Ravish

***

Как и каждое утро, Франциск просыпается от электронного блеяния будильника и тянется за ним к тумбочке, чтобы выключить. В руку впиваются зубы, и он отдергивает ее, резко садясь в постели: — Merde! За что? Артур садится рядом, сверля его злобным взглядом: — Ты чуть не придавил меня. Чего ты ожидал? — Он коротко проводит рукой по лицу, затем берет телефон и бросает его Франциску. — Я первый в душ. Франциск на мгновение ошеломлен видом волос Артура, не зализанных назад, — единственной его прически, которую он до сих пор видел, — а торчащих во все стороны и беспорядочно падающих на лоб. Артур выглядит бесконечно моложе и мягче — совсем не то острое создание, которое носится по залам суда в начищенных ботинках, капая ядом с клыков. Он выключает будильник и смотрит, как Артур встает с постели, рассматривает изгибы талии, бедер, икр, лодыжек, когда тот выходит из спальни. Франциск ожидал, что Артур наденет что-то вроде фланелевой пижамы или тапочек в шотландскую клетку, может, даже шапочку для сна — что-то, подобающее скромному английскому омеге. Но он быстро понимает, что любые ожидания резко переворачиваются Артуром с ног на голову при первой же возможности, потому что спит он как альфа, в одних боксерских трусах. Франциск задался вопросом, когда увидел Артура вчера вечером — неужели он действительно купил их исключительно для того, чтобы спать? Но омеги могут купить все, что захотят, и никто не моргнет глазом предлогу, что покупка для парня, брата, или сына. Несколько раз, когда сам Франциск пытался купить себе более женственные вещи, он получал косые взгляды и недоуменные вопросы от персонала: а какой размер у твоего мальчика? О. Ну, э-э, если смотреть по плечам, то размера больше нет, но давайте я посмотрю на складе... В любом случае, Франциск знает, что Артур не надевает их под костюм, потому что даже Антонио переходит на слипы, когда ему приходится одеваться официально, несмотря на его отвращение к обтягивающей одежде (на себе, конечно). Боксеры слишком сильно собираются в складки под брюками; слипы — лучшая альтернатива для альф. Может быть, Артур просто обычно носит слипы, думает Франциск, и непристойный голосок, которому придает громкость сонливость, затаившаяся в его сознании, добавляет: Или, может быть, он ничего не надевает под костюм, и никто этого не знает, потому что он омега. Ты всего в нескольких шагах от шкафа, ты можешь проверить... Нет. После вчерашнего он хочет очистить мозг от развратных мыслей. Он занимает себя тем, что заправляет кровать, сбрасывая на пол стену из подушек. Он чуть было не прокомментировал избыток подушек, пока не вспомнил, что Артур на самом деле омега, а они, как правило, имеют такие вещи для гнездования. Можно сколько угодно выдавать себя за альфу, но биология всегда побеждает. И действительно, когда Артур в конце концов заснул, он свернулся в клубок, бормоча и вскрикивая всю ночь, как будто недостаточно говорил днем. Франциска накрывает волна дезориентации; он понимает, что события прошлой ночи действительно произошли, а не были просто каким-то размытым сном. Построив свою стену из подушек, Артур все еще сидел на краю постели; Франциск не мог видеть его в кромешной тьме, но чувствовал отсутствие какого-либо веса по ту сторону. — Тебе неудобно, — тихонько высказался он, потому что темнота всегда, казалось, все усиливала. Ответ пришел, немедленный и категоричный: — С тобой здесь — да. Франциск на самом деле почувствовал себя самую капельку виноватым, хотя был шанс — и, если спросить его адвоката, большой шанс, — что это не его вина. Тем не менее, если бы он просто ушел из паба вместе с Антонио, ничего бы этого не было. Артур бы мирно занимался саморазрушением, а друзья Франциска все так же доверяли бы ему быть самым безобидным из их троицы. — Я могу взять подушки и спать на полу. — Не будь идиотом. — Я не… — Нет, ты идиотничаешь. Франциск не стал спорить, потому что Артур был прав: он не хотел ломать себе спину на полу. Было довольно сложно возмущаться, чувствуя след течного аромата от подушек, слабый и приглушенный моющим средством, настолько насколько возможно. Он сосредоточился в основном на том, чтобы не возбуждаться от этого старого запаха и от теплого, настоящего запаха омеги, лежащего в полуметре от него. Надежды заснуть не было, поэтому он прошептал в тишину: — Ты спишь? — Нет. — Поговорим? — Поговори. — Не даю тебе уснуть? — Я бы все равно не уснул. — Что это значит? — Ничего. — Тогда зачем сказал? — Ты должен это сделать. — Сделать что? — Ой, да ладно. Ты несвязанный альфа. Не говори мне, что ты этого не делаешь. — Чего? — Дрочишь перед сном, идиот. — О. Ну, иногда. — Франциск не ожидал, что разговор примет такой резкий поворот. Его не взволновала эта тема — особенно в сравнении с этим сладким запахом, щекочущим ноздри, — его больше позабавило раздражение Артура. — Это то, что не дает тебе уснуть? — Это рутина. Я привык, — буркнул, защищаясь, Артур. — Помогает заснуть. Эндорфины и все такое. Такие слова заставили Франциска поднять брови: — Ты делаешь это каждую ночь? Конечно, он и сам не был монахом, и знал, что Антонио не прерывал свою еженощный ритуал со времен старшей школы, но чтобы омега — и каждую ночь? Разве у них не должно быть в среднем более низкое либидо, чем у альф? С другой стороны, в Артуре Керкленде не было ничего среднего, так что, вероятно, это не имело значения. — Ну, — сказал Артур совершенно будничным тоном, — я сплю каждую ночь, не так ли? Конечно, делаю, — добавил он еще более нагло. — Если только кто-то не сделает это за меня. Франциск помедлил, размышляя о своем самообладании в свете всего этого кошмара, а затем сказал: — Тогда вперед. Не обращай на меня внимания. — ...Это ты так флиртуешь со мной? — Нет, — быстро ответил Франциск, прежде чем дождаться пинка. — Это твоя квартира. Твоя кровать. То, что происходит по ту сторону стены, меня не касается. Пауза, затем Артур перевернулся на спину. Тишина. Франциск не мог не навострить уши, но не услышал никаких отклонений в дыхании омеги. Затем почувствовал легкую дрожь через одеяло. — Ты это делаешь? — выпалил он, потому что признание вслух казалось менее неловким из двух зол. Он не лгал; он действительно не возражал, да и долгая жизнь рядом с Антонио дала им обоим замечательную терпимость ко многим причудам человеческого тела. Антонио совсем не был скрытным, но это было немного... ну, казалось, что Артур нарушает правила. Нельзя же так начинать отношения, не так ли? Не то чтобы отношения с кем-то вроде Артура когда-либо могли начаться нормально. И не то чтобы у них были отношения. — Может быть, — прямо-таки застенчиво ответил Артур. Голос ничего не выдавал; он, наверное, мог решать и кроссворд этими руками, вместо того, чтобы... Франциск почувствовал, как румянец приливает к груди, к шее. Теперь он не чувствовал ничего, кроме запаха Артура и едва уловимого, повторяющегося движения матраса. Франциск однажды делал такое с омегой — после того, как тот убедил его, что если только с руками, то за секс не считается. Это было на первом курсе; они провстречались всего два месяца, прежде чем тот омега нашел кого-то другого. Из-за разрыва Франциск пролил немало слез — Антонио по мере необходимости приносил ему салфетки и тако — но, по правде говоря, он знал, что все к лучшему. Он все время чувствовал, что его торопят; омега практически повалил Франциска на себя, когда они впервые оказались в комнате общежития одни. Может, он был старомоден, но что в этом было романтичного? Неужели никого больше не интересует прелюдия? Сочетание мыслей о том омеге из школы и такого близкого запаха Артура заставило Франциска возбудиться. Он не думал, что Артур мог узнать об этом, поэтому, должно быть, он действовал наугад, когда сказал: — Присоединяйся. Франциск недоверчиво уставился в темноту: — Это нормально для тебя? — Обязательно быть ханжой? Именно вопреки этому заявлению Франциск начал сердито гладить свой член. Одеяло подпрыгнуло от движения, и Артур фыркнул: — Как незаметно. Франциск изо всех сил старался сохранить ровный голос и, в свою очередь, изо всех сил старался скрыть свои движения. Выходит, это омеги были сильным полом. — Почему... ты... хочешь... скрыть это? Артур только усмехнулся и сказал, наконец, чуть задыхаясь: — Я хочу, чтобы было предельно ясно: к тебе это не имеет никакого отношения. — То же самое, — тяжело выдохнул Франциск. Прошло слишком много времени с тех пор, как он в последний раз чувствовал этот восхитительный мускусный запах. Порно было чем-то вроде неизбежности, но оно всегда казалось ему пустым без тепла и неотъемлемого аромата близости. Артур в самом деле издал короткий смешок: — Да, конечно. Тогда твоя другая рука, должно быть, зажимает нос. Франциск не смог придумать ничего умного, потому что теперь у него работала только одна головка, но ему и не нужно было, потому что через матрас он чувствовал, как мышцы Артура напрягаются, снова и снова, когда он подавлял дрожь. И совсем не похоже на извивания и стоны, которые издавал тот омега в общежитии; неудивительно, что это называется la petite mort. Франциск на мгновение задумался, не устроил ли тот омега для него представление, — затем насладился четырьмя секундами блаженства и встал с кровати, чтобы прибрать беспорядок. Когда он вернулся, Артур спал, полностью погруженный в сонное бормотание. Франциск вслушался в свое имя, и, прежде чем он успел это осознать, его убаюкали неразличимые шепотки и мычание.

***

— Ладно, — Артур возвращается в спальню в облаке ароматов мыла и шампуня. Франциск храбро избегает смотреть на полотенце (которое обернуто вокруг талии, а не под мышками, это для тех, кто следит за альфизмами, перенятыми Артуром). Артур указывает на него пальцем; из-за того, как мокрые волосы облепляют лицо, его глаза кажутся просто огромными. — У тебя пять минут на душ. Раньше Франциск тратил пять минут только на то, чтобы намылить голову, но не теперь. Когда Артур стучит в дверь, он уже вышел из душа — через четыре минуты и тридцать две секунды, большое спасибо — и подстригает щетину. — Что, ради Бога, ты там делаешь? В отражении зеркала Франциск видит, как театрально он сам закатывает глаза. — Привожу себя в порядок? — Ну, удачи. — Артур обнаруживает, что дверь не заперта, и встает в дверном проеме, одетый в серый костюм, без единого выбившегося волоска. Сильный запах одеколона вздымается в воздух там, где он только что нанес его на шею и запястья. — Черт возьми, что ты суешь в мою раковину? Франциск морщит нос — и от запаха, и от тона: — Это всего лишь волосы. Артур ворчит. Затем присматривается: — Темные. Ты что, бутылочная блондинка? Франциск продолжает стричь вдоль челюсти. — Мог бы спросить тебя о том же. У тебя брови почти черные. — Специальное издание, под стать моей душе. — Так что мы оба ненастоящие блонди. — Ага. Определенно. — Артур скрещивает руки, нетерпеливо постукивая пальцами по плечу. — Иногда я смотрю на тебя и думаю, что ты еще даже не одет. — Знаешь, все эти ухоженные альфы в журналах на самом деле должны ухаживать за собой. — Несмотря на свои слова, Франциск выходит из ванной и надевает первый попавшийся наряд, который достает из сумки, чтобы успокоить надоеду. Когда Артур просовывает голову в проем, Франциск уже расчесывает пальцами волны волос. Он бросает на него взгляд через плечо, и наконец поворачивается лицом. — Как я выгляжу? На одно мгновение кажется, что у Артура отвисла челюсть. — Ты... не обвинитель, а прямо… обвиняшечка. Давай быстрее. Франциск улыбается про себя, следуя за Артуром на кухню, где на стойке их ждут портфель и кружка с чаем. — А завтрак? Артур молча приподнимает бровь. — Нет времени на завтрак, — предполагает его ответ Франциск. — Ладно. Я возьму яблоко, съем по дороге, будешь тоже? Артур не задумываясь качает головой, но Франциск не спорит. Не настолько рано утром. По дороге в офис — которая заключается не в вождении, а в сидении — Франциск грызет яблоко и бросает взгляды на Артура. Тот потягивает чай, глядя непроницаемым взглядом в пасмурное небо. Франциск удивляется, как у Артура и Антонио могут быть такие похожие зеленые глаза, но при этом от первого исходит такой холод, а от второго — такое тепло. — Итак... — Франциск находит в бардачке салфетки — из фастфуда, конечно — и заворачивает в одну из них огрызок. — Хочешь поговорить о вчерашнем вечере? Тон Артура столь же красочен, сколь небо: — Не о чем говорить. Секс ничего для меня не значит, как флирт — для тебя. От несправедливости он теряет все слова: — Я... Это неправда! — Ну, ты бы не производил такого впечатления, если бы ты не флиртовал с каждым омегой, которого видишь. Франциск сутулится на сиденье, беспомощный перед каменной правдой слов. — Но я только хочу, чтобы им было приятно. Я имею в виду, это же комплименты. Артур качает головой: — Так и так, это не поможет твоему делу. Если омеги должны быть невинными мальчиками, то альфы должны быть плохими парнями. — Он снова отпивает чая. Наконец, бросает взгляд поверх стаканчика на Франциска и позволяет себе немного смягчиться. — Не будь таким подавленным. Если бы я был тем, кто обвинил тебя в изнасиловании, мне бы никто не поверил. Так что это работает в обе стороны.

***

— Ты пьешь чай? — спрашивает Феликс своим обыкновенным, мягким как шелк, голосом. Феличиано качает головой; кресло-мешок, в котором он свернулся, тихо скрипит от этого легкого движения. В кабинете Феликса нет настоящих стульев, поэтому кажется неискренним даже называть его кабинетом. Везде мягкие диваны и подушки — всех форм, размеров и фактур. На полу — толстый пушистый ковер. Вся комната выполнена в пастельно-голубых и зеленых тонах; никакого красного. "Холодные, спокойные цвета," — думает он, вспоминая уроки рисования в школе. Ему очень нравится живопись, особенно акварель — прочная бумага, нежные кисти, нанеси воска, а затем направляй воду, чтобы она закручивалась и смешивала краску. В этом всегда есть немного случайности, независимо от того, насколько ты искусен и строг. Как там говорится? Жизнь подражает искусству. Видимо, да. У тебя могут быть самые лучшие намерения, но все обернется совсем не так, как надеешься. — Кофе, — отвечает он. С тех пор, как все это началось, у него непорядок с голосом. Он говорит неровно, как будто ему нужно прокашляться, и неважно, как сильно он уже это сделал. Такое ощущение, что в трубке, ведущей ко рту, что-то застряло; что-то, мешающее словам выходить наружу. Феликс поворачивается к нему спиной, чтобы взять кружку. У него нет недостатка ни в кружках, ни в согревающих напитках. — Как ты справляешься? "Легко и с песней," — так всегда говорил дедушка. Теперь он больше не смотрит на Феличиано с такой же легкостью, и Феличиано очень по этому скучает. Он просто хочет танцевать на ногах у дедушки, как когда был ребенком, рисовать абстрактные картинки-каракули и заставлять дедушку хвалить их, как будто это высокое искусство, прикрепляя их к холодильнику магнитами с буквами алфавита. — Черный, — отвечает Феличиано. Феликс удивленно смотрит на него, но ничего не говорит. Он протягивает ему кружку, и Феличиано не пытается пить горькую жидкость, а просто вдыхает пар и согревает руки. — Итак, — Феликс садится на зеленый диван, поджав под себя ноги, — как ты себя чувствуешь? Феличиано смотрит на свое отражение, искаженное дрожащей поверхностью кофе: — Не лучше всех. Антонио познакомил его с Феликсом сегодня утром: "Знакомься, это Феликс. Он — консультант по кризисным ситуациям." Феличиано знает, что Антонио споткнулся и опустил "изнасилование". Никто не хочет произносить это слово в его присутствии: ни его дедушка, ни его брат, ни даже его адвокат. Гилберт и доктор Хонда — единственные, кто на его памяти сказали это слово, и даже тогда все было в рамках их формальной работы как архивариусов трагедии. Феличиано задается вопросом, не является ли избегание проблемы с их стороны тем, что так мешает говорить ему. Все пляшут вокруг него, боясь напугать или причинить боль, тогда как все, чего он хочет, — это снова стать нормальным прежде, чем забудет, как это сделать. Феликс медленно кивает. Он никогда не делает резких движений. — Это на сто процентов нормально и понятно. Ты пережил что-то ужасное. Я хочу, чтобы ты подумал о том, насколько сильным это тебя делает. Феличиано сейчас чувствует себя каким угодно, но только не сильным. — Ну, я чувствую... — Он ищет правильное слово, слово, которое не будет нести никаких неподобающих коннотаций. Ловино, кажется, никогда не испытывает проблем с тем, что сказать. Почему он не может быть больше похож на своего брата? — Не торопись, милый, — говорит Феликс, наблюдая за ним своими темно-зеленым глазами из-под полуприкрытых век, так что его взгляд кажется Феличиано почти сонным. Тем не менее, сонный человек — не злой и не осуждающий, поэтому Феличиано не против. Взгляд этот так же терпелив, как и все в Феликсе; он не давит, просто ждет; и раскрывает только те истины, которые хотят быть раскрытыми. В этом смысле Феличиано предпочитает Феликса Гилберту. Всякий раз, когда с ним заговаривает детектив, Феличиано беспокоится, что эти пронзительные серо-красные глаза смогут заглянуть в самые глубины его души, о которых знает только его брат. — Я чувствую себя... — Феличиано ёрзает в кресле-мешке, вытягивая ноги перед собой и закапываясь носками в ковер. — Не знаю. Почти виноватым. Ещё более медленный кивок: — Как ты думаешь, отчего так? Феличиано может только слегка пожать плечами: — Может быть, из-за всего этого внимания? Из-за всей этой суеты? Он кивает. Определённо, отчасти да. Феликс изучает нежно-розовый лак на своих ногтях: — Я знаю, что ты чувствуешь. Я чувствовал то же самое, когда прошёл через это. Феличиано смотрит, не находя слов. — К-когд...? Феликс нежно улыбается: — Мне было примерно столько же лет. Пятнадцать, почти шестнадцать. Я работал в кафе-мороженом. Раньше я любил мороженое. — Его губы задумчиво кривятся. — Мой начальник был альфой среднего возраста. Он всегда был добр ко мне, он был добр ко всем нам. Он любил заставлять детей улыбаться. — Кончик его пальца обводит ободок кружки по кругу. — Однажды он отвел меня в подсобку, запер дверь и изнасиловал. Теперь Феличиано знает, почему никто не произносит это слово. От его внезапной жестокости у него перехватывает дыхание. Феликс поднимает руку, чтобы заправить волосы за ухо; пластиковые браслеты щелкают и звенят, падая ему на локоть. — Я никому не говорил три недели. Он вел себя так, будто ничего не произошло. Это съедало меня изнутри. Поэтому я рассказал родителям, и с этого начался весь процесс. Конечно, он сказал, что это ложь, и многие ему поверили. Он всем нравился. — Феликс садится немного прямее. — Я чувствовал себя виноватым из-за последствий этого расследования. Но я скажу тебе то, чего мне никто не сказал: это не твоя вина. Ничего из того, что ты сделал, не заставило это случиться с тобой. Так что не чувствуй себя виноватым, даже на секунду. Это была не твоя вина. Феличиано заливается слезами — он больше не может этого выносить. Феликс пересекает комнату и обнимает его. — Не чувствуй себя виноватым или эгоистом, — он гладит Феличиано по спине. — Жизнь Франциска Бонфуа перевернулась с ног на голову, но и твоя тоже. Это он виноват во всем этом. Если кто-то и должен чувствовать себя виноватым эгоистом, так это он. Феличиано качает головой, уткнувшись в розовый флисовый свитер Феликса. — Я просто... Я... Феликс ждет, нежно водя рукой по чужим лопаткам. — Я н-не... — Фелисиано закрывает глаза, срываясь в шепот. — Я тоже не н-хотел говорить. — Это естественно. Омеги созданы для того, чтобы быть в паре, верно? Для угождения альфам? И вот мы сражаемся с этим. Но мы должны продолжать бороться, Фели. Мы должны поставить на первое место себя. Мы должны защищать себя, так или иначе. С совершенно несчастным видом Феличиано кивает.

***

Антонио ни разу не был наедине с Ловино так много времени. Это звучит немного безумно: Ловино уже больше года является его секретарем, а они никогда не разговаривали дольше десяти минут. Он всегда хотел спросить Ловино о вещах, не связанных с работой — какой у него любимый цвет, какое лучшее воспоминание, может ли он дотронуться до кончика носа языком, — но возможности так и не представилось. Он всегда чем-то занят, или ему куда-то надо, или он зависает с Франциском, — или, аналогично, квартет окружных адвокатов занимают Ловино, а все его свободное время посвящено Феличиано. Антонио думает о том, как близко они стоят друг к другу, как Феличиано всегда следует в постоянной близости к своему брату, как луна, вращающаяся вокруг своей планеты. Сидя рядом с Ловино в зале ожидания у кабинета консультанта по делам об изнасилованиях, Антонио не может перестать желать, чтобы они оказались здесь при менее личных обстоятельствах, чтобы он мог поговорить с Ловино о пустяках, не выглядя при этом легкомысленным. — Это очень мило с твоей стороны, — говорит Антонио, ерзая на стуле. Как бы он ни устраивался, колени слишком высоко. Все стулья в зале щедры на подушки, но не слишком высоки. "Специально для омег," — думается ему. Он очень рад, что в уютном зале ожидания нет других пациентов; он подозревает, что они не будут чувствовать себя в безопасности, если всего в нескольких шагах от них будет альфа, независимо от того, насколько безобидным он себя считает. — Прийти сюда с Феличиано. Ему повезло, что у него такой заботливый брат. Ловино бросает на него косой взгляд. Антонио признает, что у него просто выдающееся стервозное выражение лица, но он научился ценить и это. В конце концов, Ловино не менее красив, когда раздражен; он мог бы быть разгневанным богом, презирающим своих несчастных последователей. Антонио был бы не прочь поклоняться Ловино... — ...отрубился посреди разговора? Антонио моргает: — Эм. — Здесь не так много вариантов. — Да? Ловино качает головой: — Я говорил, что мы — все, что когда-либо было друг у друга. И я хотел сказать, что ему повезло, что его адвокат возит его к терапевту, но, возможно, возьму свои слова обратно. Антонио улыбается: — Я бы все равно сюда поехал. И мне нравится помогать своим клиентам, чем можно. Он планировал сегодня утром встретиться с Артуром Керклендом, но после их телефонного разговора передумал. Конечно, у Артура нет никаких доказательств из тех, что есть у Антонио, но разве он не видит, как пойдет дело? На его месте Антонио не задумываясь принял бы предложенную сделку о признании вины, даже если бы пришлось провести целый день, убеждая клиента, что это в его интересах. Но Артур только сказал: — Подожди, дай мне спросить клиента. Он сказал «нет». Антонио крепче сжал телефон: — Ты даже не спросил его. Артур звучал раздражающе легкомысленно: — Конечно, спросил. Ты на громкой связи. Он покачал головой. Франциск, ты ведь не хотел попасть в тюрьму, не так ли? Нет? Спасибо, но нет, Карьедо. Антонио заставил себя дышать ровно и говорить, как можно спокойнее, потому что не хотел, чтобы Артур или Франциск знали, как он взволнован. — Ладно. Но, как профессионал, ты совершаешь ошибку. Артур только сказал: — Сообщи мне, когда обнародуют результаты судмедэкспертизы. Та. Затем, прежде чем Антонио успел ответить, что он не обязан передавать показания, если они были уличающим Франциска, Артур повесил трубку. Во время следствия должны раскрываться только те доказательства, которые проливали свет на невиновность обвиняемого. Он был тем, у кого было знание, а знание было силой. Так как же Артуру удалось заставить его почувствовать себя таким... бессильным? — Никогда не видел, чтобы ты предоставлял услуги такси клиентам, — замечает Ловино, напоминая Антонио, насколько хорошо его секретарь знаком с его работой. — Ну, — отзывается он, — некоторым нужно больше помощи, чем другим. И это дело — особенное. Он тут же сожалеет о последних словах. Он не должен относиться к этому делу как к какому-то особенному. Он должен просто делать свою работу, не переходя на личности. Но если его босс знает, как он относится к Ловино, то он должен ожидать, что Антонио будет хотя бы немного предвзятым? В любом случае, он не делает ничего плохого. Все адвокаты должны ставить благополучие своих клиентов — как эмоциональное, так и юридическое — в приоритет. Почему эта забота не может распространяться на ближайших родственников? — Особенное, — эхом отзывается Ловино, пристально глядя на Антонио. — Чем это оно особенное? Тем особенное, что я никогда раньше не хотел поцеловать старшего брата своего клиента. — Ну, я просто имею в виду, что дела о нападениях — это нечто другое. Они подразумевают работу с жертвой. Они более сложные, но... — Он останавливает себя, прежде чем успевает сказать что-то идиотское, вроде «я не против вызовов». Ради бога, он говорит о подростке, который без своего согласия лишился девственности в канаве! Ловино кивает, снова отводя взгляд: — А. По их коленям снова раскидывается тишина. Антонио достает пачку жвачки: — Хочешь? Она жгучая, — добавляет он, вспоминая лицо Гилберта, когда тот выплюнул пластинку, едва взяв в рот. Омега выгибает бровь и принимает невысказанный вызов. Они сидят и молча жуют, Антонио следит за Ловино, чтобы увидеть, не появятся ли у него слезы. Напротив, Ловино поджимает губы и выдувает крошечный красный пузырек, после чего лопает его зубами. Антонио пытается повторить за ним, но он слишком нетерпелив, и его пузыри лопаются, прежде чем достигнут сколько-нибудь приличного размера. В тишине раздается рев автомобильных гудков где-то снаружи. Единственные окна на первом этаже маленькие и закрыты жалюзи, но Ловино все равно инстинктивно поворачивается, чтобы посмотреть. — Городской шум, — говорит Антонио. — Я с ним вырос. Рядом с одним домом, где я жил, ходили поезда — каждую ночь в десять часов. Я был еще ребенком, поэтому ложился спать задолго до этого. Весь дом дрожал, это было смешно. Первый месяц я каждый раз просыпался, но потом привык. Когда я начал жить в кампусе университета, не мог привыкнуть к тому, как там тихо. — Скучаешь? — спрашивает Ловино новым тоном, который на самом деле — дружелюбный. — По шуму? — Может, иногда. Я постоянно по всему скучаю. В большом городе всегда есть чем заняться. Но и маленькие города хороши. Никаких пробок. Меньше преступлений с применением огнестрельного оружия. И люди машут тебе руками на улице, — добавляет Антонио, торопясь уйти от разговоров о ранениях. — Приятно, когда тебя узнают, понимаешь? Чувствуешь себя частью сообщества. Теперь в глазах Ловино что-то вспыхивает: — Иногда приятно быть неизвестным. Впервые Антонио думает, что быть приемным ребенком, возможно, самого уважаемого альфы в городе может быть не всегда радужно и безоблачно. — Это, должно быть, тяжело, — говорит он так мягко, как только осмеливается. — Когда от тебя все время ожидают чего-то. Ловино тяжело вздыхает, во вздохе — аромат корицы: — Да. Я должен подавать пример. Это... не знаю. Это утомительно. Типа, я не могу быть собой. Я все время ругался, когда был меньше. Так я меньше сходил с ума. Но преподобный сказал, что я должен быть хорошим примером для подражания других омег в церкви и мыл мне рот с мылом, пока я не перестал. Антонио смотрит на него с добротой. Его самого не особо поощряли за ругань в детстве, но он никогда не получал за это такого наказания, как Ловино. Его часто лишали ужина, чего — с традиционно хорошими кулинарными навыками его папы — было достаточно, чтобы уберечь его от самого-пресамого непристойного поведения. — Можешь говорить мне все, что захочешь. Мне плевать на примеры. Могу научить тебя ругаться по-испански, — предлагает он, — чтобы преподобный не прознал. Ловино моргает, а затем дарит Антонио такую улыбку, что если Антонио и хотел поклоняться ему и раньше, то сейчас ради великолепия он готов сражать армии и сворачивать горы. — Я уверен, что испанский достаточно близок к итальянскому, чтобы он понял. Но спасибо. — Я могу попросить Гила научить нас нескольким безумным ругательствам на немецком. Никто не может их понять. — Он ждёт, пока Ловино закончит хихикать, чтобы расслышать все оттенки колокольчиков в этом тихом звуке. — Но если ты так ненавидишь жить с преподобным и ходить в церковь, почему не переедешь? У нас тут есть квартирки, которые не так уж плохи. Я так живу, — добавляет он без всякой нужды, как будто его опыт является гарантией качества. — Не могу бросить Фели, — говорит Ловино с простой преданностью, не оставляющей места для переговоров. — Когда он станет совершеннолетним, мы куда-нибудь переедем. Может быть, в город. Я еще не решил. Антонио задается вопросом, значит ли это, что Ловино больше не будет работать его секретарем, но прямо сейчас спрашивать об этом кажется слишком эгоистичным. — Вы вдвоем, одни, в город? Смело. Он не понимает, насколько снисходительно это прозвучало, пока Ловино не ощетинивается: — Омеги должны быть смелыми, — резко бросает он, скрещивая ноги одним резким движением, — пока есть такие альфы, как Франциск. Антонио пытается придумать какое-то утешение, которое не будет звучать, как будто омеги беспомощные, но это на удивление сложная задача в такой короткий срок. — Тебе будет не нужно беспокоиться о плохих альфах, если окружишь себя хорошими. На что Ловино фыркает: — Это же именно то, чего я хочу. Быть в окружении альф. Антонио смеется: — Ну, обычно достаточно одного. — Да? — Ловино скрещивает на груди руки, выгибая тонкую бровь. — Может, мне не нужен муж, дети и все прочее. — Ну. Это твой выбор. — Антонио откидывается на спинку коротковатого ему стула. Теперь жвачка во рту горчит. — Но это будет позор... Теперь плечи Ловино выгибаются, как у кота, надувающегося, чтобы зашипеть: — Не начинай этого дерьма, что омеги были созданы Богом, чтобы нести жизнь, и воздерживаться — значит идти против Его воли, потому что я слышал это так много раз, что задушу первого, кто это скажет. Мое тело — это мое тело, и я буду делать с ним то, что, черт возьми, захочу... Антонио почти что не хочет прерывать его речь, потому что огонь в этих карих глазах и тепло, когда эти щеки цвета мокко горят страстью — Dios mío. Но он не хочет, и никогда не хотел, чтобы Ловино сердился на него, поэтому, с легкой хрипотцой, заканчивает: — Это будет позор мне. Ловино смотрит на него целых тридцать секунд, пока гнев не выплескивается наружу до конца, и у него не наступает прозрение. — Я думал, это просто флирт, как у Франциска. Ты никогда не казался по-настоящему заинтересованным. Я имею в виду, ты никогда не спрашивал... — Я казался незаинтересованным? О, Боже. — Антонио роняет голову в ладони. — Я не хотел торопить события. Старался не быть жутким. — Ты всегда рядом с Франциском Бонфуа. Ты по умолчанию менее жуткий, Тони. Тони? Он никогда раньше так не называл его. Антонио садится, волнение трепещет в его груди. — Тогда позволь мне спросить сейчас. Ты хоть сколько-нибудь заинтересован во мне? Ловино смотрит на него, окидывает одно долгое мгновение взглядом. Лишь намек на улыбку изгибает уголок его идеальных губ. — Может быть. Затем Ловино встает, и Антонио поворачивается за ним, чтобы увидеть Феличиано, спускающегося по лестнице. По покрасневшим глазам и прерывистому дыханию очевидно, что он плакал. Ловино укутывает его в пальто, достаточно объемное, чтобы скрыть под ним желанное тело. Братья на мгновение прижимаются друг к другу, не говоря ни слова. Антонио никогда не полагался на кого-то так сильно, и он задается вопросом: как они смогут когда-нибудь жить своей собственной жизнью? Что произойдет, когда они найдут себе пару? Антонио представляет, как делит спальню не просто с другим омегой, но и с альфой другого омеги. Как это вообще... возможно? Но он забегает вперед. Он отказывается от мыслей о будущем и вместо этого сосредотачивается на настоящем: двух несчастных омегах. Он думает, как лучше всего их подбодрить. Что делает его счастливым, когда он расстроен? Караоке-вечер в пабе, быстрая езда, яркие закаты, чуррос, шоколадное мороженое. Последнее кажется лучшим вариантом, но в ноябре? Они могли бы купить в магазине, но это вряд ли то же самое. О, он знает! — Пойдем пить слаш, — объявляет он. — Яркие цвета и сладкая вкуснятина, как раз то, что нам нужно. Феличиано немного оживляется, но Ловино только опускает брови: — И где мы найдем слаш за месяц до зимы? — Их круглый год продают в кино. — Не хочу сейчас в кино, — шмыгает носом Феличиано. — Все в порядке, — отвечает Антонио, придерживая для них дверь. — Мы просто купим там слаши. Феличиано выходит, но Ловино останавливается, с сомнением глядя на Антонио: — Разве нам не нужно сначала купить билеты, а потом еду? Антонио подмигивает: — Посмотрим, подадут ли они за это на нас в суд. Феличиано хихикает, и Ловино переводит взгляд с одного смеющего лица на другое, прежде чем смягчиться. — О, ладно.