Чекист, Магия, Война.

      _____________ +18 за не самые вкусные описания и упоминания.       _____________       Тьма, вонь и разложение — вот что встретило в первый миг его жизни. Капсула, что принесла его в этот мир, пробила внешние стены и, прошив уровень за уровнем, застряла глубоко под фундаментом мегаконструкции, в её ядовитых недрах. Неудача или судьба, но его прибежище оказалось среди мусора, радиоактивных отходов и ядовитых болот, где единственным источником света была жутковатая фосфоресценция гниения, лишь подчёркивавшая тьму.              Яма, так звали это место его жители. Они же и стали зрителями первых шагов Ночного Призрака. Вышедший из провала ребёнок пугал. Расплавленный металл с шипением капал с его конечностей. Без сомнения, он выглядел как демон с телом младенца и лицом старика. Лицом, с которого смотрели чёрные холодные глаза цвета обсидиана, что был чернее, чем окружающая его тьма…              Ужас отвратил от дитя всех. На дне Нострамо Квинтус не нашлось семьи, которая захотела бы его приютить. Да и могла ли? Конечно, его боялись. Его ненавидели, потому что на Нострамо все ненавидели друг друга. Эта эмоция была единственной отдушиной. Эти люди не знали ничего, кроме мрака. Кроме смерти, крови и нечистот.              Одиночество. Он был ему благодарен. Это было лучше, чем получить нож в спину. Сам мир диктовал правила. Так он и бродил по тёмным улицам, неприкаянный, бывало, неделями ни с кем не говоря.              Он мог полагаться лишь на свои врождённые способности, которые порой подводили его. Призрак испытывал вспышки прозрения, которые калечили его разум, принося душе и телу мальчика нечеловеческие страдания. Словно сам мир твердил ему: страх и страдания — лучший учитель. Так и было до сегодняшнего дня…              Толпа хлынула из переулка неожиданно, даже для его обострённых чувств. Каннибалы, собравшиеся в стаю, чтобы было легче охотиться…              Ночной Призрак не любил убивать, но, если приходилось, убивал без колебаний. Иначе никак. Убивать из прихоти или потому что мог? А зачем?              Просыпаясь под вопли маньяков, кромсающих очередную жертву, или под дикий смех наркоманов, он задавался вопросом: а что они в этом находят? Поэтому он не нападал первым, не считая охоты, если было на что охотиться. Иногда и ему не хватало мяса мутантов, которых он убивал. Призраку приходилось есть мёртвых людей, которых в Нострамо Квинтус всегда хватало на улицах и в полуразрушенных домах, но всячески старался не делать этого.              Эти каннибалы были полностью безумны, потеряв даже подобие человеческого облика, но их было слишком много. Они ели людей не из-за безнадёжности, а просто потому, что человека было проще выследить и поймать, загнав его в угол.              И сейчас они думали, что загнали кусок ещё живого мяса в угол. Одиночка не изменил себе, не став нападать первым, дождавшись, когда первый безумец на него прыгнет… Дальше он обратился в невесомую тень, убивая быстро и не раздумывая, не видя смысла заставлять мучаться. Хотя в голове порой у него и закрадывались мысли, что страх способен даровать защиту, ведь инстинкт самосохранения — самый сильный у человека.              Последний каннибал перед смертью успел ударить юношу по голове. Тот был уставшим и слишком долго голодал. Удар был слабый, но именно в это мгновение его дар снова заработал, показывая картину будущего… которое изменилось.              Не было тьмы, ужасов и прочего, что раз за разом подтачивало разум. Нестерпимый алый свет полоснул по сознанию, вызывая физическую боль, от которой одиночка надрывно закричал. Сквозь эти блики он стал слышать голос.              — Страх — есть оружие капиталистов, угнетающий обычный народ, — прорвали пелену слова, оказавшиеся правильными, а главное понятными для Одиночки.              Ему как будто этого не хватало, чтобы выразить словами всё то, что он думает об этом. Однако, это дало ответ на очевидный вопрос, от чего пытливый ум, голодный до информации, задался целой плеядой новых.              Он поудобнее сел на загаженный асфальт подворотни, желая услышать ещё, не хотя в кои-то веки, чтобы ведение прекращалось.              — Именно благодаря ему, они манипулируют людьми, чтобы удержать взращённую ими вопреки эволюции социума пирамиду власти. Благодаря страху они эксплуатируют и разобщают людей, декларируя убей сегодня, чтобы умереть завтра!              «Действительно» — согласился брошенный во тьме ребёнок. Услышанное было столь очевидным, что оставалось гадать, как до этого не додумался сам.              Словно слыша его, заворчал голодный живот, ненадолго возвращая юношу к действительности, где было темно и холодно, тем самым отвечая на очередной вопрос, сковывая размышления и ответы в единую цепь.              Даже он, изгой, знал, что наверху жизнь совсем иная, но до этого ведения никогда не задавался, а собственно, почему так.              — Страх потерять жильё, страх потерять работу, страх голода — это нужно для удовлетворения ненасытного аппетита капитала! Капиталистов всегда интересует большее. Предложи им триста процентов прибыли, и они не остановятся не перед чем, даже перед убийством! А что может обеспечить им прибыль, при минимальных затратах? Только угнетённые и живущие в страхе рабочие и пролетарии? Трудовая — есть средство производство, парой ценнее ресурсов или оборудования. Поэтому капиталисты низвести пролетариев далеко за черту нужды. Так проще всего контролировать массы, командуя распределением питания. Но…              Юноша подобрался, словно перед броском, ощущая, что должен услышать нечто важное.              — Боятся можно до определённого предела! Страх — не панацея и не преграда для праведной борьбы! Когда становиться нечего терять, кроме своих цепей, когда пролетарии понимают, что живут лишь день, а завтра умрут, он восстанут и сметут прогнившее общество…              Ведение оборвалось, оставив массу вопросов.              — Пролетарий, — стараясь не забыть, указал на себя Одиночка.       — Капиталисты, — его перст возделся к верху.              «А почему нельзя сделать так, чтобы хватало всего всем? Ведь каждый может добывать еду, и каждому она нужна?» — наклонил всё ещё болящую голову юноша.              «Отберут!» — сам ответил себе на заданный вопрос. Звучало это как приговор. Приговор всему миру, снизу доверху.              Его взгляд переместился на опустившихся каннибалов. Он смотрел на них иначе. Не как на чудовищ, а как на конечный продукт. На последнее звено в той самой цепи, что тянулась сюда, в эту яму, с самого верха.              «Они были тоже людьми… когда-то».              Взор зацепился за пропитанную кровью тряпку. Яркую. Красную. Цвета той вспышки в его сознании. Цвета той идеи, что обожгла его изнутри.              Он снова посмотрел наверх, туда, откуда лилась тьма и где, как теперь понимал одиночка, горел невидимый, ненасытный огонь.              Внутри всё перевернулось. Голод, холод, усталость — никуда не делись. Но к ним прибавилось нечто новое, острое и жгучее, как свежая рана. Это был не гнев. Пока ещё не гнев. Это было знание…       «Жрать хочу», — констатировал разум, возвращаясь к единственной, проверенной годами программе выживания.              Но теперь эта программа дала сбой. Потому что на старый вопрос «где найти еду?» накладывался новый, страшный и неотступный: «а что дальше?».              Он встал, отряхнувшись от осквернённой земли. В его чёрных, обсидиановых глазах, отражавших уродливый свет гниения, что-то изменилось. Исчезла привычная пустота странника, для которого завтра — лишь повторение сегодня. Появился холодный, сфокусированный огонь наблюдателя. Он смотрел на кривые улицы, на полуразрушенные дома, на трупы — и видел уже не просто пейзаж своего ада.              Он видел систему. И знал, что у всякой системы есть слабое место.              Первым делом — еда. Потом — нужно думать.              Юноша шагнул в тень, растворяясь в привычной тьме. Но теперь он нёс в себе новую, алую точку отсчёта. Ещё не план. Ещё не мечта…