Сахар в чёрном кофе

Запах съемочной площадки был знакомым и резким: пыль, старая краска, горячий свет софитов, кофе и подгоревшие провода. Хаос, который Мин Юнги обычно преобразовывал в порядок силой своей воли и ледяного взгляда. Сегодня, однако, в этом знакомом хаосе был новый элемент. Чимин стоял в полуметре от него, замерший, словно олененок в свете фар. На нем были темные штаны и простая серая толстовка, купленные накануне – ничего лишнего, как и приказывал Юнги. Его розовые волосы были аккуратно прибраны под черную кепку. Но даже это не могло скрыть его абсолютной, кричащей чужеродности этому миру грубых технических терминов, громких криков и резких движений. – Запомнил имена? – не оборачиваясь, спросил Юнги, сверяясь с раскадровками. – М–м–м… оператор – Минхо, осветитель – Джисон, звукорежиссер – Чанбин, – тихо, но четко перечислил Чимин. – Главная актриса–альфа – Соён, актер–бета – Тэхён. – Хм, – промычал Юнги в знак одобрения. Он не ожидал, что тот запомнит с первого раза. – Кофе. Минхо – черный, две ложки сахара. Соён – капучино, теплое, не горячее. Мне – эспрессо, ты знаешь. Остальным – что есть в термосах. Быстро и тихо. Не пролей. Чимин кивнул так энергично, что кепка чуть не слетела, и быстро засеменил к столу с провизией, который стоял в углу павильона. Юнги наблюдал за ним краем глаза. Движения были немного скованными, но удивительно точными. Он не бежал, не суетился, просто делал то, что нужно, с той же концентрацией, с какой поливал своего кактуса. Пока шла подготовка к первому дублю, Юнги почувствовал, как к нему подошел Минхо, оператор и один из немногих, кого он считал другом. – Новый ассистент? – Минхо кивнул в сторону Чимина, который осторожно нес два стаканчика с кофе. – Смотрится… молодо. И пахнет интересно. Сладко, но… приглушенно. Блокатор? – Да, – коротко бросил Юнги. – Зовут Чимин. Мальчик на побегушках. Не трогай его. В голосе прозвучала та самая, знакомая всем холодная нотка, которая означала «тема закрыта». Минхо поднял брови в удивлении, но ничего не сказал, просто принял свой кофе из рук Чимина с дружелюбной ухмылкой. – Спасибо, малыш. Чимин смущенно улыбнулся в ответ и поспешил к Юнги с его эспрессо. Первую половину дня все шло на удивление гладко. Чимин молча появлялся именно тогда, когда нужен был новый экземпляр сценария, бутылка воды или чтобы шепнуть Юнги, что следующий пункт по расписанию опаздывает на пять минут. Он был тенью – полезной, незаметной. Юнги почти начал расслабляться. Потом все пошло наперекосяк. Сцена была эмоциональной, напряженной. Актриса Соён, яркая и темпераментная альфа, не могла поймать нужную ноту. Юнги, чье терпение и так было на исходе из–за технических неполадок, в десятый раз крикнул «Стоп!». В воздухе повисло напряжение, пахнущее адреналином и раздражением. – Соён, ты играешь отчаяние, а не истерику! – его голос, холодный и режущий, пронесся по площадке. – Соберись! Всем перерыв, десять минут! Он резко развернулся и прошествовал в сторону своего режиссерского кресла, чувствуя, как закипает. И тут он увидел Чимина. Мальчик стоял, прижавшись к стене, с пустыми стаканчиками из–под кофе в руках. Его глаза были круглыми от страха, губы слегка дрожали. Вид разъяренного альфы, очевидно, напугал его до полусмерти. И что хуже всего – его собственный, сладкий запах, пробиваясь сквозь блокатор, стал гуще, насыщеннее. Запах испуганного омеги. К ним уже поворачивалась Соён, чье альфа–самолюбие было задето, и в ее взгляде промелькнуло что–то острое, заинтересованное. Она учуяла. Как и пара техников–альф в углу, которые перестали болтать и с любопытством посматривали в их сторону. Юнги действовал на чистом инстинкте. Он не думал. Он шагнул к Чимину, закрыв его собой от любопытных взглядов, и схватил его за локоть. Его хватка была твердой, но не болезненной. – Со мной, – прорычал он тихо, но так, что сомнений в приказе не оставалось. Он почти потащил Чимина за собой через площадку, в сторону небольшой подсобки, которую использовал как временный офис. Затолкнув его внутрь, он захлопнул дверь, отсекая внешний мир. В маленькой, душной комнате запах испуга стал еще отчетливее. Чимин прижался спиной к стене, глядя на Юнги, как на хищника. В его глазах стояли слезы. – Я… я простите, я ничего не делал… – выдохнул он. – Молчи, – отрезал Юнги. Он дышал чуть тяжелее обычного. Не из–за гнева. Из–за чего–то другого. Запах был сладким, как паника, и он бил прямо в альфа–инстинкты, требуя либо успокоить, либо… Юнги жестко отогнал вторую часть мысли. – Ты испугался. Это нормально. Но твой запах сейчас – как маяк. Ты должен научиться это контролировать. Дыши. Глубоко. Чимин замотал головой, слезы наконец покатились по щекам. – Я не могу! Я не знаю как! Вы такой… страшный. И все здесь страшные. Я не хотел мешать… И тут в груди Юнги что–то надломилось. Не злость. А что–то вроде… вины. Он смотрел на этого мальчика, которого сам же и притащил в этот ад, который не знал элементарных вещей о своем теле, и который теперь дрожал от страха перед ним. Его голос, когда он заговорил снова, потерял ледяную остроту. В нем появилась непривычная, хриплая мягкость. – Чимин. Посмотри на меня. Я не трону тебя. Никто здесь тебя не тронет. Пока ты со мной. Понял? Чимин медленно кивнул, всхлипывая. Он пытался сдержать слезы, вытирая лицо рукавом толстовки. – Это работа, – продолжал Юнги, говоря тише. – Иногда я кричу. Иногда все кричат. Это не на тебя. Это… процесс. Ты должен это понять, если хочешь здесь остаться. И ты должен научиться не пахнуть страхом. Потому что для альф это… сложный запах. – Как? – прошептал Чимин, и в этом одном слове была вся его растерянность. Юнги вздохнул. Он подошел к небольшому холодильнику в углу, достал бутылку холодной воды и протянул Чимину. – Пей. Маленькими глотками. И представь что–то… спокойное. Своего кактуса. Или… или тот сиреневый плед. Чимин послушно сделал несколько глотков. Его дыхание начало выравниваться. Он закрыл глаза на секунду, и его черты лица постепенно расслабились. Запах в комнате тоже начал меняться – сладость паники понемногу рассеивалась, возвращаясь к привычным ванильным нотам. – Вот так, – сказал Юнги, и сам удивился этому одобрению. – Теперь слушай. Я выйду первым. Через две минуты выходи ты. Иди к столу с едой, съешь что–нибудь сладкое. И возвращайся на пост. И не смотри никому в глаза, если чувствуешь неуверенность. Смотри на меня. Только на меня. Я твой режиссер. Твое прикрытие здесь. Понял? Чимин открыл глаза. В них еще стояла влага, но страх отступил, сменившись облегчением и… благодарностью. Он снова кивнул. – Понял. Спасибо, Юнги–хён. – Хорошо, – Юнги повернулся к двери, но задержался на мгновение. – И, Чимин… ты сегодня хорошо работал. До этого. Не дожидаясь ответа, он вышел, снова надевая маску холодного, невозмутимого режиссера. Когда он вернулся на площадку, его взгляд метнулся к Соён. Та, поймав его взгляд, лишь слегка наклонила голову – знак, что она отступает. Его демонстративная защитная реакция сработала. Чимин был под его крылом, и все это увидели. Через пару минут появился и Чимин. Он сделал все, как велел Юнги: взял печенье, съел его, запивая водой, и тихо вернулся на свое место у режиссерского монитора. Его плечи были расправлены, взгляд, осторожный, но не испуганный, был прикован к Юнги. Вторую половину дня Чимин работал с еще большим усердием, если это было возможно. А когда съемки наконец закончились, и команда начала расходиться, он подошел к Юнги, который собирал свои вещи. – Юнги–хён, – тихо сказал он. – Я… я сегодня все испортил. Я извиняюсь. Юнги взглянул на него. Усталость давила на виски, но раздражения не было. – Ты ничего не испортил. Инцидент исчерпан. Завтра будет новый день. Ты выучил важный урок. – Он закинул сумку на плечо. – Пошли. Ты заслужил ужин. По дороге домой в машине царило мирное молчание. Чимин смотрел в окно на мелькающие огни, а Юнги размышлял о том, как легко, оказывается, перейти от роли равнодушного покровителя к роли… защитника. Как этот розоволосый омега за сутки сумел пробудить в нем инстинкты, о которых он думал, что давно их похоронил под слоями цинизма. Когда они вошли в лофт, первым делом Чимин, скинув куртку, подошел к подоконнику и потрогал землю у Ёнди. – Все в порядке, – пробормотал он, будто отчитываясь. Потом повернулся к Юнги. – Я приготовлю ужин. Чтобы отблагодарить вас. За… за все. Юнги хотел отказаться, сказать, что устал, но просто кивнул, снимая обувь. – Делай. Пока на кухне стоял тихий стук ножа и доносился аппетитный запах, Юнги подошел к окну. Его отражение в темном стекле было усталым, но что–то в нем изменилось. Что–то смягчилось по краям. Возможно, это был просто свет из кухни, теплый и желтый, который теперь всегда горел, когда он возвращался домой. Или запах еды, а не пустоты. Он поймал себя на мысли, что слушает эти тихие, уверенные звуки с кухни, и чувствует не раздражение, а… удовлетворение. Странное, глубокое удовлетворение от того, что он не один в этой холодной, идеальной клетке. Что в ней теперь жило что–то хрупкое, теплое и невероятно смелое, что–то, что училось выживать, и училось – у него. А это, как ни крути, накладывало обязательства.