Ведьмак и Княгиня

Глава 1: Геральт Время не лечит. Оно лишь сыплет пыль на раны, Пыль дальних трактов,пепел одиноких костров, Пока острая сталь тоски,что режет по живому, Не затупится,став просто тяжестью у сердца. Забвение в движении — его единственная правда. Так и жил. Скитался. Туссент остался позади — Как яркий сон на утренней заре,который Не вспомнить ясно,лишь почувствовать Ту смутную истомы сладкую щемящую усладу. Он бежал в работу,как в холодную купель, Где усталость ломит кости,но хоть на миг Моет душу от налипшей шелухи былых «почти» и «может быть». Темерия, Редания — его суровые епитимии. Виверна(ржавый шип в гортани — и свободен путь для серебра). Кладбищенская баба(запах тлена, хруст сплетённых костяных узлов — и чистый огонь). Призрак у дороги(тихий плач в тумане, обручальное кольцо в сырой земле — и покой). А ещё— мужик, чьи уста рождали жуков вместо слов. Нашёл Геральт узел-наговор,сжёг, взял курицу в уплату. Сидел у огня,жевал. Думал: есть проклятия тоньше, Пронзительней.И нет от них зелий, кроме молчания и пути. В Каэр Морхен наведывался редко. Там, среди гранита и вьюги, Мысли о южных долинах казались кощунством.Лишь иногда Вой ветра в бойницах напоминал другой вой— тишины после несказанного. Он глушил этовином из осколков разговоров и молчанием, что крепче стали. А в Новиграде, на площади, где торгуют всем — от гнили до грёз, — Случилось.Взгляд, скользя по ржавым доспехам и кривым зеркалам, Наткнулся. Зацепился. Обжёгся. Посредственный холст.Посредственный художник. Но улыбка… Та самая.Та, что знает цену и шутке, и власти. Удар под дых.Сердце — тяжёлый колокол — качнулось разок, густо, с перезвоном в висках. Он резко отвернулся,вжимая в ладонь сухие лютики, Будто мог расплющить саму память.А через два дня, Свежуя утопленника в болотной хмари,уже не помнил деталей. Лишьосадок — как от глотка плохого вина: терпко, горько, и не понять, чего же ждал. Вспышка.И снова ровная, серая гладь забытья. Сны? Они приходили нечасто. Не страстные, не ясные. Смутные образы в дымке: женщина за столом, женщина в саду… Не любовница.Даже не знакомая. Символ. Икона в нише запертой двери. Проснешься— и на душе тихо, как в запертой ризнице после службы. Потом накатывало иное — скука. Тоска пустого круга. Оттого,наверно, и рванул на Скеллиге. К Йеннифэр. Глупая надежда:будто суровость скал и солёный ветер Смоют патину лет,и всё станет ясно, как встарь. Не смыли. Встретили холодом прибрежной гальки. Чародейка была поглощена друидами,рунами, дворцовыми играми. В её взгляде— не гнев, не боль. Спокойное, почти учёное безразличие. А в корчме бард затянул балладу.О «Ведьмаке и Княгине». Имён— нет. Но её взгляд — острый, аналитический луч — скользнул по нему. Молчание.И в нём выросла стена из чистого льда. Выше гор. Навек. Он уплыл,поняв: последний мост рухнул. И был он лишь миражом в мареве. А мир, меж тем, качался на волнах иного горя. Слухи ползли:Император Эмгыр, Дракон с Юга, занемог. Не рана в бою.Тихая, упрямая лихорадка, что точит тело, Делает дни — мутными, а ночи — потными от тяжких снов. Болезнь-метроном.Отбивающий такт угасающих амбиций. И в этойлихорадочной дрожи трона потонула И его былая одержимость.Белый Волк, недавний призрак-цель, Растворился, как соль в мутной воде куда важных дел. Империя,захлебнувшись размером, кашляла восстаниями на окраинах. Партизанский огонь жег подошвы легионов. Приказ «найти ведьмака» затерялся меж строк в донесениях О налогах, голоде и мятеже в Метцине. Охота на одиночку стала непозволительной роскошью для больного льва. Империя воевала,лихорадила и тихо отпустила поводок. А Геральт шёл своей дорогой. День за днём. Туссент казался емувечным, неизменным сном в хрустальной шаре. Он не знал о бурях,что пронеслись над той долиной. Не знал,что его возможное возвращение для кого-то там Уже не память,а назойливый кошмар или последняя молитва. Он просто шёл.Думал, что так — навсегда. Под небом, что с каждым годом казалось всё ниже и тесней, Где даже тени прошлого блекли, не оставляя контура. Глава вторая: Туссент. Зеркальная гладь Год — не срок для земли. Это — дыхание. Вдох — и затянулись раны, Выдох— и взошли новые виноградники, гуще прежних. Туссент дышалполной, упругой грудью, и казалось, сама долина Выпрямила плечи,сбросив последний сор страха. По дорогам— пыль от чужих колёс: рыцари в поисках славы, Купцы— в поисках вина, любопытные — в поисках сказки, Что,мол, и вправду бывает «долго и счастливо». Армия, отлитая В дисциплину Герольда,сверкала, как новый гвоздь в старой, добротной стене. И пиры…Их было так много, что само время во дворце, казалось, текло Не песчинками, а каплями старого, выдержанного вина. И в сердце этой новой,прочной жизни — он. Лорд Герольд. Его воля стала фундаментом,его любовь к долине — законом. Он не правил— он выращивал своё королевство, день за днём. И оно отвечало ему покоем и изобилием. Утро. Оно начиналось не с солнца, а со звука. С глухого стука углей в очагах кухни,с лёгкого звона кувшина На подносе служанки,с мерного шага дозора по галерее. Дворец просыпался, как отлаженный механизм,где каждое колесико Знало свой поворот. В покоях княгини царил уже привычный, обжитый уют. Здесь теперьжили двое. На столе рядом с её вышивкой лежали Карты с пометками о рубежах,на спинке стула висел ременной доспех, А в воздухе смешивались запахи её духов и воска для лат. Герольдстоял у окна уже одетый, глядя на просыпающийся Боклер. Он не приходил сюда— он был здесь, как факт, как часть пейзажа её жизни. Затем его взгляд повернулся к ложу. Анна спала на спине — единственная поза, возможная сейчас. Одеяло,спадавшее мягкими складками, обрисовывало высокий, твёрдый овал Её живота.Рука лежала на этом овале ладонью вниз, Бессознательно охраняя,убаюкивая. Лицо в размытом свете зари Казалось умиротворённым.Она дорожила этим покоем, этой тяжестью, Этим мигом тишины перед днём.Всё остальное — туман. Она открыла глаза. Медленно. Тяжело. Взгляд нашёл его силуэт у окна, И губы,пересохшие за ночь, прошептали отработанные, но от этого не менее Искренние слова: —Ещё одно счастливое утро… которое начинается с тебя. Он подошёл, сел на край ложа. Его рука — большая, шершавая, исчерченная Старыми шрамами,— накрыла её руку. —И для меня, — сказал он голосом, в котором не было фальши, но была вся тяжесть его ожиданий. — Сегодня он спокоен? —Спокоен, — она улыбнулась, и улыбка была тёплой, усталой. — Копит силы, чтобы покорить мир. Или хотя бы восточные виноградники. Он ответил улыбкой, но в глазах уже горел деловой, расчётливый свет. —О которых и доклад сегодня. И о посольстве из Вердена. Кто поедет? Я, ты или вместе? Она вздохнула, и это был не просто вздох, а целое рассуждение о тяжести тела. —Поезжай сам. Ты с цифрами и картами разберёшься лучше. А я… я сегодня едва с трона встаю. Пусть думают, что княгиня бережёт силы для наследника. В её тоне былалёгкая, почти невесомая ирония, которой она научилась за этот год. Он кивнул,довольный. Это был правильный расклад. Он — дела. Она — символ. Он поцеловал её в лоб— сухо, почтительно — и вышел. Его шаги за дверью звучали не просто твёрдо. Они звучали как единственно возможная правда этого дворца. --- Цидарис обитал в комнате под самой крышей, в бывших покоях алхимика. Комната была заставлена склянками,полками с потрёпанными фолиантами И пахлапылью, высохшими травами и одиночеством. Его сделали«дворцовым стражем» за заслуги. Но он знал, что на самом деле Егоприковали золотой цепью благодарности к этому месту. Быть вечным напоминанием о победе— участь почти столь же тяжкая, Сколь и участь быть козлом отпущения.Он скучал по дороге. По ясности цели:монстр — контракт — серебро. Здесь цели были размыты, Как очертания гор в туман.И его ведьмачье нутро, Вышколенное веками инстинктов,тихо, но неумолимо щемило. Не страх.Не видение. Смутное, как покалывание в конечности, Ощущение смещения.Будто где-то далеко, за горизонтом, Треснула та чаша равновесия, из которой пил этот хрупкий мир. Он отмахивался от этого чувства,как от назойливой мошки. Но оно возвращалось.Каждую ночь. В полной тишине. --- Позже, в тронном зале, Анна принимала доклады. Она сидела, слегка откинувшись, И её руканепрестанно, маленькими кругами, гладила шёлк платья на животе. Она кивала,задавала вопросы, и её голос был спокоен, как вода в глубоком колодце. Она жила в этом моменте — в тяжести, в долге, в тихой радости ожидания — И не искала в нём трещин.Всё было прочно. Надёжно. Настояще. Когда солнце сместилось, она велела позвать Цидариса в сад. Он явился без доспехов,в простом тёмном дублете, и был похож Не на стражника,а на учёного-затворника, выведенного на свет против воли. Они шли молча, пока она не спросила: —Ну как, нашёл ли ты себя в роли придворного философа, мессир Цидарис? —Философу не нужен арбалет за спиной, ваша светлость, — сухо парировал он. —А стражнику — не нужны трактаты по этике. Живётся… как в слишком чистой клетке. Всё видно,всё слышно, и от этого… звеняще пусто. И… тревожно. Она взглянула на него с лёгким, добрым недоумением. —Тревожно? В самый мирный год за последнюю эпоху? Кажется, ты отвык от покоя, ведьмак. —Возможно, — он замедлил шаг, глядя не на розы, а куда-то сквозь них. — Но покой бывает разным. Есть покой глубокой воды. А есть — затишье перед сходом лавины. И разницу не всегда видно. Её… чувствуешь в воздухе. У вас нет такого ощущения? Анна остановилась, положила руку на каменную вазу с цветами. На её лице было искреннее удивление, смешанное с материнской снисходительностью. —Нет. Искренне нет. Я чувствую солнце на коже, толчки будущего наследника и тяжёлую, добрую усталость. Я чувствую мир, Цидарис. Настоящий. Камень, виноград, покой. Может, тебе просто нужно отдохнуть от отдыха? — Она улыбнулась и двинулась дальше, оставляя его одного с его невысказанным, ни на чём не основанным предчувствием, которое в её светлом, уверенном настоящем не имело ни веса, ни места. Глава третья: Каэр Морхен Пыль Редании Геральт стряхнул у порога корчмы «У Сломанного Колеса». Внутри пахло дымом,квашеной капустой и тишиной. Он заказал ривийского,слишком сладкого для его горечи, И только поднёс кружку к губам,как тень легла на стол. Тень с прямым клинком у пояса— «Ласточкой». Капюшон сбросилаЦири. В её глазах стояла дорога, Но улыбка была прежней— острой, как её меч. —Сюрприз, — сказала она. —Лучший за этот долгий год, — ответил он, и это была правда. Они ехали вместе, и дорога под копытами стала мягче. Небо — шире. Они не касались старого пепла — Дикой Охоты, Туссента, Всех тех пепелищ, что остались позади. Говорили о том, Что видели сейчас: о странном следе у брода, о цене на сталь в Балтгейме, О том, как форель в горной реке серебрится на рассвете. Её смех звенел в морозном воздухе, и это был единственный звук, Которого ему не хватало всё это время. Каэр Морхен возник перед ними не сразу — сначала почувствовался, Как чувствуется приближение грозы по тяжести в воздухе. Потом показались зубцы стен, чёрные на фоне белого неба, Как старая, зажившая рана на теле гор. Эскель ждал у ворот, вмёрзший в неподвижность. —Зираэль. Белый Волк, — сказал он, и в его голосе, Вечно хриплом,пробилась трещина — что-то вроде тепла. Обнялись,похлопали по спинам. От Эскеля пахло Дымом,конской сбруей и снегом, что никогда не тает. —Ламберт гостя привёл, — бросил он, цедя слова. — Из Котов. Геральт лишь кивнул.Школа Кота. Плохая примета. В главном зале царил абсурд. Ламберт, в шляпе Весимира, Ораторствовал с бочки,а у стены, заливаясь смехом, Стоял незнакомый ведьмак— молодой, со взглядом быстрым и цепким. Цири фыркнула.Геральт хотел нахмуриться, но вдруг Его самого прорвало— смех вышел грубым и очищающим, Словно он выкашлял из лёгких всю пыль чужой земли. Ведьмак представился: Максимус де Йорик фон Льют. «Максимус». Его рукопожатие было сухим,а глаза — слишком внимательными. —Ламберт много о вас рассказывал, — сказал он, и улыбка Была правильной,но не дотягивала до глаз. —А о тебе — ни слова, — парировал Геральт, и воздух Между ними на мгновение стал чуть холоднее. Но пир был пиром. Кабанчик Эскеля, настоянный на можжевельнике, Дымился на столе. Настойка Ламберта жгла горло, но согревала душу. Цири сияла,как факел в этом каменном мешке. И Геральт Позволял себе расслабиться.Пока не заметил, что взгляд Максимуса Неотрывно следует за ней.Что его шутки — только для неё. Что он,будто хищник, мягко отсекает её от общего круга. Старая, спящая в глубине тревога пошевелилась, Зашелестела сухими листьями на дне сознания. Подарок — фиал с искрящимся зельем «Ласточка» — стал последней каплей. Цири взяла склянку,покрутила, и на её губах расцвела Улыбка,полная снисходительной насмешки. —Благодарю, мессир. Но я — дама.Плюс еще ведьмачка. А дам впечатляет не искусство алхимика,а твёрдость руки, держащей меч. Кажется,нынче с этим делом — большая проблема. Макс только улыбнулся в ответ.И в этой улыбке Было что-то опасное и заинтересованное. Они отошли к камину. Её смех, его тихие слова, Их тени,слившиеся в одну на грубой кладке… И в Геральте вдруг сорвалась с цепи вся накопленная усталость, Весь груз лет, весь немой ужас отца, чья дочь давно выросла. Он встал.Каблуки гулко ударили по каменным плитам. Подошёл.Его рука, тяжёлая и неумолимая, Швырнула Максимуса прочь,как тряпичную куклу. —Руки прочь, чертила! — его голос прорубил веселье, как топор. — Она моя дочь! Тишина упала, густая и липкая. Макс поднялся. Не спеша.Отряхнулся. И взгляд его стал плоским и холодным, Как лезвие бритвы. —Ведьмаки бесплодны, старик. Или память уже подводит? Она тебе не дочь.Она просто девчонка, которая… Цири встала между ними,её ладони упёрлись в грудь Геральту. —Хватит! Всё! Ясно! Ламберт рявкнул с другого конца стола,но слова тонули в гуле крови в висках. Геральт уже не слышал.Он слышал только эти слова: «не дочь». Он схватил Максимуса и выволок во двор,в чёрную, колючую пустоту ночи. — Урок фехтования. От Весимира, — прохрипел он, выдёргивая сталь. Он шатался.Мир плыл. —Ты пьян, — холодно констатировал Макс, даже не обнажая клинка. — И не в себе. Геральт атаковал.Его удары были широкими, тяжёлыми, неуклюжими. Макс парировал их почти небрежно,будто отмахивался от мухи. И тогда Геральт вскинул левую руку.Знак Аард вырвался из него Не сокрушительной волной,но точным, злым толчком. Макс отлетел,ударился спиной о стену колодца, сдавленно ахнул. Геральт стоял,тяжело дыша, чувствуя пьяную, мстительную радость. — ХВАТИТ! Голос Цири ударил его,как хлыст. Он обернулся. Увидел её лицо— не испуганное, а яростное. И кивнул. Повернулся,чтобы уйти. Но было поздно. За его спиной раздался шипящий выдох,а потом — Двойной удар Аарда, собранный в тугой, свирепый кулак. Он ударил Геральта в спину,выбив воздух из лёгких. Мир взлетел,перевернулся, и камни двора Встретили его с безжалостной жёсткостью. Тьма нахлынула быстро и беззвучно. Утро. Сознание вернулось вместе с болью. Она жила в висках,в спине, в каждой кости. Иней серебрил его плащ.Он лежал там же, во дворе. Поднялся.Мир качнулся. Вошёл в зал, опираясь на косяк. За столом сидели все. Ламберт, Эскель, Цири, Максимус. Никакого следа от вчерашнего пира.Никаких улыбок. На столе лежала развёрнутая карта долины, И рядом— странная вещь: обломок морского рога С грубой резьбой в виде ворона и волны. Они замолчали,когда он вошёл. Все взгляды — на нём. Геральт опустился на лавку.Голова гудела. —Я… что-то пропустил? Ламберт поднял на него глаза. В них не было ни привычной язвительности, Ни злобы.Только тяжёлая, каменная серьёзность. —У нас гости, Геральт. На подходе. Его палец ткнул в карту— в узкое ущелье у подножия их гор. —Драккары. Два. Под знаменем, которого не знаю. Но с островов — это точно. Скеллиге.Человек двести, не меньше. Максимус молча смотрел через стол.Его взгляд был чистым, пустым от эмоций. Он будто говорил:«Наши счёты — ничто. Теперь есть дело». Эскель поднялся. Его меч звякнул о ножны, звук был Коротким и деловым. —Собираемся, Геральт. Мы кое-куда прогуляемся. —На разведку, — пояснила Цири. Её лицо было бледным, Но голос— ровным и твёрдым, как клинок. В нём не осталось Ни девчонки,ни дочери. Только Зираэль. —Их много. Идут сюда не случайно. Цель — не грабёж и не бой. —А что тогда? — Геральт выдавил из себя, заставляя мозг работать. Ламберт встретился с ним взглядом.Ответил медленно, отчётливо, Вбивая каждое слово,как гвоздь: —Крепость Геральт. Им нужна наша крепость! Тишина повисла в зале, густая, как смола, тяжёлая, как предчувствие. Где-то далеко, за стенами, ветер с перевала донёс новый запах — Не снега и не хвои. Запах морской соли, смолёной пеньки И двухсот чужих, недобрых жизней. Край судьбы,о котором так долго шептали тени, Перестал быть метафорой.Он обрёл паруса и весла. И шёл прямо на них. ——— Тишина в зале была густой, как смола. Карта на столе Казалась живой,и ущелье на ней — открытой пастью. Все взгляды— на Геральте. Боль в висках отстукивала ритм, Но ясность,холодная и резкая, вернулась вместе с опасностью. Он поднял голову. — Значит, не пир, а работа. Эскель, — его голос был хриплым, но твёрдым. —Готовь зелья. Всё, что горит, травит и глушит. Цири — Клинки.Все. И свой, и мой, и Ламберта. Чтобы сверкали, как зубы дракона. Потом он повернулся к Максимусу. Ведьмак из Котов сидел неподвижно, Но в его позе читалась готовность сорваться с места. Геральт посмотрел на него долгим,тяжёлым взглядом, в котором Была вся вчерашняя ярость,припорошенная пеплом текущего момента. —Тебе, Максимус, — сказал Геральт с убийственной, почти комичной серьёзностью, — Особая задача.Сиди здесь. Не флиртуй. Держись от моей дочери На расстоянии вытянутого меча.А лучше — двух. Цири фыркнула,но не стала возражать. Максимус лишь слегка склонил голову, Уголок его рта дрогнул— не то усмешка, не то признание правил игры. --- Дорога в ущелье вилась змеёй меж скал, поросших цепким сосняком. Воздух,ещё недавно звонкий от смеха, теперь был острым и колючим. Они шли быстро и без слов— Геральт и Ламберт, две тени в сером свете предрассветья. Ламберт нёс мешок,из которого позвякивало железо, пахло смолой и горькой травой. —Тут, — хрипло говорил он, останавливаясь у старой, поваленной ветром сосны. Его пальцы,быстрые и точные, будто сами помнили каждую петлю, каждый узел. Он расставлял силки с шипами,обработанными соком бледнолиста. Маскировал их мхом и хвоей так,что даже ведьмачье зрение С первого взгляда не находило изъяна в картине леса. —Помнишь, старик Весимир говорил, — бормотал Ламберт, почти не обращаясь к Геральту, —Что лучшая победа — та, где враг сам наступает на свою погибель. Я тогда думал— брешет. А теперь… теперь я б ему целую бочку «Грозы» поставил. Геральт кивал,прикрывая тыл, его взгляд метался меж деревьев, Вылавливая малейшее движение,чуждый звук. Они оставили за собой цепь тихой,невидимой смерти: Замаскированные волчьи ямы с кольями,натянутые на тропинках волосяные петли, Сумки с порошком лютика,готовые разорваться от резкого движения. Работа Ламберта была искусством,мрачным и безжалостным. Запах дыма донёсся раньше, чем они увидели лагерь. Горький,едкий запах смолёных брёвен и жжёной солонины. Они залегли на скальном выступе,прикрытом кустами можжевельника. Внизу,в чаше ущелья, где река делала крутой поворот, кипела жизнь. Два огромных драккара,похожих на спящих морских чудовищ, Были вытащены на галечный берег.Вокруг — человек полтораста, не меньше. Скеллигцы.Их лица, обветренные морем и ветром, были исполнены Не дикой ярости,а сосредоточенной, деловой жестокости. Они точили топоры,плели кольчуги, проверяли тетивы луков. Ни криков,ни песен — только глухой гул работы, лязг железа да треск костров. Это была не банда,а войско. Маленькое, но отточенное. И тогда из-за поворота реки показался третий корабль. Меньше,легче, под парусом, расшитым знаком ворона. Он причалил,и на берег сошли двое, резко отличавшиеся от прочих. Первый— ярл. Широк в плечах, как дверной косяк, в доспехе из толстой кожи и блестящих стальных пластин.На шее — гривна из червлёного золота. Лицо перерезал шрам от виска до подбородка,но глаза горели не безумием, А холодным,расчётливым умом. Рядом с ним шагал друид.Не седобородый старец, а мужчина в расцвете сил, В плаще из грубой шерсти,с посохом из черного дерева, Увенчанным рогатым черепом.Его взгляд был тяжёл, как камень, И казалось,он видит не лагерь, а что-то за его пределами. Ярл взобрался на камень у воды. Гул стих. Все взоры обратились к нему. —Братья! — его голос, низкий и мощный, легко донёсся до ведьмаков. —Нас не приняли в родных фьордах! Назвали отщепенцами, сорвавшимися с цепи! Они отняли у нас право на добычу и славу.Но разве наше право — в их подачках? Нет! Он ударил себя в грудь кулаком,и звук был, как удар в барабан. —Наше право — в силе руки и остроте стали! Мы возьмём его сами! Здесь,на этих землях, мы окрепнем. Мы построим своё гнёздышко. А когда станем сильны,как медведь в конце осени, — мы вернёмся! Вернёмся и заберём то,что по праву наше! И пусть трепещут те, кто нас изгнал! Ропот одобрения прошел по рядам.Ярл выдержал паузу, его глаза обвели толпу. —Наша разведка доложила. В крепости на горе — ведьмаки. Трое, может, четверо. Старые,изгои, вымирающая порода. — В его голосе прозвучала ледяная насмешка. —Расправиться с ними, мои кровожадные волки, не составит для вас огромных проблем и потерь. Это не битва.Это… зачистка. Разминка перед большим пиром! Он обнажил свой топор,и лезвие сверкнуло в косом луче солнца. —Выдвигаемся через несколько часов. К вечеру их крепость будет нашей, А их головы украсят носы наших драккаров!За Скеллиге! За славу! Громовой рёв толпы вырвался в небо,вспугнув стаю ворон. Ярл сошёл с камня,друид что-то тихо сказал ему на ухо, и оба Устремили взгляды вверх,прямо на скрытый в скалах и тумане Каэр Морхен, Будто видели сквозь камень и расстояние тех,кто за ними наблюдал. Ламберт медленно выдохнул рядом с Геральтом. Его лицо было пепельно-серым. —Ну что, Белый Волк, — прошептал он, и в шёпоте не было ни язвы, ни страха, Только голая,неприкрытая реальность. — Слышал? «Зачистка». «Разминка». Нас уже списали со счетов. Геральт не ответил.Он смотрел вниз, на готовящееся к походу войско, На ярла и друида,на драккары, похожие на гробы. Его рука сама легла на рукоять серебряного меча. Боль в висках утихла,растворилась в ином, более древнем чувстве — Холодной,беззвёздной пустоте перед боем. Каэр Морхен был его домом. Единственным.И этих двести человек, жаждущих славы, Он собирался встретить так,как учил Весимир. Так,чтобы лес, расцвеченный ловушками Ламберта, стал для них последней сказкой. А крепость на горе— неприступной легендой. ——— Дорога назад была короче и молчаливей. Воздух, Ещё недавно прозрачный,теперь отяжелел от предчувствия. Стены крепости встретили их не молчанием,а гулом Приготовлений— звон точильного камня о сталь, Шипение котлов,резкий запах алхимической гари. Они вошли в зал,и все взгляды впились в них — вопросом, сталью. — Чуть больше двухсот, — голос Геральта рубил тишину, как топор. — Вооружены До последнего зуба.Драккаров — три. Ярл, друид. Готовятся к штурму. Наша надежда— что это всё их силы. Что с моря не подойдёт подмога. Ламберт швырнул на стол пустой мешок от ловушек,лицо его искривила Злая,безрадостная усмешка. —А ещё я оставил им гостинцев в лесу. Пусть прочувствуют, на чьей они земле. Цветочки.Ягодки. С колючками. Цири отложила в сторону сверкающий клинок. Эскель, Не отрываясь,помешивал варево в котле, от которого слезились глаза. «Гром»булькал густой синевой, «Ласточка» искрилась, как яд. В углу,у холодного камина, Максимус отрабатывал серии ударов, Его клинок рассекал воздух с тихим,свистящим звуком. Он сражался с тенью,и тень, казалось, отвечала ему. Ламберт,сжав губы, уже рылся в грудах потрёпанных фолиантов У стены,выискивая что-то в записях о старых осадах. Система,хаотичная и отточенная, приводила себя в боевую готовность. Геральт подошёл к Цири. Её шея была влажной от усилий, Прядь серебряных волос прилипла ко лбу.Он положил руку Ей на плечо,и она вздрогнула, но не отстранилась. —Дежа вю, — тихо сказал он, глядя на стены, на закопчённые своды. —Как тогда, против Охоты. В этих же стенах. Цири обернулась.В её глазах, зелёных и неуступчивых, Промелькнула тень,глубже и старше её лет. —И когда погиб Весимир, — добавила она, и голос её дрогнул Лишь на полтона,но Геральт услышал. Он услышал всё. Он потянул её к себе,обнял, чувствуя под ладонями Лёгкий панцирь кожаной куртки,хрупкость костей и стальную пружину воли. —Прости за вчера, — прошептал он ей в волосы. — За пир. За… всё. Она прижалась к его груди на мгновение,короткое, как взмах крыла, И ответила,голос приглушённый тканью: —Уже забыла. Теперь просто держись за мной, старик. --- Три с половиной часа. Время, растянувшееся, как смола. Потом с дальних опушек,из чащи, где Ламберт сеял свою жатву, Донёсся первый крик.Протяжный, обрывающийся, полный не столько боли, Сколько дикого удивления.Потом другой. И третий. Звуки долетали приглушёнными,будто сквозь вату, но их смысл был ясен. Ламберт,стоявший у бойницы, беззвучно пошевелил губами. —А вот и первые счастливчики, — резюмировал он, и в его голосе Была плоская,безрадостная ирония могильщика. Максимус отошёл от стены, его клинок бесшумно скользнул в ножны. Он обвёл взглядом зал— Геральта, Цири, Ламберта, Эскеля, застывшего с ретортой. —Прекрасно. Весёлая компания, — его губы тронула усмешка. — Но, если не секрет, У нас есть план?Или будем полагаться на вдохновение и их плохую координацию? —План, — отрезал Геральт, не отрывая взгляда от ворот. — Держаться вместе. Оборонять проходы.Двести человек — не армия для Каэр Морхена. Его стены помнили больше. —О, — Ламберт снова прислушался к лесу, откуда донёсся ещё один приглушённый вопль. — Уже меньше. И в этот момент воздух во дворе содрогнулся. Не от крика,не от удара. Он завился, как вода перед кипением, Запел тонкой,стеклянной струной на разрыве. Прямо на замшелых камнях заднего двора,где когда-то сушили травы, Распустилось синее пятно света.Оно вывернулось, выплюнув Фигуры.Одну. Пяток. Десяток. Пятьдесят человек, Ошеломлённых,но с оружием наизготовку. Портал. Друид. Скеллигцы, оглушённые переходом, мгновенно пришли в себя. Их глаза,дикие, жадные, окинули внутренний двор, облупившиеся стены, Пустые бойницы.На лицах читалась мысль: застали врасплох. Они не видели Максимуса,растворившегося в тени колоннады, Не видели Цири,затаившей дыхание на галерее над ними. Первый из них шагнул вперёд, тяжёлый топор на плече. —Осматриваем! — прохрипел он. — Ищем вход в главную… Его не закончил. С галереи, тихо, как сова, спикировала Цири. Её клинок блеснул один раз,и воин рухнул, хватая руками горло. В тот же миг из-за угла вывернулся Максимус.Его левая рука Метнула в толпу серебряную сферу.Бомба. Ослепительная вспышка,оглушительный хлопок — и пять человек Закачались,ослеплённые, с кровью, текущей из ушей. Дымовушка. Двор заполнился едким,удушающим туманом. В нём засверкали,как молнии в грозовой туче, клинки двух ведьмаков. Цири— стремительная, непредсказуемая, её стиль — танец смерти. Максимус— эффективный, экономный, каждый удар — короче, жёстче, смертельнее. Они не сражались вместе— они сражались рядом, убирая Метнувшихся в панике скеллигцев одного за другим. Красиво.Страшно. Безжалостно. У главных ворот было тихо. Слишком тихо. Геральт и Ламберт прильнули к стенам по бокам от распахнутого проёма. Снаружи доносился нарастающий гул— основные силы, продравшиеся Через лесные«гостинцы», вышли на открытое пространство. Их шаги,тяжёлые и неспешные, приближались. Первый отряд,осторожный, с поднятыми щитами, пересёк порог. Они смотрели вперёд,во двор, где бушевала невидимая за дымом схватка. Не глядя по бокам. Геральт и Ламберт встретились взглядом. Кивнули. Сейчас. Две левых руки взметнулись почти синхронно. Знаки. Не расплывчатые волны,а сконцентрированные, спрессованные в кулак Удары Аарда.Они ударили не в людей, а в щиты. Щиты с грохотом вырвались из рук,превратились в летящее железо, Сбивая с ног,ломая кости. Пять человек рухнули, будто подкошенные. И тогда из-за стен шагнули сами ведьмаки. Их мечи— серебро и сталь — запели одну и ту же песню. Геральт бил сокрушительно,мощно, расчищая пространство. Ламберт— язвительно, точно, находя щели в обороне, подсекая, отвлекая. Скеллигцы,ободрённые числом, пытались окружить, но двор Работал на защитников— узкие проходы, ступени, колонны. Геральт левой рукой швырнул в группу нападающих Игни— Не пламя,а сноп искр в лицо. Пока они отмахивались, ослеплённые, Он добил их,одного за другим, короткими, сильными ударами. Ламберт между тем,прижав к стене здоровяка с секирой, Ловко подставил подножку и всадил клинок в шею, Пока тот падал.Вокруг уже лежали тела. И тут из дыма и хаоса главного двора донёсся отчаянный крик: —Нас рассекретили! На заднем дворе ведьмаки! Их двое! И впереди! А следом,перекрывая гул битвы, прогремел знакомый, Медноголосый рёв ярла,доносящийся откуда-то со склона: —НИ ШАГУ НАЗАД! ДРУИД! СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ, Я ТЕРЯЮ ЛЮДЕЙ! Воздух снова задрожал. Но на этот раз не у портала. Над самой крепостью,в сером небе, начали клубиться тучи, Свинцовые и тяжёлые,несущие не дождь, а нечто иное. Друид отвечал.И его ответ был гневом самой горы. Воздух над крепостью сгустился, стал тяжким, как перед ударом грома. Друид стоял на склоне,его посох впивался в землю, а глаза, Потухшие и всевидящие,будто прочитали саму каменную плоть крепости, Сосчитали каждый вздох за её стенами. —Что ж, — его голос донёсся до ярла, холодный и размеренный, Будто он диктовал судьбу.— Каждому из защитников — по ярлу. И он взметнул руки. Магия, что хлынула из него, была не огненной и не ледяной. Она быладревней. Магией памяти камня, эха в ущелье, Того,как одна тень падает от пяти разных скал. И перед настоящим ярлом заплясали миражи. Сперва один,потом ещё, и ещё — пока их не стало пятеро. Каждый— точная копия: та же гривна, те же шрамы, тот же топор С зазубренным лезвием.И они не стояли бездушными куклами — Их глаза горели той же хищной решимостью. Но друид не остановился. Его посох чертил в воздухе руны, Словно он ткал полотно из тумана и лжи.Волна древней силы Покатилась по рядам ближайших воинов.И там, где был один, Возникали двое,трое… Вместо пятидесяти, ворвавшихся во двор, Их стало двести.Двести пятьдесят. Толпа, давка, железный лес, Хлынувший в главные ворота единым,бесчеловечным потоком. И самое страшное— когда клинок ведьмака находил свою цель, Воин не падал с хрипом,не истекал кровью. Он растворялся. Словно пелена,словно дым от костра, с хлопком разрываемого воздуха. Исчезал.Не оставляя ничего, кроме лёгкого запаха озона и горькой магии. Это сбивало ритм,путало чувства — будто рубил не плоть, а призраков. — Назад! — рявкнул Геральт, отбивая удар призрачного топора, Который рассыпался искрами у него на глазах.— Ко второму двору! К Эскелю! Они отступали,пятясь, прикрывая друг друга. Серебро и сталь Рисовали в воздухе смертельный узор,но призраки наступали, Их было слишком много.Задний двор, где уже бушевала своя схватка, Сдавила толпа клонов. Эскель, стоявший на крыльце старой кузницы, с хмурым видом Швырнул две склянки.Геральт и Ламберт поймали их на лету. «Гром».Холодное стекло било по ладоням. Они отломили горлышки зубами, Выпили залпом.Жидкость обожгла горло, а потом по жилам Побежал wildfire— холодный, ясный, безжалостный. Мир замедлился.Звуки отдалились. Каждый мускул наполнился сталью. И тогда они снова бросились в бой,но уже не отступая, а прорубая Себе путь обратно,навстречу Цири и Максимусу, Которые,спина к спине, выкашивали ряды призраков у колодца. — За Весимира! — крикнула Цири, её голос сорвался от ярости и боли. И это был пароль.Пять ведьмаков — Геральт, Ламберт, Эскель, Цири, Максимус — Сомкнулись в катящийся смерч.Не команда. Не отряд. Стая. Геральт и Ламберт били спереди,широко, сокрушая, создавая пространство. Эскель и Максимус— с флангов, точными, короткими ударами, добивая раненых. Цири— везде. Её меч был молнией, которую нельзя предугадать. Клоны исчезали пачками,с тихими хлопками, будто лопался пузырь. Но их всё прибывало. И тогда из хаоса вышли они. Пять ярлов. Каждый выбрал свою цель и двинулся навстречу,тяжёлой, неспешной поступью. Один— на Геральта. Другой — на Ламберта. Третий — на Эскеля. Четвёртый — на Цири. Пятый— на Максимуса. Их лица были одинаково бесстрастны. Тот,что сошёлся с Геральтом, склонил голову, будто изучая диковинку. —Я вас недооценил, ведьмаки, — сказал он, и голос был точной копией оригинала, Глухим и медным.— Но я попытаюсь вас убить. И он атаковал. Эти схватки длились недолго. Ярлы были сильны, жестоки, опытны. Но они быликлонами. В них не было той дикой, непредсказуемой ярои, Что ведёт настоящего воина на край гибели и за него. Удар Геральта,отточенный годами, проскользнул под топор, Нашёл щель между пластин и вошёл глубоко в грудь призрачного ярла. Тот вздрогнул,посмотрел на свою исчезающую грудь с удивлением, И рассыпался прахом.Почти в тот же миг пали остальные — от клинков Цири, От знаков Ламберта,от яда на лезвии Максимуса, от мёртвой хватки Эскеля. Исчезли,как и их воины. На склоне, у огромного валуна, стоял настоящий ярл. Из его раны на груди сочилась тёмная кровь,но он держался на ногах. Он обернулся к друиду,который стоял неподвижно, вложив всю силу в иллюзию. —На тебя… я рассчитывал… — прохрипел ярл, и в его глазах Горела не боль,а жгучее, невыносимое разочарование. Он шагнул,пошатнулся и рухнул ничком, не успев добавить проклятия. Гривна звякнула о камень. И тогда пять пар глаз устремились к друиду. Окружили его полукругом.Двор был усеян телами настоящих воинов И чист там,где исчезали клоны. Тишина навалилась внезапно, Прерываемая лишь тяжёлым дыханием ведьмаков. Геральт вытер клинок о плащ,его голос прозвучал глухо, но чётко: —Мы уважаем твоих братьев по дубу и камню. Твою магию. Брось посох.Это тебе не поможет. Друид медленно обвёл их взглядом.В его лице не было страха. Была усталость.И презрение, глубокое, как корни гор. —Не сегодня, мутанты, — сказал он тихо. И бросил посох. Но не в знак сдачи. Посох, коснувшись земли, взорвался Не пламенем,а вихрем острых, как бритва, осколков камня и льда. Ведьмаки отпрыгнули,прикрываясь знаками Квен. Осколки царапали знаки, Некоторые пробивали— тонкие порезы запекались на щеках, руках. Друид не стоял на месте.Он двигался, странно и плавно, Будто корни прорастали под его ногами,неся его. Из земли выстреливали плети спрута-шипохвата,хватая за лодыжки. Скалы под ногами ведьмаков начинали плавиться,превращаясь в топкую грязь. Он воевал не с ними,а с самой землёй под ними. Это было изматывающе,больно, но не смертельно. Он один. А их было пятеро. Знак Аарда от Геральта разметал шипохват. Игни Ламберта Выжгла грязь досуха.Цири, как тень, обошла с фланга. Максимус метнул бомбу с лютиком к ногам друида. Тот вскрикнул,отшатнулся — его связь с землёй на миг прервалась. И в этот миг Ламберт,пригнувшись, сделал низкую, подсекающую подсечку. Не по ногам— по самой тени друида, будто рубя корень. Друид пошатнулся,потерял равновесие. Этого мгновения хватило Максимусу.Его клинок, Короткий и безжалостный,вошёл друиду под ребро, Нашёл сердце и остановился. Друид замер.Выпустил последний, тихий вздох. Он посмотрел в серое небо,будто видел там далёкие фьорды, И рухнул.На этот раз — навсегда. Тело не исчезло. Тишина. Её нарушил только свист ветра в разбитых воротах. Эскель опустил меч,вытер со лба пот, смешанный с кровью. —Опасный был сукин сын. Ламберт,осматривая порез на предплечье, хмыкнул. —Ну вот. Опять убирать придётся. Хоть бы живьём одного оставили для работы. Геральт подошёл к Цири.Она стояла, опершись на меч, грудь тяжело вздымалась. Её лицо было испачкано дымом,в глазах стоял огонь недавней ярости, Но он видел ту же девочку,что когда-то училась здесь первым пасам. —Ты дралась как львица, — сказал он просто, положив руку ей на голову. Цири выпрямилась,усталая, победная улыбка тронула её губы. Она встретила его взгляд,и в нём не было тени вчерашней обиды. —Да, — ответила она, и голос её прозвучал твёрдо, как сталь её меча. —Львица из Цинтры. Ветер донёс с перевала запах дыма и моря. Битва была выиграна.Но край судьбы, казалось, Лишь отодвинулся чуть дальше,в туман, за которым Ждал следующий поворот,следующая буря. А Каэр Морхен,старый и молчаливый, вновь принимал своих детей, Омытых кровью и усталостью,готовясь к их короткому передыху Перед тем,как история потребует их снова. Вечер не нёс в себе ни песен, ни звонких тостов. Воздух,ещё недавно рваный от криков и магии, Теперь тяготел к земле,пахнул дымом, железом И тишиной,которая гуще всяких слов. В главном зале,при свете одного огарка, Собрались они— пятеро, выпившие войну до дна. Максимус, протирая платком лезвие, Бросил в тишину,не глядя ни на кого: —Я — к рассвету. Дорога зовёт. Ламберт, Есть шанс увидеть мир без этих серых стен. Хочешь составить компанию? Ламберт,перевязывающий рану на руке, хмыкнул. —Вы, коты, — безбашенная порода. Но с вами, признаю, не скучно. Договорились.Только если без сюрпризов. Максимус лишь кивнул,уголок рта дрогнул. Эскель, сидевший у камина, произнёс глухо, Будто слова вытачивал из камня: —А я остаюсь. Крепость нельзя оставлять одну. Она требует присутствия.Хотя бы одного. Геральт взглянул на него,и в этом взгляде Была вся братская,невысказанная благодарность. —И я остаюсь с тобой, — сказал Геральт, но голос его Был странно пустым,будто он уже не здесь. Цири,сидевшая на краю стола, провела рукой по лицу. —Я уеду завтра. Днём. Эти стены… Она не договорила,лишь повела плечом. —Они слишком много помнят. Слишком много. И,не прощаясь, поднялась, её шаги Затихли на каменных ступенях,ведущих наверх. --- Геральт дал время. Дал тени уйти вглубь коридоров. Потом поднялся сам.Комната Цири была на самом верхнем этаже, Где когда-то спали ученики.Дверь была приоткрыта. Он постучал костяшками пальцев,вошёл. Она сидела на подоконнике,глядя в чёрный провал ночи, Где звёзды были спрятаны за пеленой облаков. —Не спится? — спросил он, прислонившись к косяку. —Весимиру снится, — тихо ответила она. — И всем, кто пал здесь. Они оба помолчали.Потом Цири повернулась к нему, И в её глазах,отражавших тусклый свет свечи, Вспыхнуло что-то острое,давно забытое. —Ты помнишь, в последнюю нашу встречу, Ты рассказывал мне про Туссент.Про… Анну Генриетту. Геральт почувствовал,как что-то холодное сжалось внутри. Кивнул,не в силах выговорить слово. —Так вот, — Цири говорила быстро, чётко, как докладывают разведданные. —Новости с Севера. Мой… отец. Эмгыр. Он стягивает силы. Собирает резервы с тихих участков фронта.Не для Редании. План— Туссент. Быстрый удар, захват власти. Пока все празднуют мир. Один аккуратный укол— и сказке конец. Улыбка, что едва теплилась на лице Геральта после их разговора, Сползла,как маска, и разбилась о каменный пол. Он почувствовал привкус медной монеты на языке— вкус страха. Не за себя.За солнечные склоны, за запах вина и роз, За ту наивную,непоколебимую веру в «долго и счастливо». —Их надо предупредить, — вырвалось у него хрипло. —Но… я не могу. Я не могу туда вернуться. Смотреть ей в глаза после всего.После того прощания. Цири спрыгнула с подоконника, подошла близко. Её руки легли на его грудь,и в её взгляде не было снисхождения, Только та стальная убеждённость,что вела её сквозь миры. —Именно потому что небезразлична. И её край. Именно потому что это— правильно. Это стоит любой неловкости, Любого старого стыда.Поезжай, Геральт. Не ради прошлого.Ради того, что ещё можно спасти. Он смотрел на неё, на это лицо, в котором читались черты И Калантэ,и его собственные, и что-то неуловимо её собственное. И в нём дрогнула,а потом рухнула последняя преграда. Он кивнул.Один раз. Твёрдо. —Утром. Вместе. До развилки. Цири обняла его— коротко, крепко, по-солдатски. —До утра, папаш Геральт не пошёл в свою келью. Он спустился в зал, Где тлели угли в очаге.Сел перед ними, И пламя,такое же уставшее, рисовало на стенах Тени прошлого.Первая ночь в её покоях — сначала как стражник у двери, потом — как нечто большее. Тихий шепот в полумраке, тяжесть парчи на полу, и невозможность, висящая в воздухе между долгом и страстью. Письмо. То самое, что он написал на рассвете и оставил на камине в Корво Бьянко, уезжая навсегда. Он так и не узнал — прочла ли она его строки. Сжгла ли. Или они всё ещё там, под слоем пыли, как невысказанное прощание. И теперь— новая тень. Тень чёрных доспехов с золотым солнцем, Наступающих на долину,где царит хрупкий, обманчивый покой. Он смотрел в огонь,а видел дорогу. Дорогу на юг. --- Утро было серым и сырым. На дворе, у коновязи, Ламберт с недоумением смотрел на Геральта,оседлавшего Плотву. —Я думал, ты остаёшься с Эскелем охранять руины. —Поменял решение, — коротко бросил Геральт. — Дело в Туссенте. Ламберт лишь покачал головой,махнул рукой. —Ну, счастливо. Не подставляйсь. Максимус,уже в седле, молча кивнул на прощание. Цири выехала последней.Она обменялась с Эскелем Крепким рукопожатием,что было целой речью. И трое тронулись в путь— два ведьмака и Львица. На развилке, где дорога расходилась — на восток и на юг, Они остановились.Слова были лишними. Цири наклонилась с седла,дотронулась до его плеча. —Удачи, Геральт. Скажи им… скажи им, что сказки иногда кончаются. И надо быть готовыми написать новую. —Удачи, Цири. Найди свой путь. И береги его. Она улыбнулась,развернула коня и поскакала, Не оглядываясь.Её плащ развевался, как знамя. Геральт смотрел ей вслед,пока она не скрылась за поворотом. Потом повернулПлотву на юг. Навстречу солнцу, Навстречу старому долгу и новому шторму, Который он чувствовал кожей,каждой ведьмачьей прожилкой. Впереди лежал Туссент.И Аннариетта. И прошлое,которое уже не было просто прошлым. Глава 4: Бесславное возвращение Долина встретила его не запахом вина и роз, а тишиной. Той особой,густой тишиной, что висит над раной, Ещё не затянувшейся до конца.Плотва ступала осторожно, Будто чувствовала кожей натянутость воздуха, Готового лопнуть от невысказанного слова. Люди. Их было мало на дорогах. Те, что попадались, Не узнавали его.Проходили мимо, опустив глаза, Или смотрели сквозь него,будто на привычную деталь пейзажа — Камень,дерево, призрак. Геральт списал это на годы. Время стирает лица.Но не стирает оно страха. А страха не было.Была осторожность. Усталая, въевшаяся в кости. У въезда в первую деревушку он по привычке свернул к доске. Дубовые щиты пестрели объявлениями— о продаже козлят, О пропаже кота,о сборе на новую крышу для часовни. Ни единого знака,ни намёка на монстра, на проклятье. Пусто.Будто все твари, реальные и вымышленные, Покинули Туссент вместе с его старыми сказками. «Хорошо,что золота взял с запасом», — мелькнула практичная, Скупая ведьмачья мысль.Но банк Чианфанелли в Боклере С его неприкосновенным счётом маячил на горизонте Как последняя нить,связывающая его с этой землёй юридически. Чем ближе к столице, тем явственней проступали шрамы. Новые частоколы,грубые, но крепкие. Усиленные караулы У мостов.Не пара пьяных рыцарей, а дозоры в опрятных Нильфгаардских шинелях поверх местных лат.Их взгляды Скользили по нему,оценивающие, но без интереса. Просто ещё один путник.Горожане, завидев бледного всадника С двумя мечами за спиной,не указывали пальцами, Не шептались.Они просто замолкали, словно по команде, И растворялись в дверях,в переулках. Тишина следовала за ним, Как струя холодной воды по спине. Дорога к Корво Бьянко была узнаваема каждой кочкой, Но вела теперь не к дому,а к его тени. Виноградники,когда-то подстриженные с математической точностью, Заросли колючим бурьяном и диким хмелем. Сама усадьба стояла,будто побитый пёс. На стенах— тёмные точки и торчащие обломки. Арбалетные болты.Их было много. Часть крыши над террасой Обрушилась внутрь,открывая рваную рану небу. Дверь висела на одной петле,вторая — вырвана с куском косяка. Внутри пахло плесенью, пылью и… холодным пеплом. Это был не грабёж.Грабители ищут ценное, ломают сундуки. Здесь же была ярость.Мебель изрублена в щепы, Не для поиска,а для уничтожения. На стенах — глубокие зарубки От тяжёлых клинков.В камине — окаменевшая груда золы, Которую не тревожили,наверное, с того самого дня. На полу,у порога в гостиную, бурое, впитавшееся в дерево пятно. Высохшая кровь.Много. Он знал эти оттенки, эту фактуру. Здесь кто-то умер.Или был близок к тому. Он бродил по опустошённым комнатам, и прошлое Вставало призраками:вот здесь стоял стол, за которым он чистил мечи. Там— полка с книгами, подаренными Регисом. Всё снесено, сожжено. В углу спальни,под грузом обломков шкафа, он нашёл Свои старые сапоги.Прочные, поношенные, забытые в спешке. Один— был разрезан по шву, будто в него целились. Он держал их в руках,этот жалкий памятник былому быту, И чувствовал не боль,а пустоту. Глухую, бездонную. Потом, словно во сне, он начал действовать. Поднял упавшую балку.Сгрёб осколки керамики в угол. Нашёл менее повреждённые стулья— вернее, то, что от них осталось. С инструментами он всегда был на«вы», его ремесло требовало Точности алхимика,силы кузнеца, но не терпения плотника. Стул,собранный его руками, вышел кривым, шатким, Протестующим скрипом при малейшей попытке на него сесть. Но он стоял.Геральт поставил его у камина. Потом подмел пол,сгрёб пыль и пепел в охапку И выбросил в покосившуюся кадку у крыльца. К вечеру он развёл огонь в очаге. Сухие щепки, обломки стола, Всё,что годилось. Пламя затрещало, нехотя, будто тоже отвыкшее. Он зажёг самодельную светильню— тряпку в масле на блюде. Тусклый,дрожащий свет заполнил одну комнату, Пробился сквозь разбитое окно. И тогда из трубы Корво Бьянко, впервые за бесконечный год, Потянулась тонкая,серая струйка дыма. А в тёмных окнах,как зрачки проснувшегося зверя, Замелькали жёлтые отблески.Огоньки. Их увидели.Путник на дальнем пути остановил коня. Кузнец,закрывая мастерскую, замедлил шаг. Купцы,везущие последние бочки ко дворцу, перешёптались. Все смотрели на холм,на чёрный силуэт поместья, В котором вдруг— зажглась жизнь. Не яркий пиршественный свет, А упрямый,одинокий, как уголь в пепле. Кто-то вдохнул жизнь в эту разбитую скорлупу. И в этом жесте было что-то тревожное,нарушающее Привычный,налаженный порядок нового, молчаливого Туссента. Долина встретила его не запахом вина и роз, а тишиной... ...Геральт вышел,вдыхая воздух... Он пошёл вниз, к дороге, не думая о цели — ноги сами несли его по старой тропе. Дорога вилась меж спящих виноградников. И вот здесь, у этого старого дуба с обломанной молнией ветвью, он тогда бежал. Не от страха — от ясной, холодной необходимости. К подвалу Корво Бьянко, где в кромешной тьме, пахнущей сыростью и кровью, бесчинствовала она. Брукса. Мощный вампир, чаще всего принимающий облик молодой женщины с тёмными волосами. Высшая, но не благородная — одичавшая, жаждущая. Геральт помнил вкус «Чёрной крови» на языке — горький, металлический, как сама смерть, предложенная в обмен на силу. Без этого зелья той ночью мог бы кончиться контракт. Он вспомнил её неестественную скорость, пронзительный крик, способный сбить с ног, и то, как животные чувствовали её истинную природу. И всё. Дальше — зажиточный дом за каменной оградой. Теперь на воротах Новая,прочная задвижка. Тогда же здесь царил ужас тихий, изящный: Эльфийские статуи в саду,пробуждённые старой, забытой магией, Двигались в лунном свете,неся не красоту, а ледяную хватку. Он разобрался.И получил тройную плату — не за сложность, А за молчание.За то, что сказка о злом колдовстве не стала достоянием улиц. Таверна «У Трёх овец» стояла на том же месте, будто и не было года. Из открытой двери лилась музыка,но не та — не разухабистая, не зовущая Подпевать.А ровная, почти гимновая. И слова врезались в слух обрывками: «...И лорд, и княгиня — спаситель и правитель...» Геральт толкнул дверь. Шум, густой и плотный, ударил в лицо. Дым, запах жареного лука и пива. И этот шум оборвался,как перерезанное горло. Все взгляды — на нём. Десятки глаз— удивлённых, испуганных, оценивающих. В тишине Чей-то сдавленный голос за спиной выдохнул: —Это же... он. Другой,хриплый, подхватил: —Да, точно он. Тот самый. С кого всё и началось. Трактирщик Марко,толстый, краснолицый обычно, стал pale как полотно. Он бросил тряпку,медленно, будто против воли, приблизился. — Мессир Геральт? — его шёпот был слышен в абсолютной тишине. —Мы думали... вас уж не будет. Совсем. Геральт окинул взглядом зал. Люди опускали глаза, отворачивались к кружкам. Он вернул взгляд трактирщику. —Край стал другим, Марко. Что слышно? Трактирщик облизал пересохшие губы,его глаза метнулись к дверям, к окнам, Будто ища кого-то. —Орда «Босых»... год назад, — зашептал он, наклоняясь ближе. —Штурмовали город. Кровь, огонь. Еле отбили. А ваше поместье... Он сделал паузу,вбирая воздух. —Его лорд Герольд штурмовал. С солдатами. Думал, там прячется виновник. — Виновник? — Геральт почувствовал, как холодная тяжесть опускается в живот. —Новый ведьмак. Не из ваших. Школы Медведя, слышал я. Имени не назвал. Он теперь при дворе.Стражником, что ли... А вы... Марко отчаянно понизил голос до едва слышного шёпота,полного искренней тревоги. —Вам лучше не светиться, мессир. Времена изменились. Сильно. Геральт помолчал, давая словам осесть. —А Нильфгаард? — спросил он прямо, глядя Марко в глаза. Трактирщик аж вздрогнул,будто его ткнули иглой. Его лицо исказила гримаса страха. —Извините, мастер ведьмак... Нам, трактирщикам, запрещено нынче Распространяться,как обстоят дела с... с нынешним порядком. Он нервно обвёл взглядом зал,шепча ещё тише, почти беззвучно: —Даже у стен есть уши. Простите... Не стану. Не могу. Он отступил на шаг, его движения стали суетливыми, желающими замять разговор. —Вам... может, вина? Наливаю в долг. Как старым добрым временам. Но в его глазах читалась одна ясная мольба:«Уходи. Уходи, пока не поздно». Геральт молча покачал головой.Развернулся и вышел из таверны, Спиной чувствуя,как за его спиной тишина взрывается гулким, Напряжённым,полным перешёптываний гулом. Он шёл по улице,и теперь уже не просто взгляды, а цепочки шёпота Следовали за ним.Призрак прошлого материализовался, И его появление нарушило хрупкий,наведённый силой покой. Он шёл к банку Чианфанелли.Теперь это была уже не просто финансовая нужда, А первый шаг к пониманию того,во что превратился его солнечный, беспечный Туссент. И какое место в этом новом порядке отведено ему— Белому Волку, «Тому самому,с кого всё началось». Геральт шёл прямо, не сворачивая, подставляя спину тяжёлому солнцу И взглядам,что цеплялись за его плащ, как репей. Люди озирались, Но молчали.Их язык был языком отведённых глаз и сжатых губ. На повороте к Главной площади,уступив дороге телеге, он едва не задел Маленькую фигурку,присевшую на корточках у самой обочины. Девочка.Она что-то усердно чертила палкой в пыли. — Прости, — буркнул он, останавливаясь. — Не заметил. Ты не потерялась? —Нет, — девочка подняла на него круглые, совершенно бесстрашные глаза. —Вон мой дом. Она махнула рукой в сторону продолговатого,неказистого здания С крупными,но тусклыми окнами. Оттуда доносился смех, крики — Жизнь,кипящая слишком бурно для обычного жилища. Приют. И детей вокруг было много.Очень много. Девочка, недолго думая, потянулась и тронула его руку — не испуганно, а с любопытством,будто проверяла, настоящий ли он. —Дядь, а у тебя нет чего-нибудь покушать? Вопрос прозвучал так буднично,что у Геральта ёкнуло внутри. Он вспомнил— у трактирщика он взял не только вино, но и краюху сыра, Завёрнутую в чистую тряпицу.Про запас. Молча, не глядя ей в глаза, Он достал свёрток из-за пазухи и протянул.Девочка схватила его Обеими руками,и её лицо озарилось быстрым, солнечным счастьем. —Пойдём, провожу, — сказал Геральт. Она лишь кивнула,уже отламывая первый, жадный кусок. Когда они подошли к воротам приюта, их обступили сразу. Десять,двадцать пар глаз. Руки тянулись не для атаки — С просьбами,с вопросами. «А ты кто?», «А что за мечи?», «А монстр есть?» Их любопытство было ярким пятном в этом сером,осторожном дне. —Дети! В столовую! Обед! — Голос, хрипловатый от постоянного напряжения, Но твёрдый,разрезал гам. Из двери вышла женщина — заведующая. Она взмахом руки,словно сеятельница, собрала маленькую стаю, И дети,послушные, потянулись внутрь, оборачиваясь на ведьмака. Женщина подошла.Её звали Сара. Усталость легла на её лицо Постоянными жителями,но в уголках глаз горела непогасшая решимость. — Мессир, — кивнула она. — Спасибо, что проводили Лейлу. —Пять лет назад, — сказал Геральт, окидывая взглядом здание, двор, Эту толпу малых жизней,— здесь не было приюта. И не было… столько детей. —Его открыли после, — ответила Сара, и её голос стал тише, плоским. —После налёта «Босых». Это… дети тех, кто не пережил. Солдат стражи, горожан. Она помолчала,глядя куда-то поверх его плеча. —Содержим, как можем. Но с едой, с одеждой, с деньгами… туговато. У её светлости княгини сейчас…иные заботы. Иные проблемы. Она не жаловалась.Констатировала. И в этой констатации Была бездна тихого отчаяния,которое уже и отчаянием-то не назовёшь — Просто данность,как камень на дороге. Геральт кивнул, не находя слов. Он смотрел на окна столовой, За которыми мелькали детские силуэты.На Сару. На этот островок Бедности и стойкости пособеспечавшего,напуганного города. Он постоял так минуту,а потом встретился с её взглядом. —Всё будет хорошо, — сказал он. Фраза прозвучала чуждо, Даже глупо в его собственных ушах.Но он сказал это не как утешение. Сказал как…обещание. Себе. Ей. Этим стенам. —Мне нужно идти. Он резко развернулся и зашагал прочь,в сторону банка Чианфанелли, Оставляя за спиной тихий двор приюта и тяжёлый,новый груз На плечах,что и без того гнулись под тяжестью возвращения. ——— Банк Чианфанелли напоминал потревоженный улей. Очередь, густая и нервная, выплеснулась на улицу, оплетая колонны здания живой, нетерпеливой лентой. Люди переминались с ноги на ногу, ворчали, спорили за дюймы пространства. Геральт встал в хвост, приняв позу вечного ожидания — неподвижную, терпеливую. Мимо, гремя колёсами по брусчатке, процессия. Помпезная карета с гербом Туссента, но в окружении эскорта в чёрно-желтых доспехах с сияющим солнцем Нильфгаарда. Кавалькада проследовала в сторону дворца. Геральт ещё не знал, что это была личная карета лорда Герольда, но холодный металлический привкус в воздухе стал от этого лишь явственней. —Вот, достали уже, — прошипел кто-то впереди, мужчина в потёртом камзоле. — Без них Туссент был чище. —Заткни свой трактирный клапан, — тут же отозвался другой, по виду — мелкий чиновник. — Пока я не доложил куда следует. Твой язык бы сделать чище. Последовал толчок,ответный взмах кулака, сдавленное рычание. Потасовка захлебнулась, едва начавшись, утонув в ворчании толпы. Порядок, наведённый страхом, был хрупок, как стекло, но он работал. Два часа. Геральт, наконец, пересёк порог прохладного мраморного зала и подошёл к окошку семь. Клерк за решёткой, молодая женщина с усталым лицом, подняла на него глаза. —Счёт на имя Геральта из Ривии, — сказал он без преамбул. Она встрепенулась,присмотрелась пристальнее. —Вы… точно он? Геральт из Ривии? Он лишь кивнул,не удостаивая вопрос развёрнутым ответом. Девушка, извинившись, скрылась в глубине конторы. Через несколько минут она вернулась, неся пыльную картонную коробку с надписью «Неактивные/Архив». Листала пожелтевшие бумаги, пока не нашла нужную. —Простите за задержку, мессир, — она прокашлялась, смущённо попивая из стакана воду, от которой пахло лёгким букетом. — Ваш счёт… был переведён в долгосрочное хранение. С учётом набежавших процентов за вредность… профессиональной деятельности… Она назвала сумму.Тридцать тысяч крон. И снова кашлянула, добавив уже совсем тихо: —За былые заслуги перед княжеством. И… за вредность ведьмачьей работы. В зале повисла тишина. Сумма была баснословной, королевской. Геральт не дрогнул. Его мозг, вышколенный годами контрактов, мгновенно произвёл расчёт. —Переведите двадцать тысяч, — сказал он чётко, — на счёт городского приюта для детей, что у Старых Стен. К завтрашнему утру. Я проверю. Клеркша замерла с пером в руке. —Пять тысяч — в фонд благоустройства города. На усмотрение старосты. Остальные пять — снимаю наличными. Сейчас. Он подписывал бумаги под гул нарастающих перешёптываний. Шёпот катился по залу, как волна: «Слышал? Двадцать тысяч… приюту… Легко раскидался…» В его поступке было что-то немыслимое для нового, расчётливого Туссента — безрассудная щедрость призрака. Ему вынесли несколько тяжёлых, туго набитых кошельков. Золото густо звенело внутри, будто спелый колос. Выйдя на площадь, Геральт не стал прятать их за пазуху. Он сделал шаг к первой попавшейся группе нищих у фонтана, оборванных, с пустыми глазами. И начал раздавать. Монета за монетой, горсть за горстью. Не глядя в лица, не слушая благодарностей. Это была не благотворительность. Это была… очистка. Возвращение долга земле, которая его не ждала. Когда в последнем кошельке осталась примерно тысяча крон — на дорогу, на починку мечей, на простую жизнь — он затянул шнурок и сунул его в карман. Пустые кошельки он бросил в фонтан. Они уплыли, как маленькие, жалкие лодочки, унося с собой груз прошлого. Он повернулся и пошёл прочь, оставляя за спиной толпу, застывшую в немом изумлении. Солнце клонилось к закату, отливая кровью на чёрно-жёлтых штандартах над городской стражей. Белый Волк вернулся. И его возвращение началось не с меча, а с золота, которое стало его первым, безмолвным выстрелом в хрупкое спокойствие нового Туссента. ——— Мост, соединявший город с дворцом, был тем же самым. Белый камень,ажурные перила, внизу — ленивая зелень Санклара. Но сам дворец,вздымавшийся на скале, казался иным. Не изменившимся в камне,но одетым в невидимую броню Настороженности.Геральт остановился, набрал в грудь воздуха, Пахнущего водой,розами и холодной сталью, и выдохнул: —Будто и не было этих пяти лет, а, дворец? И шагнул вперёд. Стража на мосту замерла, застигнутая врасплох не натиском, А самой невозможностью его появления.Узнавали не все — Много было новых лиц,отлитых в дисциплину Герольда. Но шепот старых солдат был красноречивей окрика: «Белый Волк…Смотри-ка… Живой…» Взгляды скользили по нему— одни с немым уважением, Другие— с откровенным презрением. Меч у пояса ведьмака Звякнул о ножны,словно отвечая на немой вопрос. Он не спешил в тронный зал.Его ноги сами понесли К старой,знакомой галерее у казарм, где вечно стоял, Прислонясь к колонне,человек в доспехах капитана. Дамьен Делатур. Рядом с ним, горячо о чём-то споря, Сутулился Пальмерин.Геральт подошёл почти бесшумно. —Капитан. Рыцарь, — кивнул он. Дамьен обернулся.В его глазах — сначала искорка радости, Затоптанная тут же тяжёлой тенью тревоги. —Геральт? Костей твоих… Что привело? После всех лет? Пальмерин не дал ответить.Его лицо, обычно благодушное, Исказила внезапная,ядовитая гримаса. —Бессовестность привела! — выпалил он. — Хоть ты и живой, Для нас ты— труп, ведьмак. Ходячий. Знаешь, сколько Нам пришлось разгребать за тобой?Сердцеед ты жалкий! Геральт медленно перевёл на него взгляд. Было это не неожиданно. —И я рад тебя видеть, Пальмерин. По-старому. —Будь я капитаном или десятником, — рыцарь шагнул вперёд, Глаза сверкали обидой,копившейся годами, — я бы уже Вышвырнул тебя отсюда взашей!Из города! Из страны! Объявил бы вне закона!Король Фольтест… — голос его сорвался. —Фольтест был славным правителем. А ты… ты допустил, Чтобы он погиб.Именно из-за тебя пролилась королевская кровь. Я не дам пролиться здесь ещё одной!Убирайся. Пока цел. Слова про Фольтеста ударили, как хлыст. Не в принципы — в самое нутро, В ту старую рану,которая никогда не затягивалась до конца. Геральт даже не думал— его рука сама метнулась к эфесу серебряного меча. Пальмерин в ответ схватился за рукоять своего клинка.Воздух звенел. — Остынь! — рёв Дамьена рассек напряжение, как топор. Он встал между ними, Широкой грудью заслонив Геральта от рыцаря.— Пальмерин, в город. Проверь дозоры у восточных ворот.Немедленно. Тот задержал взгляд на Геральте,полный немой ненависти, плюнул Прямо на отполированный камень пола и,бормоча проклятия, зашагал прочь. Геральт опустил руку с эфеса. Дышал тяжело. —Спасибо, — прохрипел он. —Не обольщайся, — Дамьен повернулся к нему, и в его глазах не было прежней лёгкости. —После всего… я не могу доверять тебе на слово. Уважаю — да. Но порядок здесь…он хрупкий, Геральт. Как карточный домик. Твоё появление— порыв ветра, который может всё рухнуть. —Я приехал не затем, чтобы рушить, — сказал Геральт, выравнивая дыхание. Голос его стал твёрже,холоднее. — Не будь на то веская причина. У меня есть сведения.Важные. Для княжества. И для… её светлости. Дамьен долго смотрел на него, взвешивая. В его взгляде шла война Между долгом капитана,верностью старому… чему-то, И острым,профессиональным чутьём, улавливающим запах настоящей беды. Наконец он кивнул,коротко, резко. —Хорошо. Проведу тебя к ней. Но помни — ты на лезвии ножа. Один неверный шаг,одно неверное слово… И даже я не смогу помочь. Он развернулся и зашагал вглубь дворца.Геральт последовал за ним, Спиной чувствуя,как десятки глаз стражи провожают его в спину. Они шли по знакомым коридорам,но каждый шаг отдавался эхом В наступившей тишине— тишине перед бурей, перед встречей, Которая могла стать как спасением,так и окончательным приговором. Глава 5.встреча,после стольких лет. И вот пробил заветный час. Та встреча, что растянулась на пять лет. Они вошли в зал,где было немноголюдно. Фрейлины, пара слуг. На троне— княгиня. Рядом с ней стоял человек, склонившись, Рассказывая что-то,от чего она тихо смеялась. Она всё ещё не смотрела в сторону входящих.Лишь когда они Подошли на расстояние голоса,её взгляд отлип от рассказчика И упал на ведьмака.Она замерла. Словно увидела не человека, А призрак,сошедший со страницы старой, наглухо закрытой книги. —Геральт из Ривии пожаловал к вам, ваша светлость, — доложил Дамьен. —У него важные сведения. Касающиеся всего Туссента. — Неужели! — вмешался человек рядом с троном, и его голос, Звенящий и уверенный,разрезал тишину. — Так значит, это ты. Тот самый,легендарный ведьмак Геральт. Он издал короткий,сухой звук, больше похожий на покашливание, чем на смех. —А я — Герольд. Геральт не поверил ушам.Имя, настолько созвучное с его собственным, Ударило по сознанию абсурдным,почти злым эхом. —Туссент под моей опекой, — продолжал Герольд, и в его тоне Звучала не просто надменность,а спокойная констатация власти. —И под юрисдикцией самого императора Эмгыра вар Эмрейса. Боюсь,твои сведения — если они, конечно, не о погоде на севере — Совершенно не нужны.Как и твоё присутствие. Но Геральт уже не слушал его. Он смотрел в глаза Аннариетте. Она отвела их.И тогда его взгляд скользнул ниже — к её руке, Лежавшей на платье.На округлившемся, уже явном, не скрываемом Больше ни складками ткани,ни положением тела животе. Он не поверил своим глазам.И тут же прошипел себе мысленно:Зараза... Не смей. Не смей удивляться. Тебя не было пять лет. Ровно пять лет. —Ведьмак Геральт, — голос княгини вернул его в зал. Он звучал ровно, Сотни раз отработанно,как церемониальная фраза. — Я вас слушаю. Что привело вас к нам? Геральт забыл. Забыл войска, забыл Эмгыра, забыл дорогу и страх. Он помнил только этот взгляд и эту линию под её ладонью. —Я… хотел проведать вас, княгиня, — сорвалось с его губ, глупо и по-детски. —Проведал? — она повторила, и в слове этом был лёд тысячелетней зимы. —Хорошо. Прощай. — Нет, нет, нет, — снова вступил Герольд, и в его тоне заплясали Оттенки сладостной,хищной игры. — Он же пришёл поделиться Важными сведениями.Или это было лишь прикрытием, Чтобы его пропустили к вам? Геральт заставил лёгкие работать, выдавил из себя слова: —Я приехал предупредить. Об опасности. Нильфгаард стягивает силы. Император Эмгыр планирует ввести войска в Туссент. Он сделал паузу,видя, как на лице Герольда расцветает Широкая,победная улыбка. —Но кажется, — добавил Геральт глухо, — мой осведомитель упустил Важные детали. —Я и есть та деталь, — мягко, почти ласково произнёс Герольд. —Тот, кого император прислал. Для прочного союза. Понимаешь? Твои сведения устарели ровно на год,ведьмак. Он получал в этот момент колоссальное,почти физическое удовольствие, Возможность лично,на глазах у их общей прошлой возлюбленной И всего двора,ткнуть носом в прах того самого призрака, Чья тень,как он знал, всё ещё иногда стояла между ним и Анной. Геральт почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он оказался Не спасителем,не вестником, а шутом. Приехавшим с опозданием На собственные похороны. —В таком случае, — сказал он, и голос его был пустым, — я покину Туссент. С первым лучом. Княгиня молчала.Но её взгляд, испепеляющий и тяжёлый, Был прикован к нему,будто выжигал клеймо прямо на лбу. Герольд, наслаждаясь моментом, сделал широкий, великодушный жест. —О, останься! Отведай нашего гостеприимства. Неделя — не срок. Но не больше. —Постараюсь быть быстрее, — отрезал Геральт. —Аудиенция окончена, — холодно произнесла Аннариетта. —Капитан Делатур, проводите гостя. Дамьен коснулся его локтя.Геральт позволил себя развернуть. Последним,уходящим взглядом он зацепился за неё. И увидел.На её лице, в уголке сжатых губ, дрогнула тень. Не сожаления.Нет. Невыносимой, ледяной грусти. А на лице Герольда,обращённом к спине уходящего ведьмака, Расцветала беззвучная,торжествующая улыбка победителя, Который только что окончательно и навсегда похоронил призрака. А в потайной комнате за резной дубовой панелью, Служившей для особо важных подслушиваний, Ведьмак Цидарис стоял,прислонившись лбом к прохладному дереву, Не веря ни ушам,ни глазам. История только что хлопнула дверью У него за спиной,и он почувствовал, как холодный сквозняк прошлого Прошёлся по его загривку,предвещая бурю. Глава 6: В тени замка и сердца Ведьмак вернулся в Корво Бьянко, и стены, пропахшие пеплом и забвением, приняли его молча. Он сидел у очага, где огонь давно истлел в холодную сажу, и пережёвывал увиденное, как безвкусный корм. Залпом осушил флягу, но ничто не могло смыть со языка привкус её ледяного «прощай» и его торжествующей улыбки. Сон, когда он наконец настиг, был не отдыхом, а провалом в чёрную, безвоздушную пустоту. Утро вползло в разбитые окна, серое и мокрое от росы. Умываясь ледяной водой из колодца, он кожей почувствовал приближение. По дороге, неспешной и уверенной поступью хозяина, шёл лорд Герольд. Один. Без свиты, без доспехов, в простом плаще, из-под которого читалась привычка к власти и стали. — Потолкуем? — Голос был ровным, без вызова. Просто констатация. Геральт молча отступил от порога.Приглашение. Герольд переступил черту, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по шрамам дома: сорванная дверь, щербатые стены, убогая попытка навести порядок в руинах. —Помню эту дверь, — сказал он, и в углу его рта дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой. — Удивляешься моей скромной свите? Не боюсь я тебя, ведьмак. В моей жизни были страхи покруче. Здесь, до тебя, пряталась ещё одна жертва обстоятельств. Чуть не прихватил не того… — Он позволил фразе повиснуть, давя её весом. — Я тебя раскусил. Ты — жнец. Не сеятель и не строитель. Ты приходишь на готовое пиршество, оставляя после себя лишь осколки да пепелища. Руины. —Ты не знаешь, о чём говоришь, — голос Геральта прозвучал глухо, будто из-под земли. —Помолчи. Пока говорю я, — отрезал Герольд, и в тишине зазвенел стальной оттенок приказа. Геральт стиснул зубы, уступив. — Возвращаться тебе не стоило. Твоё прошлое — как чумной ветер. Я знаю, что Эмгыр тебя искал. Знаю про Цириллу. Ты — заноза в боку у многих. А знаешь ли ты, сколько мы с ней через что прошли? — Его голос внезапно сорвался, став грубым и сдавленным. — Да нихера ты не знаешь, ведьмак! В ярости он резко опустился на тот самый, жалко подлатанный стул. Дерево агонизировало — короткий, сухой хруст — и подломилось, швырнув лорда на пол с нелепым, обидным грохотом. Геральт не сдержал — его губы дрогнули, тронутые призраком улыбки. —Какое убожество! — Герольд поднялся, отряхивая плащ, лицо его горело от злобы и унижения. — Даже стул починить не в состоянии. Тоже мне, герой с двумя мечами. Терпение лопнуло. —А ты в состоянии даровать жизнь? — Голос Геральта ударил, как плоский клинок, перерубая тишину. — Пощадить того, кто вонзил тебе в спину нож? Даже если это тварь? Даже если это чудовище, которое тоже хочет жить? Скажи, что ценнее, лорд: эта сломанная палка или чья-то вторая попытка увидеть рассвет? Слова повисли в воздухе,тяжёлые и неопровержимые. Герольд не нашёл, что им противопоставить. Он шагнул вплотную, и пространство между ними исчезло. Геральт почуял запах дорогой кожи, железа и холодной, неумолимой решимости. —Чтоб и духу твоего не было рядом с ней, — прошипел лорд, и его взгляд стал лезвием, приставленным к горлу. — Посажу. Или прибью. Честь имею. Он развернулся на каблуках и ушёл,не оглядываясь, а его гордая, мерная поступь ещё долго отдавалась в земле, как похоронный марш по старой памяти. --- Тишина после него была громче любого шума. Геральт вышел во двор, вдохнул воздух, пахнущий пылью и хвоей. Он отправился в город и нашёл плотников — не унылых поденщиков, а мастеров с умными глазами и спокойными руками. Они осмотрели дом, посовещались и согласились за половину платы «вернуть ему стыд», как они выразились. Скоро над Корво Бьянко поплыл добрый запах свежей стружки и смолы, а стук топоров зазвучал как первая честная молитва этому месту за долгие годы. --- В покоях княгини воздух был густым от невысказанного. Приёмы сливались в один скучный, выцветший свиток. Чиновники, виноделы, послы — их лица были лишь бледными пятнами. Её мысли, как пойманные птицы, бились о стёкла высоких окон, рвавшиеся к одному-единственному холму на горизонте. Как спасительная отмель, явилась Вивиенна. В её походке, во взгляде читалось знание. —Он здесь, — сказала она, ставя перед Анной кубок с гранатовым соком, алым, как старая, запекшаяся рана. — И совершил безумство. Отдал приюту двадцать тысяч. Всё, что копилось годами на его «вредном» счёте. Аннариетта замерла.Рука инстинктивно легла на округлившийся живот, будто защищая одно дитя от вести о другом. —Двадцать тысяч? Сиротам? — её голос был шепотом, в котором дрожали все струны прошлого. —Самый благородный мутант из мне известных, — констатировала Вивиенна, и в её голосе прозвучало неподдельное уважение. — Или самый безрассудный. В нём… есть честь. —В нём… есть всё, чего больше нет ни в ком, — вырвалось у Анны, и она сама испугалась этой искренности. Волна тоски накрыла с головой, солёная и горькая. — Что делать, Виви? Он снова уйдёт. Навсегда. Подруга присела рядом, её голос стал тихим, доверительным, голосом заговорщицы у костра. —На твоём месте… я бы пошла. Под покровом ночи. Не для предательства, а для освобождения. Чтобы превратить незажившую рану в светлый шрам. Один последний разговор. Один прощальный поцелуй — не измена, а обряд. Завтра лорд уезжает в лагерь. Это твоя ночь. Твоя и только твоя. Слова Вивиенны падали,как искры на сухой папирус, и он вспыхнул. Анна закрыла глаза и увидела: отсвет огня на серебре мечей, суровые черты лица, жёлтый взгляд, который видел её насквозь и всё же… не осуждал. —Да, — выдохнула она, открывая глаза, в которых созрела твёрдая, непоколебимая решимость. — Ты права. Нужно закрыть эту книгу. Сама. По-человечески. Она не знала,что в это самое время под стук топоров её давняя обитель медленно оживала, готовясь принять её в свои, наконец починённые, объятия. А судьба, циничный драматург, уже заводила часы, отсчитывая последние часы до финального акта их старой, изодранной, но такой живучей повести. ——— Новое утро встало над долиной, бледное и прозрачное. Корво Бьянко,бывшая винодельня, под стуком топоров и запахом свежей щепы медленно отряхивалось от летаргического сна. Во флигеле,где когда-то жил дворецкий, спали нанятые плотники, уставшие за день.А в главном доме, где теперь крепко стояли починеные стулья,просыпался Геральт. Он умылся колодезной водой, острой как лезвие, и обвел взглядом голые,закопченные стены. В голове,сама собой, родилась мысль: пусто. Будто в гробнице.Не хватало… жизни. Не его — чужой, ушедшей,но от этого не менее важной. Он сел за грубо сколоченный стол и стал перебирать в памяти лица и места,достойные быть запечатленными. Потом встал,оседлал Плотву и поехал в город. Художника он нашел быстро — деловитого мужчину с вечно прищуренными от концентрации глазами и пальцами в разноцветных пятнах.Заказ был странным, но щедрость гонорара свела на нет все вопросы. —Мне нужны картины, — сказал Геральт, и стал диктовать, словно составляя отчет о контракте. —Первая: девушка. Серебряные волосы, зеленые глаза, шрам на щеке.Суровая, но во взгляде — упрямый огонь. Вторая:крепость в горах. Развалины, снег, одиночество. Третья:старый седой ведьмак с добрыми и усталыми глазами. Четвертая…— он запнулся. — Волшебная страна. Долина, единороги,замок из сказки. И в этой долине… женщина. Беременная.Строгая, прекрасная, похожая… на княгиню. Художник кивал, делая быстрые пометки углем. —Уложусь к вечеру, — пообещал он. — Раздам эскизы помощникам. К закату привезу все лично. Обратная дорога казалась короче. Но еще на подъезде к усадьбе Геральт услышал нестройный гомон и смех.На лужайке перед домом клубилась маленькая,шумная толпа. Дети. Десятки детей. Среди них он сразу узнал ту самую девочку— Лейлу, что выпросила у него сыр.Они носились, играя в догонялки, а заметив всадника,замерли, а потом хором, словно сороки, пронзительно взвизгнули: —ВЕДЬМАК! Их крик был полон такого безудержного, чистого восторга, что Геральт невольно остановил коня.Со стороны приюта донесся смеющийся окрик управляющей Сары: —Только не свалите его, сорванцы! Он нам еще нужен целый! Дети, словно маленький шквальный прилив, обрушились на него. Они не боялись.Они обступали, тянули руки, пытались обнять его ноги в поношенных сапогах.Геральт стоял, как вкопанный, не зная,куда деть свои большие, неуклюжие руки. Он лишь слегка,почти неслышно, похлопал одного мальчугана по взъерошенной голове,и тот засиял, как будто получил орден. Подойдя к Саре и ее помощницам, Геральт спросил глухо: —Чем я заслужил такое… внимание? —Как чем? — глаза Сары сияли благодарностью. — Вашим подарком, господин Геральт!Эти деньги… они спасли нас. Прокормим детей до самой зимы.Это чудо. Она и другие женщины принялись осыпать его благодарностями, а он слушал,глядя поверх их голов. Внутри что-то дрогнуло. Оказывается,не все в нем было выжжено мутациями и трупным ядом трав.Оставался уголок, где жило простое, немудреное сострадание. — Ведьмак! — вдруг крикнула Лейла, выскочив вперед. —Покажи нам магию! Идею подхватили все двадцать глоток.Дети уселись на землю, устроившись поудобнее,как в театре, и уставились на него взахлеб,полные ожидания чуда. Геральт растерялся. —Я… не маг. Я ярмарочный фокусник, и то плохой. —Покажи! Покажи! — не унимались они. Его взгляд метнулся по двору, ища выход, и нашел его в лице одного из плотников.Тот, ворча себе под нос что-то непотребное,колдовал над дверной рамой в отдалении. Геральт обернулся к детям и,медленно моргнув желтыми глазами, сказал: —Ладно. Будет вам магия. Дети захлопали. Ведьмак направился к плотнику. Тот, увлеченный работой, не слышал его шагов.Геральт поднял руку. Слабый,но точный импульс Аарда рванулся из его ладони. Энергия не толкнула,а скорее подсекла мужчину за ноги. Тот ахнул,потерял равновесие и грациозно шлепнулся в недавно вскопанную грядку. — Ой! — искренне воскликнул плотник, ошеломленно оглядываясь. Геральт стоял над ним,делая вид, что тоже удивлен. —Ветрено сегодня, — заметил он невозмутимо. — Сносит с ног. Со стороны детей раздался взрыв хохота.Даже Сара не удержалась и фыркнула в ладонь. Плотник, красный от смущения и гнева, встал, отряхивая землю. Он бросил взгляд на хохочущую ораву и пробурчал себе под нос: —Шакалята… Геральт услышал.Его голос стал тише, но от этого только тверже. —Довелось вам когда-нибудь быть на их месте? Без дома? Без рода? —Да я… из большой семьи, — смущенно пробормотал плотник. —Все мы… — и, не закончив, отвернулся, чтобы уйти. Геральт проводил его взглядом.Когда тот сделал несколько шагов, ведьмак щелчком пальцев послал крошечную искру Игни прямо в землю перед носком его сапога.Там, где упала искра, вспыхнуло маленькое,яростное пламя и тут же погасло, оставив черную точку. Плотник вскрикнул, отпрыгнул, оглянулся на Геральта с животным страхом в глазах. —И солнце сегодня жаркое, — невозмутимо добавил ведьмак. —Палит аж земля дымится. Под всеобщий новый взрыв смеха,плотник, не помня себя, кинулся прочь,к своим товарищам. Дети требовали продолжения, но Геральт, с непривычной легкостью разведя руки,сказал: —На сегодня волшебства хватит. Сеанс окончен. Женщины,еще раз поблагодарив его, начали собирать разгоряченную ватагу,пересчитывая перед дорогой. Шум смолк,детские голоса удалились в сторону города. Геральт,оставшись один, вздохнул с неожиданным облегчением и направился в дом.Он не заметил, как маленькая тень отделилась от группы и юркнула в полуоткрытую дверь старого сарая на краю двора.Лейла, та самая девочка, не пошла со всеми.Она осталась. Глава 7: Серьезный разговор. Поздний вечер опустился над Корво Бьянко, тихий и густой. Геральт сидел у камина,протянув к огню руки, на которых отсветы пламени играли,как на старой стали. «Художник задерживается,— констатировал он про себя. —Вечно они такие». Он бросил в огонь ещё одно полено, искры взметнулись в чёрное жерло камина,как души неприкаянных мыслей. И в эту тишину врезался стук. Негромкий, но отчётливый. «Наконец-то»,— подумал Геральт, взгляд его машинально скользнул к стене,где ждали своих полотен вбитые им гвозди. Он распахнул дверь. На пороге стояла фигура в тёмном, длинном плаще, спиной к нему,будто высматривая что-то в ночи. А в щели старого сарая замерла,затаив дыхание, пара детских глаз— Лейла не спала, она наблюдала. Фигура обернулась. И мир перевернулся. —Анна?! —Тсс, — она приложила палец к губам, и этот жест был одновременно просьбой,приказом и признаком общей тайны. Без приглашения она шагнула в дом,сама закрыла дверь, отгородив их от всего Туссента одной дубовой доской. Геральт стоял ошеломлённый. Неготовый. Но где-то в глубине,под грудой камней отчаяния и горечи, вспыхнул и забился одинокий,радостный спазм. Он не сдержал улыбки— незнакомой самому себе, лёгкой и растерянной. — А что? Ты ждёшь кого-то ещё? Не девку ли на ночь? — голос её звучал тихо,но в нём звенела та самая, старая,ревнивая нота, знакомая и невероятная. — Нет, — ответил он просто. — Конечно, нет. Она выдохнула.Сбросила капюшон. Она была в одном плаще поверх ночной рубашки— беглец, а не княгиня.Лицо бледное, глаза огромные, в них плавал весь немыслимый страх её мира. — Нам стоит поговорить, Геральт. Ты не должен был возвращаться. —Вижу, что не должен, — он не сдвинулся с места, боясь спугнуть мираж.— Но Цири сказала… —Я знаю, что сказала Цири! — её голос сорвался на полуслове,стал резким и больным. — Герольд уже всё объяснил.Ты принёс весть о войне, которой нет. Ты принёс…прошлое. Оно здесь больше не нужно. Она сделала шаг вперёд, в полосу света от камина. И он увидел всё:глубокую усталость под глазами, тяжесть,которую она носила перед собой, как щит и как крест,и ту непобедимую, царственную грусть, что была её истинной короной. — Почему ты тогда здесь? — спросил он так тихо, что слова едва долетели.— Почему одна? И тогда в ней что-то прорвало плотину. Голос её не повысился,но наполнился такой плотной, прожитой болью,что воздух в комнате стал густым. —Потому что я должна тебе эту встречу! Я вижу, как она для тебя важна.Признаюсь… и для меня тоже. Она положила ладонь на свой живот,на этот округлый овал будущего.— Это — моё настоящее. Моё будущее. Его отец…он здесь. Он строит стены, заключает договоры, он…он тут. А ты… ты всегда был там. За горизонтом. В дорожной пыли.В сказке, которая кончилась! И теперь,когда я наконец-то пытаюсь жить в реальном мире,ты являешься из тьмы с призраком новой войны! Ты разрываешь меня на части,Геральт! Слёзы, которые она так яростно сдерживала, побежали по её щекам молча,без рыданий. Это были не слёзы княгини.Это была боль женщины, зажатой в тисках между невозможной любовью и непосильным долгом,истекающей в тишине. Геральт встал. Он не знал слов утешения. Его язык не был для этого создан.Он подошёл, и его рука— шершавая, иссечённая шрамами — сама,будто против его воли, поднялась и коснулась её щеки,смахнув одну слезу большим пальцем. —Я не хотел приносить тебе боль, Анна. Я хотел… предупредить.Защитить. —От чего? — она всхлипнула, и её лицо на миг прижалось к его ладони,ища опоры в этой твёрдости. —От единственного человека, который дал мне и этой долине шанс на мир?Ты опоздал. На год. На пять лет.На всю жизнь. Они замерли так: он, держа её лицо в своей руке, она,прильнув к этому прикосновению, как к источнику давно забытой правды.Между ними гудело целое море лет,ребёнок, империя, долг. И в этой пустоте вспыхнуло и загорелось то,что не умирало никогда. Она вспомнила слова Вивиенны. О поцелуе-обряде, о завершении. Внезапно, без предупреждения, она поднялась на цыпочки и прижалась губами к его губам. Геральт не отстранился.Поцелуй был горьким, солёным от слёз и безнадёжным— не начало, а прощальный эпилог.В порыве, пытаясь обнять её, его ладонь соскользнула с её спины и нечаянно, неуклюже легла на её живот,поверх тонкой ткани. Они оба замерли. И в эту расширяющуюся секунду тишины случилось чудо. Под его ладонью, сквозь кожу, мышцы и платье, отозвался лёгкий,но отчётливый толчок. Затем ещё. Ритмичное,живое движение. Маленькая вселенная билась прямо в его руку,будто приветствуя или протестуя.Анна вздрогнула, чувствуя это одновременно изнутри и снаружи.Её глаза, широко раскрытые,отразили не только изумление — в них мелькнула тень новой,хрупкой надежды и вдруг нахлынувшего страха. — Он… он сильный, — прошептала она, глядя на свою руку,лежащую поверх его. — Герольд так ждёт наследника… Геральт не отдернул ладони. Он застыл, и на его вечно непроницаемом лице появилось выражение сосредоточенной,почти алхимической ясности. Его ведьмачьи чувства,вышколенные веками чтения тел и биений сердец,считывали то, что было сокрыто от глаз обычных людей. —Она, — поправил он тихо, но с непоколебимой уверенностью камня.— Девочка. Слова упали меж них, как глыба льда в тёплую воду. Анна замерла,будто её окатили ледяной водой. Весь её образ будущего— мальчик, наследник, продолжатель династии и славы Герольда— дал трещину с тихим,страшным хрустом. «Девочка…»— эхо пронеслось в её черепе. И тут же,контрапунктом, голос Герольда: «Я назову его моим именем.Он будет великим воином».Мечта, которая была не про её ребёнка, а про его продолжение. Этот миг раскола перевернул всё. Она смотрела на Геральта,на его большую, неловкую руку, всё ещё лежавшую на месте,где жила её дочь. И её сердце,измученное и обманутое, совершило мучительный,нелогичный поворот. Герольд вдруг отдалился,стал тем, кто ждал не её дитя, а свою мечту,свою проекцию в будущее. А этот посторонний,этот бесплодный скиталец, этот призрак…он увидел. Он узнал. Он первым назвал её нерождённую дочь по имени,которого та ещё не имела. В этом была страшная,незаконная, невыносимо интимная близость. — Ты… уверен? — вырвался у неё шёпот, в котором не осталось ничего,кроме голой уязвимости. —Ведьмаки редко ошибаются в таких вещах. Она медленно накрыла его руку своей. Прикосновение было уже иным— не страстным, а благодарным и бесконечно скорбным. Он дал ей правду, и в этой правде было больше человечности, чем во всех княжеских обещаниях. И тогда, глядя прямо в его жёлтые глаза, в которых отражалось пламя и её собственное искажённое болью лицо, она выдохнула ту правду, что была единственным стержнем во всём этом хаосе: — Я люблю тебя, Геральт. Слова повисли в воздухе, простые и страшные в своей окончательности. Это не было признанием из прошлого — это был диагноз настоящего. Факт, такой же неопровержимый, как её беременность или его ведьмачья природа. — Гера, — вдруг сказала она вслух уже спокойнее, пробуя слово на языке, как будто имя для дочери родилось из этого признания. Звук был твёрдым и ясным. Не имя для наследника престола. Имя для дочери. Её дочери. И в нём навсегда будет спрятана эта ночь, эта рука, этот тихий голос, сказавший правду раньше всех, и эти три слова, которые ничего не могли изменить. И чувства, сдержанные годами и прорвавшиеся этим признанием, нахлынули на неё с новой силой. Она говорила, задыхаясь, уже не только о любви, но и о боли — о своём побеге в Страну Тысячи Сказок, где она чуть не потеряла реальный мир вместе со своим сердцем, пытаясь забыть того, кого только что назвала. Слова лились, очищая и раня одновременно. Их прервал стук в дверь. Сухой, деловой, настойчивый. Реальность, в виде оплаченного господином, вломилась в их хрупкий мир. Инстинктивно, будучи ближе, Анна распахнула дверь, забыв о своём виде. На пороге, сгорбившись под громадным свёртком холстов, стоял художник. Он упирался лбом в верхний край рамы, пытаясь сохранить равновесие. —Мессир, тысячу извинений, клянусь кистями, задержка вышла непредвиденная! — раздался из-за свёртка голос, полный покаянной деловитости. — Два подмастерья заболели, у третьего краска… ой! Он сделал неловкий шаг вперёз, чтобы наконец сгрузить ношу, споткнулся о высокий порог и, спасая картины, совершил замысловатый кульбит. Свёрток взлетел в воздух, но художник, проявив чудеса акробатики, поймал его на лету, при этом сам оказавшись на одном колене, как вассал, приносящий дань. Именно в этой унизительной, но грациозной позе он и поднял голову — ожидая увидеть суровую физиономию ведьмака. Вместо этого его взгляд уткнулся в тонкую ткань ночной рубашки, а выше — в бледное, заплаканное, абсолютно знакомое каждому жителю Туссента лицо герцогини Аннариетты. Зрелище было настолько несообразным, что мозг художника на миг отказал. Он замер, широко раскрыв рот, который стал походить на нулевой овал на только что написанном портрете. В его глазах читалась не просто паника, а стремительный, почти гениальный по скорости пересмотр всей своей жизни, карьеры и перспективы дожить до утра. —В-в-ваша… с-с-светлость… — выдавил он звук, больше похожий на шипение прохудившегося меха. — Я… я ослеп. От работы. Ночная слепота. Мастер Пьетро знает, я им страдаю! Ничего не видел! Вообще! Геральт, приходя в себя, шагнул вперёд, заслоняя Анну собой. Он грузно принял свёрток из онемевших рук художника. —Это ко мне. Я заказывал. Спасибо. Но Анна уже пришла в себя. В один миг с неё спали остатки растерянной женщины. Вид униженно лепечущего на коленях художника лишь подчеркнул её власть. Она выпрямилась, и её фигура, несмотря на ночную сорочку, обрела ледяную, царственную стать. Она медленно опустила руку, и её пальцы не схватили, а скорее изящно прихватили край его запачканного красками дублета у самого горла, принудительно помогая ему подняться. —Всё, что ты мог предположить, что видел здесь сегодня, — прошипела она ему в самое ухо, и в её шёпоте звенела сталь церковного колокола, — ты забудешь. Начисто. Твоя память станет чище этого холста. Если же хоть один намёк, одно неверное слово выйдет за стены этой комнаты, — она сделала крошечную, почти нежную паузу, — ты обнаружишь, что твои краски навсегда потеряют всякий вкус. А твоя кисть будет работать исключительно на побелке глубочайших темниц Лок Муинне. Ты меня ослышался? Художник, бледный как подмалёвок на гипсе, мог лишь беспомощно кивать с такой частотой, будто пытался смахнуть с лица рой невидимых мошек. Он, пятясь и не глядя под ноги, шаркнул к двери, на ходу пытаясь поклониться, сделать реверанс и отдать честь одновременно, что вылилось в невероятный спастический поклон, и выпорхнул в ночь, споткнувшись ещё раз о тот же порог. Дверь закрылась. Воцарившаяся тишина теперь была густой, как неразбавленная тушь. Они остались одни со свёртком, в котором лежало прошлое, и с настоящим, которое после визита «ночного гостя» и панического бегства художника стало казаться ещё более сюрреалистичным и хрупким. ——— Прошло несколько мгновений в тяжёлой, но уже не такой ранящей тишине. Ведьмак отвернулся к камину и принялся подбрасывать в него дрова — с каким-то почти яростным усердием, словно хотел согреть не двоих, а троих, пытаясь этим жестом выразить ту заботу, для которой у него не находилось слов. Княгиня смотрела на его широкую спину, освещённую пляшущими тенями, и тихо вздохнула. Она подошла к двери, её рука легла на холодную бронзу ручки. —Мне пора. Прощай, ведьмак... Он замер, не оборачиваясь, его взгляд был прикован к игре пламени. И сквозь тихий треск поленьев прорвалось хриплое, неотшлифованное, но безусловно честное: —И я тебя тоже... — он сделал крошечную, мучительную паузу, собираясь с духом, и выдохнул: — ...люблю. Он повернулся к ней,и в его жёлтых глазах не было ничего, кроме этой простой, страшной правды. —Пожалуйста. Останься ещё немного. Я тебя согрею. И прежде чем она успела ответить, он резко взметнул руку ладонью к камину. Не щелчок, не искра — а полноценный, сокрушительный поток Игни, огненная лавина, вырвавшаяся из его пальцев с низким рокотом. Огненный вихрь ворвался в очаг, не просто разжигая, а пожирая дрова с яростью дракона. Комната на миг озарилась ослепительным, почти дневным светом; жаровая волна откатилась по залу, заставив взметнуться пламя в её глазах — точная, огненная метафора его чувств, которые нельзя было выразить иначе. Анна отшатнулась, впечатлённая этой внезапной, грубой силой, и в тот же миг благодатная теплота окутала её, растопив последние намёки на уход. Она не ушла. Он, неловко и бережно, как с хрупким артефактом, пододвинул самый крепкий стул, снял с кровати свой плащ, сложил его в импровизированную подушку и усадил её. —Цири... — начал он, снова глядя на бушующее пламя, — Цири воодушевила меня на эту поездку. И знаешь... я не жалею. Ты была права. Эта встреча была необходима. Мы... мы просто должны были её друг другу. Чтобы закрыть дверь. Или... чтобы приоткрыть окно. Анна молчала. Она вслушивалась в его слова, в этот непривычный, обнажённый поток. Обычно Геральт был лаконичен, как надпись на могильной плите. А сейчас он был открыт, как старая, потрёпанная книга, страницы которой она, как та женщина, что когда-то любила и была любима, могла читать беззвучно, чувствуя смысл кожей. Потом он взял свёрток. Развернул. Достал простые деревянные рамки и стал методично, с сосредоточенностью алхимика, вставлять в них холсты и вешать на те самые гвозди. Она наблюдала, зачарованная этим неожиданным ритуалом. Первым встал на стену портрет Цири. Девушка с серебряными волосами и взглядом острой стали. —Моя дочь, — сказал он просто, отходя и оценивая ровность. — Приёмная. Но — дочь. Я всегда... хотел, чтобы её портрет висел у меня дома. Лучшего дома, чем этот, не нашлось. Вторым — мудрый и усталый Весимир. Геральт повесил портрет, сделал шаг назад, скрестил руки на груди и нахмурился, изучая изображение с видом эксперта, оценивающего чудовище на контракте. —Весимир. Был для нас... отцом. Строгим. Справедливым. Он научил нас не только рубить, но и... помнить о чести, — Геральт сделал паузу, его брови ещё больше поползли вниз. — Хотя этому художнику кто-то должен был сказать, что усы у Весимира закручивались вверх, а не висели, как две мокрые верёвки. На таком лице — это серьёзный прокол. Уголки губ Анны дрогнули.Услышать от сурового ведьмака столь придирчивое и бытовое замечание о портрете легендарного мастера было неожиданно и комично. —Возможно, он рисовал по памяти после трёх бутылок туссентского, — не удержалась она, и лёгкий, почти неслышный смешок вырвался у неё, разрядив напряжение. —Вполне вероятно, — сухо согласился Геральт, но в его глазах мелькнула ответная искорка. — Но чести отца школы это не убавляет. Третий — угрюмые, величественные стены Каэр Морхена в снегах. —Каэр Морхен. Это больше чем крепость. Это... последний причал. Дом, который защищает ведьмака. А ведьмак... — он запнулся, — а ведьмак должен защищать его. Даже если от него остались одни руины. И, наконец, последний — волшебная долина с единорогами, сказочным замком и едва уловимой, но узнаваемой фигурой с округлым животом на первом плане. —Страна Тысячи Сказок. Такая, какой я её запомнил... — его голос стал тише. — И ты, Анна. На фоне мира, который не знает ни печали, ни горя. Каким он, наверное, был в твоих мечтах. Она улыбнулась, и в этой улыбке была целая гамма чувств — нежность, грусть, благодарность. —Спасибо, мой рыцарь с дальних земель, — прошептала она. — Эти картины... они как части твоей души. То, что ты прячешь ото всех. Ты доверил это мне. —Да, — был его единственный, но исчерпывающий ответ. Помолчав, он, чтобы занять руки, предложил чай «по особому рецепту Региса». Она кивнула. Он приготовил напиток, пахнущий высушенными травами и мёдом. Она сделала глоток — вкус был сложным, тёплым и успокаивающим. —Как? —Волшебно, — ответила она искренне. И тогда, глядя на её лицо, освещённое огнём и смягчённое теплом чая, он спросил то, что не давало ему покоя. Не из ревности, а из той самой обременительной заботы. —Значит, лорд Герольд... Ты уверена в нём? Анна отставила чашку. Её взгляд стал дальнозорким, устремлённым куда-то за стены. —Да. Он надёжный, — начала она, и её голос приобрёл оттенок холодного, государственного анализа. — Он — скала. После хаоса «Босых», после моей... слабости, он взял на себя груз власти, который я не могла нести одна. Он выстроил оборону, наладил снабжение, вернул горожанам ощущение порядка. Он не просит, он действует. Его слово — закон, и под этим законом Туссент встал с колен. Я чувствую его волю — она сильная, как стальной панцирь. Он не обходит конкурентов, Геральт. Он... устраняет угрозы. Чисто, быстро, без лишних эмоций. Иногда это страшно. Но иногда... только такая воля и может удержать мир от распада. Она посмотрела на него прямо. —Да, Геральт. Я уверена в нём. Как в правителе. Как в защитнике моего дома. И тогда Геральт, движимый внезапным, острым порывом той самой ненужной, запретной заботы, выдохнул: —Но если он когда-нибудь причинит тебе боль... если обидит тебя или... — его взгляд скользнул к её животу, — я приеду. Брошу ему вызов. Не взирая на чины, солдат или целые империи. Княгиня смутилась, но в её глазах вспыхнула тёплая, горькая искорка. —Да, я это знаю. И это… тоже добавляет мне спокойствия. Мой благородный и мужественный рыцарь-ведьмак. Такой диковинный титул мог родиться только здесь. Он потупил взгляд,внезапно сражённый тяжестью всех невысказанных извинений. —Анна… прости меня. За всё. За тогда. За сейчас. За эту боль, что я снова принёс. Она мягко положила руку на его,лежавшую на столе. —Я прощаю. И благодарю. За правду. За эту ночь. Теперь мне… правда пора. Она поднялась, и её движения обрели ту самую, неумолимую грацию княгини. Подошла к двери, взялась за ручку. И замерла, обернувшись, чтобы взглянуть на него в последний раз — на его фигуру, освещённую угасающим камином, на портреты, ставшие свидетелями. Геральт не выдержал. Он вдруг поднялся с места, словно сорвавшись с цепи, и за два широких шага преодолел расстояние между ними. Не говоря ни слова, он обнял её — нежно, но крепко, с такой осторожностью, будто боялся раздавить хрустальную вазу. Она ответила ему тем же, уткнувшись лицом в его плечо, и её плащ опустился на пол. В этом объятии не было страсти — только бесконечная, прощальная нежность и горечь пяти потерянных лет. И тогда они оба почувствовали это одновременно. Её округлившийся живот мягко упёрся в его плоский, твёрдый. И под его ладонью, лежавшей на её спине, а значит — совсем рядом, отозвалось лёгкое, но настойчивое движение. Не толчок, а скорее плавный перекат, будто ребёнок внутри, привлечённый теплом и близостью, потянулся навстречу ему. Они замерли, затаив дыхание, фиксируя этот мимолётный, невозможный миг связи. Это было прощание втроём. Они медленно отпустили друг друга, но не полностью — её руки остались на его плечах, его — на её талии. Они смотрели друг другу в глаза, и расстояние между их лицами составляло всего ничего. В её глазах читалась тоска, в его — глухая боль. Они инстинктивно начали тянуться друг к другу, губы сами собой приоткрылись для горького, прощального поцелуя, который висел в воздухе с момента её прихода. Но в доли секунды до соприкосновения их взгляды пронзила одна и та же мысль, жёсткая и ясная, как удар колокола: «Нельзя». Это был бы уже не прощающий поцелуй, а поцелуй-измена. Измена её будущему, его обещанию, той самой правде, что они только что установили. Они одновременно, будто обожжённые, отстранились. — Теперь мне… действительно пора, Геральт, — прошептала она, и в её голосе не было колебаний, только окончательность. Он молча кивнул,не препятствуя. Он поднял её плащ с пола и помог накинуть. Она натянула капюшон, скрывая серебро волос. —Иди через старую винодельческую тропу, что за мельницей, — тихо сказал он. — Там нет дозоров до самого дворцового сада. Она короче и безопаснее. Она лишь кивнула в ответ,её глаза в тени капюшона ещё секунду блестели, глядя на него. Потом она развернулась и шагнула в сизую предрассветную мглу, растворившись в ней беззвучно. Геральт стоял в распахнутой двери, долго вглядываясь в пустоту, куда она исчезла, чувствуя на ладонях призрачное тепло её тела и память о том движении жизни, что на миг коснулось его. А в щели сарая, затаившаяся и не шелохнувшаяся за все эти часы, Лейла широко раскрытыми глазами наблюдала, как таинственная тётя в плаще ушла, а дядя-ведьмак, похожий на большую грустную статую, никак не может закрыть дверь. Она не понимала смысла, но чувствовала важность. И продолжала молчать, став невольной хранительницей самой большой тайны этой ночи.