Девятый Обмен

So we are

I corrode

Are we so pure at the centre of your love?

I want to crash on your shore

You’re sure

Сегодня ветер был особенно зол и жесток. Он путал мои волосы, хлестал чёрной плетью по моим губам и векам за мои проступки. Море здесь было непривычно солёным, оно жгло мне глаза своими бледными искрами. Или соль была вовсе не морская, кто её разберёт. Я не мог долго это терпеть, решил уйти. Но Хумгат тоже не хотел давать мне покоя, поэтому вышвырнул меня на другой пляж. Я рухнул на песок и долго не мог прийти в себя. Меня одолела жуткая тошнота, всё вертелось перед глазами. Чего-то недоставало. Стало одновременно пусто и легко. Нить растворилась. Теперь мы по отдельности. Он не сможет меня так запросто найти. Ко мне подошёл обеспокоенный человек. Он что-то бормотал, его неулыбчивое лицо было точь-в-точь моим. Мы пересеклись взглядами и всё поняли. Я знал его имя и его прошлое, будто оно случилось со мной. Я видел отголоски его жизни во сне, а его порой навещали видения о моей. Он попытался ещё раз заговорить со мной на причудливом, незнакомом мне языке, но я остановил его жестом, а потом скрылся от него в толще воды. Мною руководило глубоко залегающее знание – пока нам пересекаться не стоит, ещё рано. Только я устроился на дне моря со всеми полагающимися удобствами и начал жалобно вздыхать о нелёгкой судьбе, за мной пришёл шеф и быстро положил конец моему театру одного актёра. Мои жалкие попытки сбежать вновь провалились с треском. Обратный обмен был особенно болезненным. Мою Тень будто пронзили стальными нитями, окончательно вырвали частичку моей души. Я был взбешён такой нелепой, предсказуемой потерей. Я был зол на себя, но сорвался на Макса. Как глупо. Макс не был готов к таким откровениям, он должен был прийти к этой мысли сам. Да и Меламори девушка самостоятельная, может принимать решения по поводу своей судьбы без постороннего вмешательства. Как глупо. Променять годы дружбы ради низменного влечения. Мне не было прощения, но я хотел хотя бы попытаться искупить свою вину. Как назло, Макс застрял в Лабиринте Мёнина. Он вернулся только через пару дюжин дней. Я надеялся, что за это время мы приведём свои чувства в порядок и сможем спокойно поговорить, но какая-то невидимая стена не подпускала меня к нему. Каждый раз когда меня посещала мысль послать ему Зов или зайти в гости, моё внимание становилось затуманенным, и уже через несколько секунд я не мог вспомнить, о чём думал. Ощущение было крайне непривычным и в высшей степени неприятным. Я читал об Ордене, который создал довольно жестокое заклятие. Жертва забывала имена и события, близкие люди становились неразличимы, мысли покрывались слоем густого тумана, а черты лица расплывались перед глазами, когда человек смотрел на себя в зеркало. Название Ордена так никто и не запомнил. Я ощущал себя примерно также. Лишь долгие годы дыхательных упражнений и усердной концентрации помогли мне наконец вспомнить о моих намерениях. Но намерения Макса стали тоже предельно ясны – даже и не думай приближаться. Когда я посылал ему Зов, то промахивался, соскальзывал с верной траектории. Теоретики бы сказали, что такое невозможно, но когда дело идёт о Максе, который вдолбил себе что-то в голову, то возможно абсолютно всё. А иногда я и вовсе будто застревал в густом красном мёде, который так любим обитателями Уандука. Редкая разновидность, запрещённая в большинстве стран мира, включая Соединённое Королевство, но она очень ценится за свои интенсивные галлюциногенные свойства. Цветы аэринд выживают лишь в самых недружелюбных горах материка, а пчёлы, опыляющие их, агрессивны и территориальны. Мёд обволакивал меня, а потом кристаллизовался, пронзая кожу и оставляя множество кровоточащих проколов. Вскоре наваждение уходило, но раны оставались. Я пытался застать Макса в Обжоре, но он ловко избегал меня. Я хотел навестить Мохнатый Дом, но мои попытки так или иначе пресекались. После того как пострадала Хельна, я решил покончить с подобными экспериментами. Не хватало ещё и моей жене страдать из-за последствий моих решений. Мне стало предельно ясно, что Макс не хотел меня видеть. Но во мне всё еще тлела надежда, что рано или поздно он вернётся в Тайный Сыск, и я смогу хотя бы тихо наслаждаться его присутствием. Но вскоре шеф сообщил, что Макса ожидать на работе не следует. Зачем ему сдалась вся эта повседневная возня с мелкими преступниками и бумагами, когда он открыл для себя мириады иных Миров, и оставаться в этом ему сложнее, чем прыгать по другим с ребяческим восторгом. Я понял, что очень вероятно видел его последний раз – тогда, в Мохнатом Доме. Он был скован и закрыт, кидал на меня опасливые взгляды. Доверие подорвано. Теперь я знал, что уже навсегда. Вдох. Всё хорошо. Разве это так важно? Ты же пережил смерть лиса. Пережил смерть Тотохатты. И отсутствие Макса переживёшь. Могло быть гораздо хуже. Ты же его не убил. Макс жив и здоров, и наверняка наслаждается жизнью получше тебя. Ты всего лишь вторгся в личную жизнь. Всего лишь пытался украсть его личность. Ты же его не убил. Всего лишь предал. Хотя это предательство может привести и к следующей смерти. Беззаботный мальчишка… Выдох. Джуффин сказал, что Макс больше не нуждается в его опеке, он может справляться со всем сам. В твоей опеке он тоже больше не нуждается. И в твоей дружбе тоже. Не понимаю, почему он вообще так долго общался с таким ужасным занудой! Судьба много раз давала мне понять, что мне суждено быть одному. И только я пытался ослушаться, я губил одну жизнь за другой. Всё своими волшебными ручками. Заткнись. Я был иллюзией безопасности и разочаровывал в тот момент, когда человек полностью доверялся мне. Каждое предательство – незаживающая, пульсирующая рана. Сколько ещё я смогу выдержать? Третья ошибка доказывала, что это не случайность, а паттерн. Лучше мне ни к кому не привязываться, чтобы больше никто не стал моей неподозревающей жертвой. У меня довольно хорошо получалось выполнять базовые функции сэра Лонли-Локли. Ходить на работу, заполнять бумаги, периодически испепелять мятежных Магистров, заботиться о жене. Макс говорил, что ядро человека является наблюдателем, и я согласился с его наблюдением тогда, но сейчас у меня были сомнения. Я был скорлупкой без содержимого. Я не знал, что от меня осталось, и существует ли на самом деле это эфемерное “я”. Наблюдатель был сторонним лицом, не мной. Просто администратор, руководящий механическими действиями другого человека. Размеренно дышать. Тщательно пережёвывать пищу. Моргать не реже раза минуту, чтобы не беспокоить окружающих. Все радости жизни перестали прельщать меня. Вино было безвкусным, ветер и солнце будто намеренно избегали прикосновений к моей коже, а смех Хельны больше не вызывал эмоций, лишь скупые размышления. Она смеётся. Наверное, это хорошо. В этот период жизнь незаслуженно одаривала меня редчайшими экземплярами книг. “Применение незавершённых поэм Варосса Ликийского как инструмента пытки в Смутные Времена”. “Цикл жизни арварохского нетлеющего червя и его применение в шаманизме”. Но даже те еле могли удержать моё внимание надолго. Как глупо и ненадёжно вкладывать смысл жизни в одного человека! Я всегда думал, что защищён от такой роковой ошибки. Ты такой смешной. Знаешь ведь, что это не про него, это про тебя. Не можешь даже о зверьке позаботиться. Всех укокошил своими волшебными… Хватит. Стоит ли продолжать такое бренное существование вечно? В тени тех, кого не смог защитить? Вечность, размечтался! Свой лёгкий доступ к бессмертию ты уже проворонил. Тем не менее, во мне всё ещё тлело любопытство исследователя. Я не мог дождаться своего трёхсотлетия, чтобы поскорее сгинуть в Хумгате. Мои нынешние попытки не приносили много плодов – и Город в Горах, и Мир Пустынных Пляжей стали для меня недоступны. Другие же подзывали меня, манили своей первобытной наготой. Но я не имел права кануть в неизвестность, не отработав долг перед Джуффином. Я знал, что это тоскливое состояние временно, но оно совершенно не способствовало осмысленной жизнедеятельности. Я хотел унять тягучую боль, которая плотной завесой окутывала мой разум. Опьянение давало временное облегчение, но совмещать его с другими занятиями было довольно затруднительно. Да и гордость не позволяла мне скатиться до состояния жалкого пьянчуги. Поэтому я решился на довольно радикальные меры – переосмыслить свои этические убеждения. Есть ли смысл жить в эфемерных иллюзиях? Что является принуждением, обманом? Важно ли это, когда ты и так его уже предал? Когда уже его не увидишь? Притоны в Куманском Халифате предоставляли множество довольно оригинальных услуг, взять хотя бы древние техники кейифайев, которые позволяют принять образ любого человека. Обученный потомок эльфов может без затруднений изъять память, что хранит внешность, запах, голос и привычки избранного. До ужаса убедительно. Его мальчишеская полуулыбка, неловкие движения, беспричинные взрывы хохота. Он гладил мои волосы и целовал в висок, в кончик носа, в линию челюсти. Рассказывал что-то забавное и несвязанное. Я то нежно целовал его в ответ, то сжимал его тело до синяков. Я дышал им, осязал его. Он так живо и трепетно извивался подо мной, хаотично хватал меня за шею, за плечи, за бёдра. Но этого было недостаточно. Ты ведь хотел не просто тела. Ты хотел его всего. А какая у него кровь на вкус, просто представь. А это был не Макс. Он бы обязательно достал чашку кофе и сигарету не пойми откуда и жаловался на свою недостаточную выносливость. Но искусному иллюзионисту не давались фокусы другого рода, а его настоящее тело было таким крепким, что любая жалоба на физическое недомогание ощущалась, как фарс. Я понимал, что от таких мер становилось только хуже. Эйфория улетучивалась, только я покидал заведение. И на её место приходило трезвое осознание, что на самом деле этого никогда не будет. Это фасад, обманка. За этой иллюзией не стоит ничего – долгие годы дружбы, искренняя привязанность – этого нет. Лишь имитация настоящей жизни, ходячий труп. Это новая форма предательства – подчинить тело человека без его воли и ведома. Так не могло долго продолжаться. Мне было необходимо полностью отказаться от Макса. Отвыкнуть от него и просто продолжать жить дальше. Просто жить. Понадобилось некоторое время, но я начал снова находить удовольствие в поэтических вечерах, готовке в кулинарном клубе и шорохе листвы вахари. Я выучил наизусть все книги, которые Макс мне подарил. Воспоминания о прошлом теперь вызывали не только горечь, но и тёплую благодарность за то, что это случилось. Но только я успел привыкнуть к размеренному и вполне сносному существованию, Макс снова ворвался в мою жизнь. Я понимал, что наша дружба не будет прежней. Он меня боялся, пытался обезопасить куманскими зельями. И я не стал отказывать. Может мне и правда станет легче. Временные зелья не пользовались большим спросом, но я смог найти поставщика на Сумеречном Рынке. Я опустошил склянку, и завеса отступила. Я наконец-то начал мыслить трезво и находить преимущества в сложившейся ситуации. Макс не пал жертвой, как другие мои друзья. Он смог вовремя вырваться из цепких лап смерти. Как же нам обоим повезло. Макс сдержал своё обещание и стал регулярно навещать меня, а вскоре вернулся на работу. Но я очень быстро понял, что его визиты мне наскучивают, шутки больше раздражают, чем смешат, а разговоры ведут в никуда. Я и сам не заметил, как перестал искать его общества, и скорее терпел его присутствие, нежели наслаждался им. И почему я так долго терзался из-за этого нелепого мальчишки? Моё равнодушие явно ранило Макса, но он продолжал вымученно улыбаться и приглашать меня на ужин минимум раз в полдюжины дней. Мне было сложно понять, зачем он продолжает проделывать этот ритуал, когда нас уже давно ничего не связывает. Ритуал, который представлял из себя изощрённую пытку для нас обоих. Он несколько раз пытался выпытать, как я себя чувствую. Становится ли мне легче от препаратов, как он их называл. Нет ли случайно побочных эффектов? Когда я отзывался о положительном эффекте средства, он с самым прискорбным видом говорил: “ну, я рад за тебя, дружище”. Побочные эффекты всё же проявились – все воспоминания, связанные с Максом, начали неумолимо тускнеть, как чернила в древних фолиантах. Мне было сложно вспомнить детали наших поездок, истории из его Мира и секреты, который он доверял только мне. Я вовремя спохватился и перестал принимать эту отраву. Я снова почувствовал непреодолимую тягу к Максу. Воспоминания, наше общее прошлое, которое радикально изменило мою личность, снова были со мной. Тень моей ошибки вновь появилась на периферии моего зрения, и я чувствовал положенное раскаяние за совершённый проступок. Теперь всё было правильно. Я некоторое время раздумывал, сообщать ли об это Максу. С одной стороны, он мог быть рад моему возвращению, но с другой он больше не ассоциировал меня с безопасностью – ровно наоборот. Где-то глубоко внутри он боялся, что я накинусь на него, только перестану пить зелья. Знал ли он меня вообще? Вершитель терзаемый двумя противоположными желаниями – это мощная горючая смесь, поэтому я решил не говорить ему напрямую, а просто постепенно начать проявлять больше энтузиазма к нашим встречам и разговорам. В мою голову даже начали закрадываться робкие мысли, что всё и правда может стать, как прежде. Я не рассчитывал, что мы восстановим связь между нашими Тенями, но я был рад и простой дружбе. Но как это часто бывает в случаях, в которых замешан Макс, всё случилось внезапно. Мы шли по следу Кримы Аттархи, женщины из ордена Спящей Бабочки. Те были непревзойдёнными мастерицами наваждений, но я даже не предполагал, что след мертвеца может так заморочить голову. Макс начал бредить и бормотать что-то несвязанное, но шёл с такой уверенностью, будто он был почти у цели. На другом конце нас ждал наивная приспешница, видимо считающая, что Мастер Преследования придёт один и упадёт к ней прямо в ноги. Я столкнул Макса со следа, а потом завершил работу с ведьмой, реакции которой не хватило, чтобы околдовать меня первым. Я посмотрел в сторону Макса и проклял себя тысячу раз. Я слишком сильно толкнул его, он разбил голову о камни и был дезориентирован. Я поспешил залечить его раны. Только моя рука дотронулась до его бледной кожи, моё сердце замерло, а лёгкие окаменели. Наши Тени вцепились друг в друга, и мы снова стали неразделимы. И боль мы тоже вновь делили на двоих.