Кровь и Шелк: Веронски

Проснуться в чужой постели — это стресс. Проснуться в чужой постели, зная, что ты больше не принадлежишь себе — это агония. Шёлковые простыни, которые я так любила, теперь казались липкими, словно они были пропитаны условиями контракта. Я села на кровати, озираясь. Комната в особняке на Лимматкуай была выполнена в тёмных тонах: серый бархат, тяжёлые рамы картин, за которыми, я была уверена, скрывались сейфы или камеры. На прикроватном столике лежал конверт. Тот же почерк, тот же холод. «Твоя машина будет готова через тридцать минут. Аукцион начнется вовремя. Помни, Ева, сегодня ты представляешь мои интересы». Меня передернуло. «Мои интересы». Я заставила себя встать и подойти к зеркалу. Из отражения на меня смотрела женщина с карими глазами, в которых за одну ночь выгорела вся надежда, но осталась гордость. Я затянула свой хвост так туго, что кожа на висках натянулась. Мой боевой раскрас. Моя броня. Аукционный дом встретил меня привычным запахом старой бумаги и дорогого парфюма. Но сегодня всё было иначе. Маркус ждал меня у входа, его лицо было серым от недосыпа. — Ева, слава богу... — он бросился ко мне, но осекся, заметив за моей спиной двух молчаливых мужчин в черных костюмах. Люди Веронски. — Всё в порядке, Маркус. Проверь готовность лота номер четырнадцать. «Сенека» должен быть безупречен. Я прошла в свой кабинет. На моем столе стоял бокал воды. И рядом — небольшая коробочка из ювелирного магазина. Внутри лежала брошь в виде золотой змеи с изумрудными глазами. Цвет его глаз. К записке прилагалось всего одно слово: «Надень». Это не была просьба. Это было клеймо. Если я надену её, все коллекционеры Цюриха поймут, чей флаг теперь реет над домом Вилльер. Если не надену — я не знала, что станет с Александром. В дверь вошли без стука. Кайрус Веронски. Сегодня он изменил своему стилю «джинсы и рубашка». На нем был безупречный черный костюм, который сидел так, словно был его второй кожей. Он выглядел как дьявол, решивший прийти на мессу. — Ты опаздываешь на пять минут, Ева, — он подошел к столу, игнорируя присутствие Маркуса, который буквально вжался в стену. — И я не вижу на тебе брошь. Я медленно подняла взгляд, чувствуя, как внутри закипает та самая ярость, о которой мы говорили. — Аукцион — это театр, Кайрус. А я — его режиссер. Режиссер сам выбирает костюм. Он наклонился над столом, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. — Ты забываешь условия. Теперь я — владелец театра. А ты... ты моя главная актриса. Надень. Змею. Ярость внутри меня боролась с холодным расчетом. Я смотрела на золотую змею в коробочке — она была прекрасна и отвратительна одновременно. Надеть её означало признать поражение перед всем высшим светом Цюриха. Не надеть — поставить под удар жизнь брата, который хоть и предал меня, всё ещё оставался моей единственной семьёй. Я взяла брошь. Металл был холодным. Одним точным движением я приколола змею на лацкан своего строгого черного пиджака, прямо над сердцем. — Довольны, мистер Веронски? — мой голос не дрогнул, хотя пальцы всё ещё покалывало от осознания того, что я только что сделала. Кайрус выпрямился, оглядывая меня с ног до головы. В его зеленых глазах промелькнуло нечто большее, чем просто триумф. Это было хищное удовлетворение. — Безупречно, Ева. Тебе идет власть. Даже если она... заимствованная. Он жестом указал на дверь, приглашая меня выйти первой. Мы шли по коридорам аукционного дома, и я чувствовала на себе взгляды сотрудников. Они шептались. Они видели Кайруса Веронски — человека, чьё появление здесь было сродни появлению акулы в бассейне с декоративными рыбками. И они видели брошь. Зал был полон. Старые деньги Цюриха, арабские шейхи, представители крупнейших музеев мира — все собрались ради «Сенеки». Я поднялась на подиум, заняв свое место за трибуной. Кайрус сел в первом ряду, прямо по центру. Он не скрывался. Он хотел, чтобы все видели: он здесь хозяин. — Дамы и господа, добрый день, — я начала свою привычную речь, и профессионализм взял верх над эмоциями. — Мы начинаем торги за лот номер четырнадцать. «Голова Сенеки». Мрамор, первый век нашей эры. Ставки росли стремительно. Миллион, три, пять... Я мастерски управляла залом, ловя каждый кивок, каждый поднятый номер. Но краем глаза я постоянно видела его. Кайрус не участвовал в торгах. Он просто смотрел на меня, и этот взгляд был тяжелее, чем античный мрамор. Когда цена достигла двенадцати миллионов, в зале наступила тишина. Представитель Лувра медлил. — Двенадцать миллионов один... — произнесла я, обводя зал взглядом. — Двенадцать миллионов два... В этот момент Кайрус медленно поднял руку. Без номера. Без знака. Просто два пальца. — Пятнадцать миллионов, — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела осознать. Зал ахнул. Это было безумие. Он перебивал ставку, которую и так должен был получить как новый владелец дома. Он покупал то, что уже принадлежало ему. — Пятнадцать миллионов раз. Пятнадцать миллионов два... — я занесла молоток, глядя ему прямо в глаза. — Пятнадцать миллионов три. Продано человеку в первом ряду. Удар молотка прозвучал как выстрел. Торги были окончены. Но настоящая игра только начиналась. После аукциона, когда зал опустел, Кайрус подошел к подиуму. — Зачем? — спросила я, не убирая молоток со стола. — Вы и так владеете этим домом. Вы купили «Сенеку» у самого себя. Кайрус облокотился на трибуну, сокращая расстояние между нами. — Я не покупал мрамор, Ева. Я платил за зрелище. Видеть, как ты объявляешь мою победу перед всем миром — это стоило каждого франка. К тому же... — он протянул руку и коснулся броши-змеи на моей груди. — Теперь, когда все видели тебя с моим знаком, никто в этом городе не посмеет предложить тебе помощь. Ты отрезана от всех, кроме меня. Я поняла его план. Он не просто забрал мой бизнес. Он методично уничтожал мою репутацию независимой женщины, делая меня в глазах общества своей содержанкой или трофеем. — Теперь, — его голос стал тише, — собери свои вещи. Мы уезжаем. Твой брат уже перевезен в безопасное место, но ты увидишь его только тогда, когда я решу, что ты этого заслужила. II. Машина Кайруса — матово-черный бронированный внедорожник — поглощала километры набережной Лимматкуай в полном молчании. Я смотрела в окно, видя не огни родного города, а лишь отражение золотой змеи на своем лацкане. Нужно ли говорить, что я чувствовала себя лотом, который только что ушел с молотка под свист толпы. Когда мы въехали на территорию его особняка, ворота сомкнулись за ними с тяжелым, окончательным лязгом. — Выходи, — коротко бросил Кайрус, когда водитель открыл дверь. И я вышла, едва сдерживая дрожь. Разве у меня был выбор? Внутри дома царил полумрак, пахло кедром и холодным камнем. Как только за спиной закрылась массивная входная дверь, я не выдержала. Я была продана как товар своим же братом, но кто сказал, что я должна быть покорной? Разве он прописал это в контракте? Обернувшись к нему, я сорвала брошь с пиджака, едва не разорвав дорогую ткань. — Вот, забирай свою метку! — я швырнула золото на мраморный пол. Звон эхом разнесся по пустому холлу. — Ты доволен? Ты растоптал мою репутацию за один час. Ты превратил меня в посмешище для всех моих партнеров! Кайрус даже не взглянул на брошь. Он медленно стянул пиджак, бросив его на кресло, и начал расстегивать запонки. Его спокойствие пугало больше, чем крик. — Твои партнеры — лицемеры, Ева. Они улыбались тебе, пока ты была им выгодна, и забыли твое имя в ту секунду, когда я поднял руку на аукционе. Я не растоптал твою репутацию. Я показал тебе её реальную цену. — Ты не имел права! — я шагнула к нему, мои карие глаза горели лихорадочным блеском. — Ты сказал, что я буду управлять домом. Но ты сделал всё, чтобы я не смогла там больше появиться без шёпота за спиной! Ты лжец, Кайрус. Ты сказал, что оставишь моего брата в покое, а сам используешь его как поводок! Кайрус в один шаг сократил расстояние между нами. Он схватил меня за плечи, и я почувствовала его силу — твердую, как скалы Альп, приоткрыв рот, желая сказать ещё хоть что-то, но так и не смогла выдавить не звука. — Поводок? — его голос понизился до опасного шепота. — Твой брат — ничтожество, которое проиграло твою жизнь в карты. Я — единственный, кто не дал ему сгнить в канаве сегодня утром. Ты должна была благодарить меня на коленях, а не швыряться золотом. — Благодарить? За то, что ты купил меня как вещь? — я попыталась вырваться, но его хватка была железной, это лишь причинило мне боль. — В твоем мире всё имеет цену, да? Сколько я стою, Кайрус? Пятнадцать миллионов? Или цена упала после того, как я подписала контракт? — Ты стоишь ровно столько, сколько я готов за тебя отдать, — отрезал он. — И на данный момент ты ведешь себя как капризная девчонка, а не как владелица элитного бизнеса. Ты хотела играть в высшей лиге, Ева? Добро пожаловать. Здесь не договариваются. Здесь забирают свое. — Я никогда не буду твоей, — прошипела я, задыхаясь от близости и ярости. — Ты можешь владеть моим временем, моим домом, моим телом, если посмеешь коснуться меня силой. Но ты никогда не получишь то, что внутри. Кайрус вдруг усмехнулся — это была холодная, пустая улыбка хищника. Он медленно отпустил мои плечи, но не отошел. — Силой? — он окинул меня оценивающим взглядом. — Ева, я никогда не беру то, что не отдают добровольно. Рано или поздно ты сама придешь в мою спальню. Ты сама попросишь меня о защите. Потому что мир за этими воротами больше не твой. А теперь иди наверх. Твои вещи уже там. — Я ненавижу тебя, — я тяжело выдохнула и сделала шаг назад. Я смотрела в его невыносимо спокойное лицо и чувствовала, как внутри меня что-то с треском ломается. Это не была сталь. Это была моя иллюзия контроля. — Ненависть — это отличное начало, — его голос прозвучал почти ласково, и от этого по коже поползли ледяные мурашки. Я развернулась и, не глядя на него, бросилась вверх по широкой мраморной лестнице. Каждый мой шаг по дорогому камню отдавался в ушах ударом аукционного молотка. Продана. Продана. Продана. Я влетела в комнату, которую мне отвели, и с силой захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. В комнате царил полумрак, но даже его было достаточно, чтобы я замерла от шока. На огромной кровати ровными стопками лежали мои вещи. Не те, что я успела схватить утром, а вещи из моего родного дома. Мой любимый кашемировый плед. Мои книги по искусству. Моя шкатулка с безделушками, которые не имели рыночной стоимости, но были дороги мне как память о матери. Он забрал их. Он вломился в мое личное пространство, в мое прошлое, и перевез его сюда, в эту золоченую тюрьму. — Мерзавец, — выдохнула я, подходя к кровати. Я коснулась корешка старой книги, и по щеке всё-таки скатилась одна-единственная слеза. Кайрус Веронски не просто купил меня. Он методично стирал границу между моей прошлой жизнью и этим кошмаром. Он хотел, чтобы я чувствовала: возврата нет. Мой дом больше мне не принадлежит. Теперь мой дом — там, где он. Я подошла к окну. Огромное стекло отделяло меня от Цюриха. Я видела огни города, видела шпиль собора Гроссмюнстер, но всё это казалось нарисованным на холсте. Внизу, в саду, я заметила темный силуэт. Кайрус. Он стоял на террасе, подставив лицо холодному ночному ветру. В руке дымилась сигарета — тонкая полоска света в густой темноте. Он не выглядел как победитель. Он выглядел как человек, который окружил себя стенами и теперь наслаждается одиночеством в своей крепости. Я знала, что должна лечь спать. Должна набраться сил, чтобы завтра продолжить борьбу. Но страх и странное, болезненное любопытство не давали мне покоя. Я подошла к шкафу и распахнула его. Там, среди моих строгих костюмов, висела шелковая ночная сорочка жемчужного цвета. Та самая, которую я надевала только тогда, когда мне нужно было почувствовать себя собой — хрупкой, а не «безупречным механизмом». Я переоделась, чувствуя, как холодный шелк скользит по коже. Мои руки дрожали, когда я распускала волосы. Тяжелые шоколадные волны упали на плечи, освобожденные от тугого хвоста. Я подошла к двери и медленно повернула ручку. Я не знала, заперта ли я. Но дверь поддалась с тихим щелчком. Кайрус сказал, что я сама приду к нему. Он ошибался. Я приду не для того, чтобы сдаться. Я приду, чтобы показать ему, что даже в его клетке я остаюсь Евой Вилльер, которую невозможно сломать просто перевезенной мебелью. Я вышла в коридор, мои босые ноги тонули в густом ворсе ковра. Дом дышал тишиной, прерываемой только тиканьем старинных напольных часов. Я спускалась вниз, ведомая отблеском огня в камине гостиной. Он был там. Сидел в глубоком кресле, закинув ноги на кофейный столик. Его взгляд был устремлен в пламя. — Ты быстро переоделась, — не оборачиваясь, произнес он. Его голос в тишине прозвучал как рокот далекого грома. — Решила проверить, надежны ли засовы? Я остановилась в нескольких шагах от него. Тень от огня плясала на его лице, делая шрам на виске еще заметнее. — Я пришла сказать, что ты не получишь удовольствия от моей покорности, Кайрус. Можешь перевезти сюда хоть весь мой дом, но ты останешься для меня лишь тем, кто купил жизнь моего брата. Это сделка. Ничего больше. Кайрус медленно повернул голову. Его зеленые глаза в свете огня казались почти черными. Он окинул меня долгим, нечитаемым взглядом — от распущенных волос до босых ног. — Сделка, — повторил он, и в его голосе проскользнула опасная усмешка. — Тогда почему ты дрожишь, Ева? От ненависти... или от того, что здесь, в темноте, тебе больше не за чем прятаться? — Я не дрожу, — солгала я, сильнее сжимая пальцы на тонкой ткани сорочки. — Здесь просто сквозняк. Твой дом такой же холодный и пустой, как и ты сам. Кайрус медленно поднялся с кресла. Его движения были тягучими, почти ленивыми, но я видела, как перекатились мышцы под тонкой тканью его черной рубашки. Он не сводил с меня взгляда, и это было похоже на то, как прицел снайпера замирает на цели. — Сквозняк? — он сделал шаг ко мне. — Или страх того, что ты начинаешь чувствовать правду? Ты годами строила из себя ледяную статую среди антиквариата, Ева. Но здесь нет аукционеров. Нет критиков. Здесь только ты и я. Он подошел вплотную. Я кожей чувствовала жар, исходящий от него. Запах виски и ночного дождя заполнил мои легкие, вытесняя кислород. Я должна была отступить. Мой разум кричал о том, что нужно бежать обратно в комнату и запереться на все замки, но ноги словно приросли к полу. — Уходи в свою комнату, Ева, — его голос стал низким, почти хриплым. — Пока я еще позволяю тебе играть в независимость. — А если я не уйду? — вызов сорвался с моих губ прежде, чем я успела его обдумать. Кайрус резко сократил те жалкие сантиметры, что нас разделяли. Его рука, жесткая и горячая, легла мне на затылок, пальцы запутались в распущенных волосах, заставляя меня запрокинуть голову. Вторая рука уперлась в стену за моей спиной, лишая последнего пути к отступлению. — Ты думаешь, это игра? — прорычал он прямо мне в губы. — Ты думаешь, я один из тех цюрихских мальчиков, которых можно укротить одним холодным взглядом? Я видела каждую искорку в его зеленых глазах. В них не было скуки. В них была первобытная, темная одержимость. Мое дыхание сбилось, превращаясь в короткие, рваные вдохи. Мое сердце предательски ускорилось, и я была уверена, что он чувствует его ритм. — Ты — моя собственность, Ева Вилльер, — прошептал он, склоняясь еще ниже. — И я забираю то, за что заплатил.