Ведьмак и Княгиня

Песнь третья:Призрак в белом доме Глава 1:Новый гость Полгода в Туссенте, в размеренном танце пиров, Где Герольд — её рыцарь, оплот, но не тайный покров Души, что молчала о прошлом. Он так и не спросил вновь О том «Геральте», приняв молчание как данность основ. И, казалось, Анна забыла. Не боль — но остроту Той разлуки. Пока не пришёл караул с маршрута: «У ворот ведьмак, ваша светлость. Один. Просит аудиенции.» И мир накренился. Сердце — комок в горле, на грани кипения. «Он… Это он?..» — пронеслось, как удар, по всему естеству. Она приказала ввести, и минута тянулась по-зверски, Пока в зал не вошла не знакомая, седая походка — А грузная поступь медведя. И взгляд — не кошачий, а будто С прищуром от долгих дорог. «Цидарис. Из Цидариса. Ищу работу. Слышал, в краю виноградников есть лиха беса.» И волна — то облегчение леденящее, то — пустота разочарования. Не он. Совсем не он. Школа другая. Иная печать страдания. Но губы, наученные годами, улыбку изобразили учтивую: «Рады помочь, маэстро. Контракты найдутся. И кров — Есть поместье одно, Корво Бьянко. Хозяйский глаз там нужен. Живите. Работайте.» Ирония фразы вторила шепоту душен: Поселить другого ведьмака в дом, где витает тот призрак… Последний штрих к абсурду. Цидарис кивнул, приняв жест как удачу, Не слыша подтекста, не зная, какую он ношу в дом припасает. А Герольд, узнав, сдвинул брови. «Зачем? — спросил без укора, Но холодно. — Разве мало напомнил один? Их порода — Не для дворцов. Для лесов. Я не хочу, чтоб и этот Вновь растревожил покой, что с таким трудом обрётен.» И, не спросив больше, отдал приказ своим легионерам, Что несли негласный дозор: «За ним. Пусть за каждым шагом Будет глаз. И ухо. И если к дворцу повернёт — чтоб я знал Мгновенно. Я не доверяю мутантам. Их долг — лишь заказ. А сердца… у них нет его. Лишь мутация. Бдительность — наша плата За покой её сна.» И сеть невидимая, но цепкая, пала На плечи Цидариса, едва он в порог Корво Бьянко переступил, Где на столе, под слоем новой пыли, забытый бокал — как застывший мул — Всё ждал. И письмо, что лежало в ящике, будто спало, В доме, где новый хозяин точил уже свой клинок, Чувствуя тяжесть чужого прошлого в воздухе спёртом И чей-то недобрый взгляд со стороны тёмного склона. А Анна, оставшись одна, смотрела, как гаснут огни На террасах.И думала: «Странно… почти не больно. И… пусто внутри.» Облегчение было горчайшим из вин. И она понимала, Что поселила в ту боль не избавленье — а вечного стража, Который теперь будет помнить за неё. И напоминать Каждый раз, проходя мимо окон дворца. Что бывает любовь-палач, А бывает — любовь-тень. И вторая, порой, продолжается дольше. Но вот нагрянул и сам лорд. Без предупрежденья. В доспехах. «Проведаю, — молвил, — как живётся вам, маэстро, в дали от селений. *Вы,мутанты… вы все на одно лицо. И все — на особом счету.» И сел на лавку, мешаясь под ногами, пока ведьмак У печи кастрюльки свинчивал, где булькало нечто похожее На яд, но пахло полынью и мёдом. «Эликсир Ласточка, — буркнул Цидарис, ловя вопрос в его взгляде. — Для заживления ран. От укусов, От порезов. Чтоб не сдох в поле, если повезёт не до смерти.» Герольд поморщился, будто учуял запах падали: «И вы это… в себя льёте? Яд, чтобы лечиться? Дикость… А школа Медведя… она учит знать своё место? Или рыскать, где не просили?» «Школа учит выживать, — без выражения ответил ведьмак, Не отрываясь от пламени. — А это — часть выживания. Княгиня дала кров. Я работу делаю. Всё честно.» «Княгиня добра… слишком добра, — встал Герольд, осматривая полки. — И не всякий добротой этой должен пользоваться. Есть порядок. Я — за порядок. Вы понимаете. Чтобы никто… не нарушал покой. Ни твари. Ни… пришлые.» И взгляд его, тяжкий, как гиря, На миг встретился с взглядом Цидариса. Тот лишь покосился: «Мой покой нарушает тот, кто мешает варить эликсир. А раны сами приходят. Без приглашений.» Герольд задержался, говоря о дисциплине, о гигиене лагерей, О том, как истинные солдаты лечатся у хирургов, а не зельями — Всё, чтобы прощупать грунт. Услышать намёк или слабину. Но услышал лишь шипение пара да краткие, как удар топора, Ответы. И ушёл, недовольный. Этот молчун, варящий Свои яды-противоядья, был ему непонятен, а значит — опасен. А ведьмак, когда шаги замерли, вылил готовый эликсир В узкий флакон. Жидкость отлила густым, тёплым янтарём. «Ласточка… — пробормотал он. — Чтоб залатать дыры, что жизнь пробивает. И лететь дальше.» И спрятал флакон на груди, под кожей, Где билось сердце, замедленное мутацией, но ещё — живое. А с холма за ним всё следили два солнца в стальных шлемах, Не зная, что самое опасное в этом ведьмаке — не клинок, А полное равнодушие к их страхам. И готовность Залатать себя и идти дальше, когда они давно бы уже сломались. Глава 2:Неожиданный визит И месяц проплыл, как туман над висячим мостом. Герольд на войне — его письма редки и кратки, как стоны. Анна в своих позолоченных стенах ловит себя на одной мысли упрямой: «Он… не приходил. Ни разу. Не просил. Будто нет его в княжестве самом. Неужто заказов нет? Иль не хочет являться пред светлый взор?» И, сердцем ведома, в чём не признаётся сама, Одна, без свиты, в карете простой, помчалась по пыльной дороге К тому белому дому на холме, где витали и призрак, и тревога. В Корво Бьянко. Цидарис, чинящий сбрую, у крыльца её встретил, без низких поклонов, Лишь кивком. «Ваша светлость. Нежданно. Контракт что ли новый созрел?» «Нет… — голос её звучал сбивчиво. — Так… проведать хотела. Месяц прошёл… Вы не жаловались. Всё ли в порядке?» «Всё. — Ведьмак пожал плечами. — Работа. Дом. Всё исправно.» Молчанье висело меж них, неловкое, густое, как патока. И вдруг, не сдержавшись, она проронила, глядя куда-то за плечи ему: «Скажите… вы… не встречали ль в своих странствиях Геральта? Геральта из Ривии? Волчья школа…» Цидарис на миг замер, в памяти листая каталог Лиц и имён. «Нет. — Чётко и сухо. — Не встречал. И не слышал. Волки — сами по себе. Медведи — сами. Так уж повелось.» Он видел, как дрогнули веки её, как мелькнула в глазах То ли надежда, то ли обречённость. И, чтоб сгладить момент, Она, нервно теребля перчатку, спросила, меняя тему: «А правда ль, что вас… травами испытывают? Что мутация Глушит всё? Даже… чувства? Что ведьмаки не способны… любить?» Цидарис взглянул на неё — пристально, будто впервые видя, И ответил, исходя из своей правды, суровой и простой: «Правда. Чувства — помеха в деле. Они отвлекают. Ведут к ошибке. А ошибка — смерть. Нас учат не чувствовать. Выживать. Это — наш удел. Так что да. Не способны.» И тут она вспыхнула, будто её ошпарили кипятком, И слово вырвалось резко, громко, наперекор всей логике, Само по себе, из самой глубины, где жила та одна-единственная ночь: «Ложь! Я знала такого! Он… он мог!» И, произнеся это, сама остолбенела от собственной вспышки. Повисла тишина. Цидарис медленно поднял брови, Сложив в голове: «Геральт… из Ривии… Волчья школа…» И её реакцию… И дом этот… И внезапный визит… Он всё понял. Но выдал лишь лёгкий, почти неуловимый кивок. «Возможно… я ошибся. В каждой школе — свои обычаи. Прошу простить Мою… категоричность, ваша светлость.» Но было уже поздно. Она, побледнев, отступила на шаг, Будто обожглась о собственные слова. «Я… мне пора. Простите за беспокойство. Дела… во дворце.» И, не глядя, почти бегом, к карете. Сердце — колотится, как птица. Цидарис смотрел ей вслед, не шелохнувшись. «Геральт из Ривии… Так вот чей это призрак в стенах. Вот отчего тут пахнет не только Травами, но и… печалью.» А в кустах, на склоне холма, два шпиона в нильфгаардских плащах Обменялись взглядами. Один — шепнул другому: «Видел? Сама приезжала. Долго говорили. И она кричала. Запишем. Лорду доложим. Это… пахнет не просто визитом вежливости. Пахнет старыми тайнами. А старые тайны — хуже новых врагов.» И они растворились в листве, чтобы донести Очередной кирпичик подозрений в стену, что росла Между Туссентом и его возможным будущим лордом. А карета мчалась прочь, увозя в своём нутре Не княгиню — а женщину, что снова, против воли, Обожгла себе душу именем, которое поклялась забыть. Глава 3:Уже уход? *И Цидарис, собрав нехитрый скарб, уже думал: «Пора бы.» Чуял кожей, что предшественник тут наворотил не одних лишь тварей, А дел, что пото́нче монстров и пахнут не кровью — тоской. «Не моя война, — бормотал он, — пусть призраки с призраками *Разбираются сами. А я — уберусь, пока тихо.» Но зайдя в корчму «У Пьяного Графа» на кружку эля пред дальней дорогой, Услыхал за стойкой напев — тот самый, про Волка и Даму в венце. И замер. И слушал, как каждый куплет — как точный удар топора *В его догадки рубил подтвержденье. «Так вот оно что… Белый Волк… И княгиня… Ну что ж, понятно теперь, отчего в том доме *Даже воздух висит, как невыплаканная слеза.» Люди в корчме, заметив его, вдруг притихли, а потом — Подошли. Не со страхом — с надеждой. «Маэстро! Вы — не уходите! Мы слыхали… Вы ведь умеете! Нас от скорпиоморфов избавили, *И от сколопендр! Останьтесь! Мы платить будем втридорога!» И пошло-поехало. Из корчмы — на улицу, с криком: «Ведьмак уезжает!» И на площади скоро толпа. Не злая — почти что молящая. «Нам не нужно призраков из баллад! — кричал седой виноградарь. — Нам нужны руки, что могут! Останьтесь! Плата — двойная! Контракты — честные!» И валом катили: и хлеб, и сыр, и вино К его ногам, как дары не богам — а тому, кто защитить в состояньи. Цидарис стоял, сжав зубы, под этим напором живого, простого тепла. «Не моя война…» — твердил внутри. Но ноги уже не шли к коню. И тут — лёгкий шелест, и толпа расступилась, как море пред фрегатом. Княгиня. Без свиты. В простом платье, но с тем же властным станом. Она глядела не на толпу — прямо на него. И сказала тихо, Но так, что услышали все, затаив дыханье на площади: «Останьтесь, маэстро Цидарис. Не как призрак прошлого — как щит настоящего. Этим людям не нужны легенды. Им нужен профессионал. Вы — профессионал. И Туссент… он умеет быть благодарным. И верным. Останьтесь. По моей воле. И — что важнее — по их.» И кивнула на людей, что смотрели, не дыша. И в его практичной, трезвой голове ведьмака, где всё взвешено, Чаши весов качнулись. С одной стороны — риск, чужие тайны, слежка солдат. С другой — уважение, честная плата, работа. И её просьба, В которой не слышалось личного — лишь голос правителя, видящего пользу. Он медленно кивнул. Одни раз. «Остаюсь. — Голос его пророкотал, Заглушая последний шёпот толпы. — Но на своих условиях. Я работаю один. Мне не нужна стража. Мне не нужны отчёты. Вижу цель — иду. Убиваю — беру плату. Всё остальное — не моё. И двойная плата… Принимаю. Но не как милость — как расценку За риск работы в землях, где у каждого закоулка — призрак.» Толпа взорвалась ликованием. Княгиня еле заметно улыбнулась И, кивнув ему, удалилась. А Цидарис смотрел, как несут его вещи Обратно в Корво Бьянко. И думал, глядя на её удаляющуюся спину: «Профессионал… Да. Но какой ценой, господин Геральт из Ривии, Вашему брату-коллеге приходится разгребать последствия Вашей… не-профессиональной деятельности?» И, вздохнув, пошёл за своими мешками. Решение принято. Но в воздухе Туссента теперь витали не два призрака — а три: Призрак ушедшего Волка, призрак невысказанной любви княгини — И новый, только что родившийся: призрак долга ведьмака Медвежьей школы, Который остался не потому, что хотел, а потому, что его попросили. И в этом, как он понимал, крылась потенциальная опасность Куда более серьёзная, чем любая сколопендра в винограднике. И вот ещё месяц проплыл, как тяжёлая баржа по Понту. В кабинете княгини, меж счетов и карт виноградников, Лежало на столе приглашение — тяжёлое, в бархате, с позолотой, И печатью Максимилиана Барсоди, чей дом в Новиграде Был кладезем редкостей. «Аукцион… — шептала она, проводя пальцем По строке «особо будет почтён ваш визит». — Диковинки… Возможно, мозаики… или часы те самые, лунного цикла…» Но мысль не о вещах — о пути. Дорога длинна и небезопасна, А ехать одной — неприлично. Нужна свита. И… щит. И щит этот — Герольд. Но где он? В каком дальнем ущелье Гонит врагов Империи? Мысль о нём — не как о любовнике, А как о броне надёжной — была и спокойней, и горше немного. Она взяла перо, чернила, и вывела чётко, без лишних Нежностей, зная его вкус: «Лорд Герольд. Власти Новиграда Зовут на аукцион. Через неделю мой выезд. Дорога Требует сильного эскорта. Желаю видеть вас в нём. И при себе. Ваша Аннариетта.»И, подписав, отдала гонцу: «В лагерь. Ищите. Пусть ответ будет быстрым, как ветер.» А сама, отойдя к окну, смотрела, как в саду у фонтана Резвятся павлины — символ её безмятежности показной. И думала: «Неделя… Успеет ли? А если нет… Ехать с одной стражей? Или… отменить? Но отказ — это слабость.» И взгляд её упал невольно на холм, где белело Корво Бьянко.