Ведьмак и Княгиня

Песнь четвёртая: поездка в Новиград Глава 1: Просьба Седьмой день. Рассвет стелился, как сизый холодный шёлк. Карета её, без гербов, у крыльца Корво Бьянко вздёрнула толк. Он вышел, в потёртой коже, с вопросом во взгляде: «Контракт?» «Нет, — голос её звучал чётко, сломав привычный уклад. — Не контракт. Услуга. Личная. Мне нужен эскорт. В Новиград. Я еду сегодня. Одной. В моей карете. И мне нужен Не стражник, а… специалист по непредвиденным обстоятельствам. Вы — мне нужны. Он молчал. В его глазах — не отказ, А холодная калькуляция риска. «Ваша стража…» — «Моя стража — Прикажет мне не ехать, если узнает про угрозы в пути. А вы — просто сделаете так, чтобы угроз не возникло. Или… Устраните их. Я плачу. Втройне. И за молчание тоже.» Он взглянул на дом, на холм, на дорогу в туманной дали. «Почему я?»— спросил прямо. Она отвечала так же: «Потому что вы — не он. И потому что вы — ведьмак. И я доверяю профессионализму больше, чем… рыцарским клятвам. Вы согласны?» Он вздохнул. Кивнул. Одним движеньем. «Согласен. За вашу плату. И за ваше «не он». Соберусь. Через час. Но одно условие: в пути — Мой закон. Если я скажу «стоп» — мы останавливаемся. Если скажу «не туда» — мы сворачиваем. Вопросы?» «Ни одного, — она слабо улыбнулась. — Я в долгу. Через час.» И, развернувшись, пошла к карете, Чувствуя, как за спиной его взгляд, тяжёлый и неизбежный, Будто поставил печать на этом безумном решении. Глава 2: Дорога и Откровение Дорога трясла карету. За окном мелькали леса, Серые, как дым сожжённых надежд. Для тишины был повод — Фляга сангреско. Она отпивала понемногу, Сначала молча, потом — голос стал находить слова. «Скажите, Цидарис… вам не кажется, что долг — Это ловушка? Красивая клетка из титулов и грамот?» Он смотрел в окно, следя за обочиной: «Долг — это контракт.** Берёшь — выполняешь. Не берёшь — свободен. Никаких клеток.» Вино делало своё. Её смех прозвучал горько: «О, если б всё было так просто! А если… долг велит Забыть? Вычеркнуть? Стать другой? Ведьмакам велят забывать?» Он наконец посмотрел на неё, и в его взгляде Было не сочувствие, а анализ, как у хирурга. «Нет. Ведьмакам велят помнить. Каждый монстр, каждый знак, Каждый яд. Помнить — чтобы выжить. Забытье — это смерть. А чувства… они похожи на забытьё. Красивое, но смертельное. Поэтому мы… не чувствуем. Мы констатируем. «Была боль». «Была близость». «Была ошибка». И движемся дальше. Ваш долг, княгиня, — править. Наш — выживать. И тот, кто путает — Проигрывает.» Он говорил ровно, как читал бы учебник. *Она прикусила губу, в глазах — буря. «А если… Ошибка не была ошибкой? Если она была… единственной Правдой? И двинуться дальше — значит сломаться?» Цидарис долго смотрел на неё, и в его каменном лице Что-то дрогнуло — не чувство, а понимание чужой, *Неведомой ему муки.«Тогда, — сказал он тихо, — Вы должны решить: вы — кто? Правитель или человек? Потому что правда у каждого своя. И у человека И у правителя — они редко совпадают. Мой совет — выберите одну. И будьте верны ей до конца. А пытаться служить двум правдам — верная гибель. Как если бы я стал жалеть гуля, а потом удивляться, Почему он выел мне печень.» Он отвернулся, закончив разговор. А она смотрела в темноту, И слова его, жёсткие и чеканные, звенели в ней страшным, Невыносимым эхом правды. Он не дал утешения. Он дал диагноз. И в этом была своя чудовищная милость. А в это время в Туссенте, на седьмой день, в багровых Отблесках заката, ворвался в дворцовый покой Не герой — а ураган на конях. Герольд. Покрытый пылью И солью чужой крови на доспехах. Он мчался Без сна, смяв пол-войска, чтобы успеть к её выезду. «ГДЕ ОНА?» — его рёв заставил содрогнуться мрамор. Фрейлины, бледные, лепетали: «У-уехала… с утра… *В Новиград…на аукцион…» — «С КЕМ? Со стражей? Говорите!» И тут старый дворецкий, опустив глаза, прошипел: «С… ним. С тем ведьмаком. Из Корво Бьянко. В личной карете. Без гербов. Приказала не говорить… но вы, лорд…» Тишина. Та, что предшествует взрыву. «С… ВЕДЬМАКОМ? — Голос Герольда стал тише, но страшнее вдесятеро. — Один? Без охраны? Вы отдали её на попечение мутанту? Чья порода не знает ни чести, ни долга, кроме платы за кровь?!» Он не вспоминал имён. Он ненавидел явление. Весь род. Его ярость копилась с первого дня, как тот появился в поместье: Чужой. Неподконтрольный. Не от мира людей. И теперь — Он один с ней в тесной карете на многочасовом пути. Он развернулся. Его шаги грохотали, как молот по гробовой плите. «МОЕГО КОНЯ! — рявкнул он гвардейцам. — СВЕЖЕГО! И вашу десятку лучших! НЕМЕДЛЕННО! Вы знаете дорогу на Новиград? Есть путь короче? — Есть, лорд, но он… опасен, через ущелья… — ВЕДИТЕ! — перебил он. — Я появлюсь там раньше, Чем этот… наёмник поймёт, какую ошибку совершил, Прикоснувшись к тому, что под защитой моей клятвы!» И через полчаса новый отряд, ведомый безумием В глазах своего командира, нёсся по горной тропе, Сокращая путь, рискуя сорваться в пропасть. Герольд не думал об опасности. Он думал о карете. О её смехе за вином. О её вопросах… кому-то другому. О том, что она предпочла защиту чудовища его защите. Это било по его солдатской чести, по его мужской гордости, По самой сути того, кем он был — щитом империи и её щитом. Его путь был не к любви. Его путь был — на битву. Не с призраком из песен — с живым воплощением угрозы, С существом, которое он презирал всей душой легионера. Он опоздает. Но он явится. И это явление будет Похоже не на возвращение — на приговор. И судить он будет не прошлое, а настоящее. И не другого — Того, кто посмел встать между ним и его долгом, *Который он для себя определил как:«Быть её единственной сталью». Глава 3: аукцион в доме Барсоди Зал сиял, как ларец дракона: хрусталь, парча, позолота. Здесь аристократов дыхание было гуще дыма от крепких сигар. Вошла она – и волной покатился учтивый, но живой шепоток: «Герцогиня Туссента… Какая честь… А это кто? Боже, ведьмак!» Её окружали, ей улыбались, ловили её благосклонный кивок. Но спиной она чувствовала их взгляды, что Цидариса, будто проказой, Метили в немом отвращенье. Он был как скала посреди ручья – Незыблем, и чужд, и спокоен. Их мир был ему не указ. И вот из толпы, как фигура из прошлой, почти что забытой оперы, Возник Вимме Вивальди – банкир, деловит, в идеальном камзоле. «Ваша светлость! Какая удача! Вы приумножаете красоту вечера!» Но взгляд его, скользнув на ведьмака, вдруг застыл, зацепился на миг, Не с испугом – с узнаваньем острым, как удар по забытой струне. И Анна поймала тот миг. «Вы знакомы?» – спросила легко, *Сердцем уже падая в бездну.«Нет-нет, – Вимме поправил воротник. – Просто… ваша охрана… напомнила одного клиента. Делового. Давно. Позвольте составить вам компанию? Тут есть на что взглянуть – Помимо торгов.»Он говорил ровно, но где-то под слоем *Лакейской учтивости зрелочто-то. И Анна кивнула: «С удовольствием.» Аукцион пошёл своим чередом. Мантия, карта, часы с лунным циклом… Цидарис, отойдя в полутьму у колонны, вёл счёт не кронам – Лицам. Читал в них алчность, скуку, нервозность, обман. Его работа – чуять фальшь. А здесь пахло ею, как духами. В перерыве, пока гости хлынули к фуршетным столам, *Анна взяла Вима под локоть:«Мне показалось… или вы всё ж Кого-то узнали? Ведьмака… из школы Волка?»Ведя его В альков, где стоял бюст слепого философа. *Вим вздохнул, снял пенсне, протёр. «Острый взгляд, ваша светлость. Да. Года полтора назад. Здесь был один… Геральт из Ривии. Он искал кое-что. Мы… участвовали в одном аукционе. Он тогда купил странную вещь – ящик, вроде бы пустой… А после… был скандал. С самим Барсоди. Горячие слова. Про «господина Зеркала», про обман. Ведьмака выставили вон. Я больше его не видел. Дело было тёмное, и Барсоди Приказал забыть. Я и забыл. Пока не увидел вашего стража. Он… другой. Но осанка… эта манера смотреть сквозь…» Анна слушала, не дыша. Каждая деталь – как камень в грудь. «Зеркало… Скандал… Выставлен вон…»– её мир сузился До этих слов. Значит, он был здесь. Унижен. Искал что-то важное. И она ничего не знала. Она правила в своём розовом царстве… И в этот момент, беззвучно, как тень от проплывшей тучи, К ним в альков шагнул Цидарис. Он слышал последние фразы. Его взгляд, жёлтый и плоский, перешёл с банкира на Анну, С Анны – на бюст слепца, что не видел ни драм, ни страстей. «Всё в порядке, ваша светлость? – голос его был нейтрален, как вода. Торги скоро продолжат. Лот номер семь… вам может быть интересен. Карта. С пометками. На языке, который я могу прочесть. Там отмечены… места обитания редких мутантов. Близко к Туссенту. Он дал ей уйти от прошлого. Дал новый вектор. Профессионал. Но в его фразе «могу прочесть» она услышала не только предложение – А напоминание: её нынешний ведьмак здесь, сейчас. И он видит Не только монстров на карте, но и монстра в её тоске. А где-то за стенами дома, вгрызаясь в ночь копытами, Мчался другой – тот, для кого всё это было бы Не историей, а личным оскорблением. И его час Приближался с каждым ударом сердца Анны, Что билось теперь в ритме двух имён: Геральта – и Цидариса. ——— Новиград. Вольный город. Воздух — густая похлёбка из криков, запахов и пыли. И в этот же день, под один и тот же дымчатый свод, Вошли, незнаемо друг для друга, два разных теченья — Два разных закона тяжести, два разных вида ярости. Геральт брел по рынку, в плаще, что был сер, как пепел былых костров. Внутри — тишина и пустота после бури, холодный штиль. Путь его привёл к знакомым стенам — дому Барсоди. Он взглянул, И мраморный фасад, как раскрытая книга, выдал абзац позора: Вспышка. Зал. Пустой ящик. Глаза Барсоди, полные ледяного презренья. «Вон!» — и этот «вон» до сих пор звенел где-то в глубине черепа, Как заноза. Он шёл, не видя толпы, утонув в той давней горечи, И потому не заметил, как навстречу, расталкивая людскую реку, Нёсся Герольд. Не шёл — нёсся. Весь — сжатая пружина, Стальной клинок воли. Его мир сузился до одной точки — Тяжёлых дверей дома Барсоди. Всё остальное: толпа, крики, город — Было досадным шумом, помехой на пути к цели. Он бурчал, Проклиная узкие улочки, время, этих праздных болванов, Что не знают, что такое настоящая спешка, настоящий долг. Их плечи столкнулись не случайно — они столкнулись как два Неотвратимых закона: закон Дороги (уступи) и закон Цели (расчисти путь). Удар был жёстким, кость о кость, доспех о скрытую под плащом лату. Геральт, чьё тело всегда настороже, среагировал раньше мысли — Мутация взвела мышцы, рука метнулась к эфесу серебряного Арондита, А взгляд, жёлтый и острый, как бритва, вонзился в лицо обидчика, Выискивая угрозу, признак атаки, знак монстра… И увидел не монстра — человека. Лицо, искажённое не злобой, А какой-то ослепляющей, всепоглощающей яростью цели. «С дороги! — вырвалось у того, даже не глядя, сквозь стиснутые зубы. — Не видишь — я спешу!» И, даже не извинившись, рванул дальше, Как таран, вперёд. И в этот миг периферийное зренье Геральта, Выдрессированное веками охоты, уловило движение. Чуть левее. Отряд. Десять фигур. Чёрные латы, отточенный шаг, знамёна-штандарты. Нильфгаард. Здесь. Сейчас. И этот спешащий — их командир. Вся ярость от толчка, всё оскорбление — испарились. Остался холодный, чистый, ведьмачий расчёт. Не моя война. Не сегодня. Не здесь. Он сжался в плаще, сделав шаг в сторону, к стене, Став тенью, глыбой, частью пейзажа — чем угодно, лишь бы не целью. Он уступил дорогу чёрному потоку солдат, глядя в камень мостовой, Без гордости, без стыда. С одним знаньем: павший герой — мёртвый герой. А мёртвые не выполняют контракты. А Герольд, пройдя шагов десять, обернулся на миг — Не из вежливости, а по солдатской привычке оценить тыл. Взгляд его скользнул по серому плащу, сгорбленным плечам, По седой бороде, торчавшей из капюшона… «Бродяга. Нищий. Ноль. — Мысль мелькнула и умерла, не родившись. Ещё одно препятствие, устранённое силой напора. Он отряхнул рукав, будто стряхивая саму память о столкновении, И, не замедля шага, двинулся к тяжёлым, резным дверям, За которыми ждали его аукцион, княгиня… и тот, Кто теперь был для него воплощением всего чуждого, всей угрозы — Другой ведьмак. А Геральт, когда отряд прошёл, выпрямился. Не оглядываясь на дом Барсоди, он ступил в гущу толпы, Нащупывая свою, единственную, старую колею. Он не знал, что только что разминулся с грозой, Что зрела для женщины, чей запах роз и грусти Иногда проступал в памяти между сном и явью, Между болью и пустотой. Он шёл своей дорогой. Один. А война, и любовь, и великие аукционы чужих судеб — Всё это осталось сзади. В другом измерении. Только ветер с залива нёс запах селёдки, дыма, И той самой вольницы, что ценится втрое дороже Любого лота в доме с бархатом, золотом и каменным сердцем. И этот ветер был ему родней всех королей и всех княгинь на свете. И вот, ворвавшись в зал, где шла вторая часть торгов, Он всех ошеломил своим видом — пыль, сталь, горящий взор. Лот номер семь на стол легёл — карта проклятых земель, Но все ахнули, увидев вдруг живую бурю в дверях. Герольд, не видя ничего, кроме её и ведьмака, Кричал уже не на неё — на стражу, на весь этот зал: «Я — лорд Империи! Где та, что вы повезли под защитой Мутанта?! Где объясненья?! Где ваш позорный расчёт?!» *Вим, бледнея, прошептал: «Ваша светлость, это… кто?» Анна, сжав веер, изрекла сквозь зубы, как приговор: «Так… один ненормальный. Не обращайте вниманья.» Но «ненормальный» шёл через зал, сметая столы взглядом, К триумвирату её, Вимме и Цидариса. И голос его *Был как скрежет по стеклу:«Как же так, ведьмак? Куда Ты смотрел? Ты знал — она мне дорога! Лишь я её смею Под опеку взять! Лишь я!»Он тыкал пальцем в грудь Ему. Цидарис молчал. Лишь чуть сузил глаза, Как зверь, что вычисляет прыжок, не тратя сил на рык. «Герольд, опомнись! — в голосе Анны — лёд и сталь княжья. — Ты позоришь себя и меня! Уйди!»Но он был глух. От гнева, от униженья, что её выбрала не его — Он выхватил меч. Не для удара — для угрозы, для веса, Чтоб этот молчун задрожал! Но молчун не дрогнул. Рука его — вспышка — И серебряный клинок уже в воздухе, отражая Сотни испуганных лиц в зале. Паника. Крик. Бегство. Вим — в угол, как мышь. Анна, бледная, Отступила к окну со служанкой, в последний оплот. И Герольд, видя меч в руках у твари, на которую Он смотрел сверху вниз, — шагнул. Один. Второй. И тогда ведьмак, не сдвинувшись с места, левую руку Резко выбросил вперёд, сложив пальцы в знакомый клин. Знак Аард. Не взрыв огня — взрыв силы, невидимой, тупой, плотной, Что ударила в грудь Герольда, как таран гигантской руки. Его отшвырнуло. Он полетел назад, сбивая хрупкий стол С фарфором, картой, крутясь в воздухе, и грохнулся в стену, Разбив вдребезги витрину с офирскими вазами. Звон. Треск. И тишина. В пыли и осколках лежал он, Весь в синяках, в содранной коже, с выбитым духом, И гнев его — тот самый, что кипел, как лава, — Выветрился. Сразу. Как будто тот знак вышиб из него Не только воздух из лёгких, но и всю ярость, весь пыл. Осталось лишь холодное, унизительное, ясное знание: Он проиграл. Не в бою. В попытке испугать. И это — стократ позорней. И в этот миг в зал вбежал сам Барсоди с охраной, Лицо его было не страхом искажено — бешенством, Холодным, расчётливым, собственническим. «Что за безобразие?! В МОЁМ АУКЦИОННОМ ДОМЕ?! — Его взор скользнул По осколкам фарфора, по карте в луже вина, По распростёртому телу в нильфгаардских доспехах. Вон! ВСЕХ ВОН!— ткнул он пальцем в Герольда, в Цидариса, В слуг. —Кроме вас, ваша светлость. — Взгляд на Анну стал Твёрдым, как гранит. —Вы останетесь. И объясните, Почему я должен выставлять счёт за разрушения Императору — или вам. И кому именно. Сейчас же. А за окном, в переулке, мимо которого шёл человек В плаще с капюшоном, уже неслись первые слухи О скандале в доме Барсоди, где дрались из-за княгини Нильфгаардец и ведьмак. Но тот человек шёл своей Дорогой. Не сворачивая. Не оглядываясь. Он давно перестал удивляться тому, Что творят люди в пылу своих маленьких, Невероятно шумных и важных для них страстей. И Анна, выпрямившись во весь свой высокий,и властный рост, Бросила фразу, от которой Барсоди на миг забыл про гнев: «Я всё оплачу. Каждый осколок. Каждый стыд. Втройне. Пришлите счёт в мой дворец. И забудьте этот вечер как кошмар.» Они вышли на улицу, где ночь была прохладна и ясна, И Барсоди, провожая их взглядом, бурчал уже не о скандале, А о выгодной клиентке. И тут его взгляд упал на Герольда, Который, отряхивая с лат осколки позора, шагнул вперёд. «Нет. Счёт — мне. — Голос его был хрипл, но твёрд. — Это я Ворвался. Я спровоцировал. Я — причина. Её светлость - ни при чём. А ведьмак… — он бросил взгляд на Цидариса, — *** Он лишь делал то, за что ему платят: нейтрализовал угрозу. Претензий к нему быть не может.» Он сказал это. Не как рыцарь из баллад — как солдат, Признающий тактическое поражение. Барсоди, оценив *Сей неожиданный поворот,лишь кивнул: «Как пожелаете, лорд.» Анна смотрела на Герольда с новым, сложным чувством — Не благодарности, но… уважения к этой горькой правоте. И тут раздался спокойный, чуть хрипловатый голос. Цидарис, вложив меч в ножны, обвёл их всех бесстрастным взглядом: «Мой контракт на охрану завершён. Угроза нейтрализована. Правда, угроза оказалась… несколько специфической. Но работа есть работа. Счёт за услуги вышлю завтра. Всего доброго.» И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл прочь, Смешавшись с толпой зевак, что ещё не разошлась. Его уход был таким же чистым и неэмоциональным, Как его удар. Он просто перестал быть частью этой истории. Анна молча смотрела ему вслед. В её голове *Звучали его слова:«Угроза оказалась специфической». Да. Влюблённость. Ревность. Нетерпение. Всё то, что Не убить серебром и не развеять знаком Аард. Она повернулась к Герольду. Он стоял, не поднимая глаз, Весь в пыли и ссадинах, побеждённый не ведьмаком — Собственной вспышкой, которую теперь пытался искупить. Между ними повисла тяжёлая, новая тишина. «Садись в мою карету, — тихо сказала она. — Твои солдаты Пусть следуют сзади. Нам нужно вернуться в Туссент. И нам нужно поговорить. Без криков. Без мечей.» А где-то на выезде из Новиграда, на пустынной дороге, Цидарис уже шагал к постоялому двору, где ждала его лошадь. Он думал не о княгине, не о лорде, не о Барсоди. Он думал о карте, лоте номер семь, что лежала теперь В осколках и вине на полу особняка. Там были отметки… очень интересные. Возможно, Ему стоит взять независимый контракт на их проверку. Профессионал всегда ищет новую работу. Особенно когда старая уже закончилась. И ветер качал ветви деревьев над дорогой, по которой Они все теперь ехали в разные стороны, увозя с собой Осколки одного вечера, который ничего не разрешил, Но всё расставил по новым, более жёстким местам. ——— Карета тряслась, выбивая дробь по камням мостовой, И тишина в ней зрела, как нарыв, густой и чёрно-кровяной. Он снял шлем, пытался начать: «Я… не знаю, что вошло…» Но тут её терпенье лопнуло. Весь год, весь боль, весь груз Вырвался наружу, не криком – ледяным и острым, как стекло, *Взглядом,что пронзил его насквозь. «Молчи. Ты всё сказал. Сказал своим приходом, криком, этим жалким клинком в зале! Ты думал, я вещь? Трофей, что можно отбить в пылу драки? Я – не земля Нильфгаарда, чтобы ты её завоёвывал! Я – княгиня. И мой выбор – мой. Выбрать ведьмака для охраны – Было моим решением. А твоё – было ворваться, как варвар, И требовать отчёта, будто я – твоя рядовная солдатка! Где был твой долг? Где честь? Они разбились вместе с вазой У Барсоди! Ты опозорил не меня – себя. И званье лорда. Она замолчала, грудь вздымаясь часто, а в глазах – Не слёзы, а сухая, страшная гроза. Он сидел, Сжавшись, будто каждый удар её слов был плетью по щеке. Не ярость в нём кипела – стыд. Глухой, всепоглощающий, тяжелее лат. Он смотрел в пол кареты. Минута длилась вечностью. Потом голос его, разбитый, без оправданий, тихо встал с колен: «Ты… права. Всё. Я… впал в безумие. Я забыл, кто ты. Я забыл всё, кроме своей… дурной ревности. Мне нет прощенья. Я не прошу его. Но… я прошу позволенья сказать – мне стыдно. Перед тобой. Перед Барсоди. Перед… тем ведьмаком. Я был слеп. И подлым. Ты – не вещь. Ты – правитель. А я повёл себя Как последний наёмник, что потерял свою ставку. Я… извиняюсь. Он сказал это. И слова повисли в воздухе, простые и страшные. Она откинулась на спинку, закрыв глаза. Гнев отступил, Оставив лишь усталость, глухую и бесконечную. Когда она заговорила снова, в голосе не было ни тепла, ни гнева – Была холодная, снисходительная ясность правителя, что судит, Но даёт шанс, потому что иначе – теряет полезный инструмент. «Стыд – хорошее начало. Оно лучше, чем ярость. Ты просишь не прощенья, а позволенья извиниться. Это… мудро. Но извинения не стирают сломанный фарфор. И не возвращают Потерянное доверие. Ты хотел быть моим щитом? Щит не ломает дверь в дом хозяина. Щит стоит снаружи. И молчит. Выучи это. Или твоя дорога свернёт отсюда Навсегда. Я дам тебе время. Но не на пустые слова. На дела. Теперь молчи. До самого Туссента. Мне нужно думать.» И она отвернулась к окну, к проплывавшей мимо ночи, Давая понять – разговор окончен. Пока. Он сидел, погружённый в своё жгучее молчание, А карета везла их дальше – к утру, к розам, к трону И к неизвестности, что теперь висела между ними, Тяжелее любого приговора. ——— И вот когда зажгли свечи, и последний чиновник удалился, Она не позвала Вивиенну. Не фрейлин. Не слуг. Она послала за Анджеем. Плотником. Седым, с руками, Что знали вес дуба и изгиб лозы, и весь Туссент — как свой верстак. Он вошёл, не робея, в кабинет, в запахе свежей стружки и честного пота. «Ваша светлость. Вы звали. Дверь опять скрипит? Или полки нужны?» «Нет, Анджей. Не дверь. Вопрос. — Она смотрела прямо на него, Зная — этот не солжёт. Он строил дома. А дома — не врут. — Поместье Корво Бьянко. Тот… жилец. Ведьмак. Он там? Занят ли делом? Жалуются ль люди? Или… всё тихо?» Анджей вытер ладонь о фартук, взгляд его, мудрый и цепкий, Уловил не просто интерес — потребность в правде простой, как гвоздь. «Жилец там. Да. Вчера к Филиппу-колеснику заходил — Насадку для кирки особую заказал. Для камня, говорит. Сегодня с утра ушёл на болота за Боклером. Канючили Мужики, что тварь какая-то птиц душит. Вернётся — разберётся. Жалуются? Нет. Скорее — дивятся. Работает чисто. Не пьёт в таверне, Не хвастает. Плату берёт, но с убогих — полцены, а то и советом. Дом… не портит. Даже розы те, что у крыльца, поправил, подвязал. Странный он. Тихий. Но… мастер. По-своему.» Он смолк, давая словам осесть. А она слушала, и в этом сухом отчёте Не было ни страха, ни восторга — лишь констатация факта, Точная, как пропил в доске. И это успокаивало сильнее всех уверений. «Мастер… — повторила она за ним. — Да. Это… хорошее слово. Спасибо, Анджей. Можешь идти. И… дверь в южной галерее — Действительно, скрипит. Посмотри, когда будет время.» «Обязательно, светлость. — Он кивнул. — Она просто на петлях Осела. Поправлю. Всему своя причина. И своё решение.» И, поклонившись по-рабочему, вышел, оставив в воздухе лёгкий Запах дерева и нормальности. А она осталась одна. Слова плотника звенели в тишине: «Мастер… Работает чисто… Всему своя причина… Своё решение.» Он говорил о ведьмаке. Но она ловила себя на мысли, Что эти слова — как инструмент. Ими можно проверить Любое дело. Любого человека. И свою собственную жизнь. И глядя в темноту, где уже горели ровные, предсказуемые огни сада, Она впервые за день почувствовала не тягость, а опору. Незыблемую, простую, как столетний дуб. Мир стоял. В нём скрипели двери, на болотах водились твари, Мастера делали своё дело. И это был порядок. Иной, чем у неё в бумагах. Но порядок. И пока он был — можно было дышать. И думать. И даже… Простить скрип одной двери. Или одной вспышки гнева. Но только — одной. Потому что у всего есть причина. И своё, очень конкретное решение.