пальцы мазнули по Фёдоровой коже явно не случайно… Нет, не случайно, ведь руку свою он не убрал, и остались они в таком ужасном — явно, ужасным лишь для самого Фёдора — положении. Бутылка в его руке, а его рука в руке Николая Васильевича, которая, уже совсем не стыдясь, обхватила её. — Ах, — наконец он понял, что наделал, но руку так и не убрал. — Простите, не удержался. Но ладно… Вы ведь и так всё понимали, не так ли? Вы были столь осторожны со мной, столь подозрительны… Руки ещё на месте, и они даже не двинулись, будто они не стояли посреди улицы, а находились в каком-то закрытом, безопасном месте, где никто не осудит двух мужчин, держащихся за руки. Пришлось дёрнуться первым, чтобы отойти дальше, но чужая рука сместилась к его кисти и сжала её. — Отпусти, — он пытался звучать жёстче, но голос сорвался на каком-то нелепом хриплом звуке. — Ох, мы уже на “ты”? — переспросил он так, словно не считал это грубостью в его сторону, а наоборот, признанием их близости. Фёдор попытался освободиться, оттолкнуть Николая Васильевича от себя, но не получилось — хватка стала крепче, а его попытки высвободиться и убрать чужую руку от себя были тщетны. — Я сказал «отпусти», — прошипел Фёдор, теперь уже дрожа, пытаясь хоть как-то сохранить голос. Неужели драться с ним? Смешно, весьма ощутимая разница в комплекции, да и бить старшего на улице, неподалёку от учебного заведения, так ещё и преподавателя… Он по всем фронтам в проигрышной позиции. Ему никто не поверит… — И я слышал, — мягко ответил Николай, но не сделал ничего. — Но я не хочу. Как я могу желать этого, когда мы наконец можем поговорить? Дос, давай просто поговорим… “Дос” было столь полюбовно произнесено, что у Фёдора по ощущениям аж внутренности свело, и он, кажется, смог даже почувствовать, как цвет пропадает с его лица. Мир вокруг будто провалился куда-то вниз, шум улицы приглушился, холод растворился в воздухе, прохожие словно превратились в серые тени, если они вообще существуют. — Я… — он даже не нашёл слов, язык снова прилип к нёбу. — Именно, — тихо выдохнул Николай Васильевич, словно получил подтверждение, в котором он и не нуждался. Смотрел прямо в глаза, спокойно, уверенно, будто сказал что-то само собой разумеющееся, словно вспомнил что-то очень радостное. — Я так восхищён… Пощёчина не дала ему договорить комплимент. Адреналин огромной волной накрыл его, тело наконец вышло из оцепенения, а Фёдор набрался достаточно смелости, чтобы принять решение. И оно сработало. Николай Васильевич качнулся, рука разжалась, хотя ему явно не было больно, учитывая, как выражение его лица из ошеломления переходит в нежную восхищённую улыбку, и то, как он приложил руку к щеке… Но не это столь важно, ведь Фёдору наконец удалось вырваться. Не теряя времени, он рванулся назад, споткнулся, едва удержался на ногах и побежал дальше. Бег давался ему сложно, и даже несмотря на адреналин, совсем скоро ему пришлось сесть на корточки, задыхаясь от боли в лёгких. Каждый вдох входил в грудь с хрипом, словно рвя что-то внутри, сердце билось больно и быстро, и ему даже казалось, что стук отдаётся в ушах. Он зажал рот ладонью, чтобы не выдать ни звука, ни всхлипа, ни стона, ни панического выдоха. Он позволил себе отдышаться совсем ненадолго, по крайней мере, как ему казалось, что его не поймали. Хотя даже сквозь панику он понимал, что на этот раз за ним никто не гоняется. Решил проявить снисхождение? Дрожащими ногами он встал и пошёл вперёд, попутно стараясь привести мысли в порядок. Он оглядывался по сторонам, так как уже совсем не доверял слуху, и, к его несчастью, заметил белоснежные волосы, но… Он снова почувствовал то же освобождающее облегчение, когда разглядел знакомый силуэт. Длинные белоснежные волосы не были заплетены в косу, рост ниже, не то пальто, какая же радость видеть здесь его, хотя последняя встреча была ужасна. Тацухико. Снова обрадовал его своим присутствием и огорчил им же, ибо у Фёдора совсем не было сил, да и желания общаться с ним после того дня. И, разумеется, он тоже заметил его, и, разумеется, не отпустит его просто так. — Что с тобой? — Шибусава стремительно настиг его, хотя резкие движения никогда не были характерны ему. Фёдор даже не пытался избежать контакта с ним, понимая, что ему не дадут уйти. Снова. — Я видел, что ты бежал, и видел, как тебе стало плохо. — Не успел на автобус, — ложь легко и просто вылетела из его уст, но, учитывая то, как скептично на него глядели алые глаза, отговорка не произвела должного впечатления. В итоге в ответ он получил ухмылку и качание головой. — Я просмотрел твой канал. Фёдору пришлось подавить усталый вздох. Канал, канал, канал — сколько же проблем из-за него. То Гоголь, то теперь Шибусава — единственный человек, который вообще знал о его канале. У него никогда не было намерения делиться своим творчеством с друзьями, лишь Тацу был единственным исключением, просто потому что в начале своего пути он был вынужден делить жильё с ним. И даже так ему долгое время удавалось снимать видео без ведома соседа, но, разумеется, Шибусава узнал обо всём, и он был вынужден сознаться. Благо, сам Тацухико тоже был… блогером. Поэтому они понимали и хранили творчество друг друга в секрете, хотя Фёдор ничего зазорного в трукрайм подкастах не видел, но не лез и рот держал на замке, впрочем, как и Шибусава. До этого момента. Фёдор даже не знал, что сказать, чем ответить, как защититься, и что сделать. На самом деле, он сам виноват, ведь вполне можно было додуматься, что Тацухико полезет к нему на канал, ведь он знал название, и даже в начале его пути осматривал его ролики, как и Фёдор прослушивал его подкасты. — Ты стал заметно реже выкладываться, что-то явно случилось, — продолжил он, уже куда серьёзнее, — не так безразлично и ехидно как вчера. Откуда такие изменения? Замучила совесть? Даже мило, что у него, нет, точнее, у них есть совесть, он даже почти впечатлен и растроган. Как жаль, что он всё ещё обижен на них, и как жаль, что ему совсем нет дела до его извинений. Но хотя бы интересно, что он собирается сказать сейчас. — И я волнуюсь за тебя. Щёки явно загорелись от таких слов, но Фёдор надеялся, что это незаметно из-за бега и холода, хотя это совершенно безнадёжно, ведь Шибусава достаточно наблюдателен, чтобы заметить такую перемену. Да и глаза наверняка раскрылись, больше нет смысла пытаться сохранить невозмутимость, но он всё ещё отчаянно держался за эту соломинку. Нельзя показывать, насколько сильно отозвались его слова в его сердце, а ведь Фёдор даже не был уверен, насколько искренни они, ведь всё же эти слова были произнесены Тацухико. Волнуется, значит. Как будто бы это исправит его ужасное поведение у него дома. Нет, его сердце не дрогнет. — И не только я, — добавил он спустя недолгую паузу, словно ему нужно было время, чтобы обдумать следующую фразу. — Тебе могло показаться, что мне и Осаму всё равно, но это не так. Думаю, между нами произошло недопонимание, потому что… Я впервые оказался в такой ситуации, и я не совсем понимаю, как тебя поддержать, но я хочу тебе помочь. Ты можешь поделиться со мной. От этих слов его сердце дрогнуло, и Фёдор почувствовал, как слабеет перед таким неожиданно откровенным и нежным Тацухико, что так сладко говорит о своих чувствах и проблемах в их выражении. И ведь, быть может, тот действительно был прав, ведь разве Фёдор может доверять своим ощущениям? Нет, верить себе он и вправду не мог, а Дазай и Шиба вполне могли неправильно донести до него их переживания, ибо для них — не менее странных, чем он, людей — такая ситуация могла бы быть впервые. Эта мысль, на удивление, оказалась весьма приятной. Приятно знать, что именно он смог пробудить такие чувства у столь сложных и холодных личностей. — Я… — приятно, конечно, но немного неловко, ведь так волнуются за него тоже впервые. И для него такая ситуация была в новинку, чтобы кто-то переживал за него, волновался и искренне желал позаботиться о нём… Теперь он уже даже не думал о явных видимых признаках смущения на его лице. — Я, наверное, тоже погорячился… Мне показалось, что вы насмехаетесь надо мной… и я вот… Стыдно, как же стыдно. Сколько переживаний и волнений за один день, он уже чувствовал себя обессиленным, а ведь впереди ещё целая рабочая смена. Благо, Шибусава смог сгладить углы. — Всё в порядке, ты просто перенервничал, — он почти снисходительно, но добродушно рассмеялся. — Давай лучше разберёмся со всеми недопониманиями между нами, и ты расскажешь, что там у тебя происходит, а то мы с Осаму так разволновались за тебя. Фёдор активно закивал. — Да, да… Давайте ко мне… сегодня, — на мгновение ему показалось, что он слишком спешит, но лучше проработать эту проблему как можно скорее. Ему самому же будет легче, если он откроется хоть кому-то, а тем более друзьям, которые действительно могут стать его опорой и, возможно… даже помочь, хоть он и понимал, как глупа столь наивная надежда. Они никак не смогут ему помочь, но если он получит хотя бы немного поддержки, то, быть может, оно стоит тех усилий. Быть может, стоит открыться кому-то хоть раз в своей жизни, побороть себя и приложить усилия по-настоящему сблизиться с единственными друзьями. — Но после восьми, я буду на работе… Правда, сейчас ему действительно лучше было подумать о работе, ибо друзья ему точно не помогут финансово, если Гончаров не пожалуется на него за опоздание. — Прости, Тацу, мне нужно бежать на смену… — он был готов повернуться, чтобы удалиться, но не мог позволить себе так резко покинуть друга. — Потом напишу! Тебе и Осаму. Тацухико коротко кивнул, а потом внезапно шагнул к нему, и в следующую же секунду Фёдор оказался прижат к чужому телу, а потом чужие руки сомкнулись вокруг него. Объятие. Большая редкость для их отношений настолько, что он даже не сразу понял, что с ним сделали. Как только он понял, что случилось, он тут же ответил на объятие и прижался к телу друга. Тепло и приятно, и почему он так редко обнимается с кем-то… — Всё, иди, — улыбнулся Шибусава так спокойно, что Фёдору словно передалось это умиротворение, и на мгновение он почувствовал даже какую-то уверенность, что оставшаяся половина дня пройдёт под контролем. Они попрощались, и Фёдор наконец отправился на работу, попутно обдумывая всё произошедшее за сегодняшний день, на удивление прийдя к выводу, что день обещает быть продуктивным. Сейчас он отработает свои часы; он окончательно убедился в том, что Николай Васильевич его преследователь, теперь он точно не начнёт тревожиться, что снова все напридумывал себе, ибо тот сам подтвердил всё. И встреча с его… приятелями, где он, возможно, расскажет о сталкинге. Быть может, он действительно не один хоть в этой трагедии, хоть в этой опасности.