Кровь и Шелк: Веронски

На исходе третьих суток я перестала различать грань между реальностью и кошмаром. Холод стал частью моих костей. Я сидела на полу, прислонившись затылком к стене, и смотрела в одну точку, пока синий свет не выжег мне сетчатку. Когда замок щелкнул, я даже не пошевелилась. Я подумала, что это очередная галлюцинация. Но тяжелые шаги Кайруса были слишком реальными. Он остановился в центре комнаты, глядя на меня сверху вниз. Безупречный. Сильный. Свободный. — Три дня, Ева, — его голос разрезал тишину, как скальпель. — Знаешь, город уже забыл о твоем существовании. Твой аукционный дом закрыт на «технический перерыв». Твой брат скрылся. Ты здесь — единственная константа. Я медленно подняла голову. Мои волосы спутанным каскадом закрывали лицо, но я видела его глаза. В них не было жалости. Только холодный интерес. — Тебе нравится эта игра? — он подошел ближе, носком дорогого туфля коснувшись края моей испачканной сорочки. — Нравится гнить здесь, доказывая мне что-то, чего я и так не ценю? Я промолчала, сжимая челюсти, чтобы они не стучали от холода. — Я пришел спросить в последний раз, — Кайрус наклонился к самому моему лицу, и я почувствовала запах его парфюма — цитрус и кожа. — Ты готова попросить? Или ты хочешь остаться здесь еще на неделю? Поверь, к концу седьмого дня ты забудешь, как звучит твой собственный голос. Я посмотрела на него. Моя гордость, та самая «ледяная статуя», о которой он говорил, сейчас рассыпалась в пыль. Я видела открытую дверь. Видела свет в коридоре. И я поняла, что больше не могу. Не здесь. Не в этой пустоте. Я сглотнула вязкий ком в горле. Мои пальцы, впившиеся в предплечья, разжались. — Выпусти... меня... — прошептала я. Голос был таким слабым, что я сама его едва узнала. — Как? — он выпрямился, заставляя меня смотреть на него снизу вверх. — Я не расслышал, Ева. Это было его высшее торжество. Он хотел услышать это слово. Я медленно, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно обрывается с оглушительным треском, опустилась на колени прямо перед ним. Бетон был ледяным, но моё унижение обжигало сильнее. Я склонила голову, глядя на его туфли. — Пожалуйста... Кайрус, — каждое слово давалось мне с трудом, словно я глотала битое стекло. — Пожалуйста... выпусти меня. Я больше... не могу. Я ждала, что он рассмеется. Ждала новой порции издевательств. Но вместо этого в комнате воцарилась тяжелая, душная тишина. — Посмотри на меня, — приказал он. Я подняла глаза. В его взгляде промелькнуло что-то пугающее — не торжество, а какая-то темная, собственническая нежность. Он медленно протянул руку, провел большим пальцем по моей нижней губе, а затем подхватил меня под спину и колени. Я была настолько слаба, что не смогла даже ухватиться за его шею. Я просто прижалась лицом к его груди, вдыхая его тепло. Я ненавидела себя за это облегчение. Я ненавидела его за эту власть. Но в ту секунду, когда он вынес меня из этой камеры, я была готова на всё, лишь бы дверь за моей спиной никогда больше не закрылась. Он нес меня вверх по лестнице, и я чувствовала, как его сердце бьется под тонкой тканью рубашки. Мощно. Уверенно. Как сердце хозяина. — Ты приняла верное решение, Ева, — тихо произнес он, когда мы вошли в тепло его жилых покоев. — Теперь мы будем играть по моим правилам. Он внес меня в ванную, где уже поднимался пар. Кайрус поставил меня на ноги, но не отпустил, продолжая придерживать за талию, пока я не убедилась, что пол под моими ногами не качается. — Смой это всё, — он кивнул на мою грязную сорочку. — И выходи к ужину. Ты ведь хочешь жить, Ева? Значит, ты будешь есть. Ты будешь спать в теплой постели. И ты будешь делать то, что я скажу. — Цена свободы... — прошептала я, глядя на свое отражение в зеркале. — Свободы больше нет, — отрезал он, останавливаясь в дверях. — Есть только я. И твоя благодарность за то, что ты всё еще дышишь. У тебя полчаса. Дверь закрылась. Я осталась одна в облаке пара. Я посмотрела на свои руки — на них всё еще была пыль той камеры. Я шагнула в горячую воду, и первый раз за всё время я заплакала. Беззвучно. Это были не слезы боли, а слезы окончательной капитуляции.

***

После ванны я чувствовала себя странно — чистой снаружи, но всё еще покрытой слоем невидимой подвальной пыли изнутри. Темно-синий шелк сорочки приятно холодил кожу, но когда я вошла в спальню и увидела Кайруса, сидевшего в кресле с бокалом виски, воздух в комнате снова стал слишком густым. Он молча наблюдал за тем, как я подхожу к кровати. — Я думала, ты ушел, — произнесла я, стараясь не смотреть на него. — Это мой дом, Ева. И моя спальня. Ты забыла? — он поставил бокал на столик и поднялся. — Ты просила выпустить тебя. Ты получила тепло, еду и воду. Теперь я хочу получить свою часть сделки. Он подошел вплотную. Его рука легла на мою талию, притягивая к себе. Я почувствовала жар его тела сквозь тонкую ткань, и меня захлестнула волна паники. После трех дней в одиночестве любое прикосновение казалось ударом тока. Кайрус наклонился к моей шее, его дыхание обжигало кожу. — Нет, — я резко уперлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть. — Кайрус, нет. Пожалуйста. Он замер. Его хватка на моей талии стала стальной. — «Нет»? — он медленно отстранился, заглядывая мне в глаза. Его взгляд стал пугающе спокойным. — Ты провела трое суток в бетонной коробке, умоляла меня о свободе на коленях, а теперь снова включаешь свою ледяную королеву? — Я просила выпустить меня из клетки, а не сделать своей подстилкой! — мой голос сорвался на крик. — Я истощена, Кайрус. У меня нет сил на твои игры. Если ты хочешь взять меня силой — делай это. Но не жди, что я буду тебе подыгрывать. Я видела, как в его глазах вспыхнуло что-то по-настоящему темное. Это не была похоть — это была чистая, концентрированная ярость от того, что его «приобретение» всё еще смеет ставить условия. — Силой? — он горько усмехнулся. — Ты слишком высокого мнения о своей ценности, Ева. Я не беру то, что не отдают добровольно. Но за каждый отказ в моем мире есть цена. Он рывком развернул меня и толкнул в сторону массивного кожаного кресла, стоявшего напротив кровати. — Раз ты не хочешь участвовать, ты будешь наблюдать. Прежде чем я успела осознать его намерение, он выхватил из ящика стола шелковые путы. — Кайрус, не смей! — я попыталась вырваться, но он навалился на меня всем весом, прижимая мои руки к подлокотникам. — Сиди. Смирно. — Это был не приказ, это был приговор. Он привязал мои запястья и лодыжки так крепко, что я едва могла пошевелить пальцами. Я была зафиксирована в этом кресле, вынужденная смотреть прямо перед собой — на его огромную, идеально застеленную кровать. — Раз тебе так претит моя близость, я покажу тебе, как легко её заменяют те, у кого нет лишней гордости, — он нажал кнопку на селекторе, не сводя с меня глаз. — Приведи её. Сейчас же. — Ты чудовище... — прошептала я, чувствуя, как по щекам катятся слезы бессилия. — Я просто учитель, Ева. И сегодня твой урок — осознание собственной ничтожности. Дверь спальни открылась. На пороге появилась женщина в черном кружевном белье. Она была красива той хищной, рыночной красотой, которая не требует прелюдий. Она посмотрела на меня, привязанную к креслу, с легким любопытством, но тут же переключила всё внимание на Кайруса. — Начинай, — приказал он ей, садясь на край кровати так, чтобы я видела каждое их движение. — И не смей закрывать глаза, Ева. Если я увижу опущенные веки — ты вернешься в подвал до конца месяца. Я смотрела. Я была вынуждена смотреть на то, как она касается его. Как она делает то, в чем я ему отказала. Кайрус не смотрел на нее — он смотрел только на меня, смакуя мою боль, моё унижение и мой крах. Тишина в спальне была нарушена лишь шорохом шёлка и тяжёлым, размеренным дыханием Кайруса. Я сидела в кресле, распятая шнурами, и чувствовала, как кровь пульсирует в онемевших запястьях. Моё тело, ещё не отогревшееся после подвала, покрылось ледяным потом. Женщина приблизилась к нему с грацией натренированного хищника. Она знала свою роль. Её пальцы, с ярко-красным маникюром, скользнули по плечам Кайруса, медленно стягивая с него рубашку. — Смотри, Ева, — его голос прозвучал низко, почти ласково, но в нём была острота бритвы. Я хотела закричать, плюнуть ему в лицо, но горло перехватило судорогой. Я видела, как его широкие ладони легли на талию этой женщины. Это были те же руки, которые всего полчаса назад несли меня из подвала. Те же руки, что согревали моё лицо. Чувство тошноты подступило к самому горлу. Это было не ревность — это было физическое ощущение осквернения. Он вывернул мою душу наизнанку, показав, что всё моё сопротивление, вся моя «ледяная» натура — лишь досадная помеха, которую он устраняет одним звонком охраны. Женщина опустилась ниже. Я видела изгиб её спины, видела, как Кайрус зарылся пальцами в её волосы, но его взгляд... О Боже, его взгляд. Он не отрывался от моего лица. Он не смотрел на ту, что ублажала его. Он изучал каждую мою слезу, каждый судорожный вдох, каждое сокращение мышц на моём лице. Для него этот акт не был страстью. Это была пытка в чистом виде. Я видела ритмичные движения её тела, слышала приглушённые стоны, которые в тишине комнаты казались оглушительными. Каждый звук был как удар хлыста. Я чувствовала себя грязной. Будто это меня, а не её, сейчас использовали как бездушный инструмент. «Я никто», — билась в голове единственная мысль. — «Я просто предмет интерьера. Я — зритель на собственной казни». Самым страшным было осознание того, что Кайрус абсолютно спокоен. В его глазах не было возбуждения — только холодный, исследовательский интерес, как у вивисектора, препарирующего живое существо. Он хотел увидеть дно моей боли. И он его нашёл. В какой-то момент я почувствовала, что моё сознание начинает отключаться. Реальность поплыла. Золотистый свет ламп, блеск пота на его коже, торжествующая улыбка женщины, которая мельком взглянула на меня — всё это превратилось в один сплошной кошмарный калейдоскоп. — Тебе больно, Ева? — спросил он, когда комната наполнилась резким запахом секса и мускуса. — Это боль твоей гордости. Она умирает. Попрощайся с ней. Я закрыла глаза, решив, что лучше подвал, лучше смерть, чем ещё секунда этого зрелища. — Открой. Глаза. — В его голосе лязгнула сталь. Я подчинилась. Я смотрела, как он достигает пика, не сводя с меня глаз. В этот момент я поняла: он не просто наказывал меня за отказ. Он забирал у меня право на интимность. Он превращал акт близости в грязный перформанс, чтобы я больше никогда, ни с кем не смогла почувствовать себя в безопасности. Когда всё закончилось, Кайрус оттолкнул женщину так же холодно, как отодвигают пустой стакан. — Уходи, — бросил он, даже не глядя на неё. Она быстро собрала вещи и исчезла, оставив после себя лишь едкий шлейф приторных духов. Кайрус встал с кровати. Он был полуобнажён, его волосы были растрепаны, но в его позе было столько властного спокойствия, что мне захотелось сжаться в точку. Он медленно подошёл к моему креслу. Мои щёки горели от стыда, губы искусаны в кровь. Я была полностью уничтожена. Он наклонился, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала запах его кожи и той женщины. Это было невыносимо. — Теперь ты понимаешь, Ева? — он начал развязывать узлы на моих запястьях. — В этом доме есть только одно «хочу». И оно принадлежит мне. Он освободил мои руки, и они безвольно упали на колени. Я не могла пошевелиться. Я чувствовала себя пустой оболочкой. — А теперь иди к себе, — он выпрямился, указывая на дверь. — Завтра мы начнём работать. И я надеюсь, ты больше не будешь тратить моё время на подобные уроки. Я поднялась, пошатываясь, как пьяная. Я не сказала ни слова. Я не посмотрела на него. Я просто вышла из спальни, волоча за собой полы синего шёлка, который теперь казался мне саваном.