Сахар в чёрном кофе

С тех пор, как Чимин стал появляться на площадке рядом с Мин Юнги, атмосфера в кинокомпании и на съемках изменилась. Не кардинально, но заметно для тех, кто знал режиссера давно. Его ледяная броня, казалось, дала микротрещины, сквозь которые пробивалось что–то… человеческое. Чимин стал его тенью – тихой, эффективной, невероятно преданной. Он изучил привычки каждого члена команды, знал, кому какой кофе и когда нужен, предугадывал потребности в реквизите, а его блокнот с расписанием стал предметом легенд и добродушных шуток. Даже самые закоренелые циники из осветителей начали кивать ему в знак приветствия. Но главное изменение произошло в самом Юнги. Он все так же был требователен, резок и нетерпим к непрофессионализму. Однако его знаменитые вспышки гнева теперь случались реже. А когда случались, он, бывало, после съемок бросал короткое: «Слишком накричал. Прости». И уходил, оставляя потрясенных сотрудников, не верящих своим ушам. Все это замечали. И у многих альф в окружении Юнги, особенно у тех, кто считал себя его ровней или просто обладал избытком самоуверенности, начало вызывать нездоровый интерес. Самый заметный среди них – продюсер нового проекта, Хан Джехван. Богатый, влиятельный, привыкший получать все, что хочет, и воспринимавший омег исключительно как милых, податливых игрушек. Он давно наблюдал за Чимином. Наблюдал за тем, как тот осторожно вписывается в мир кино, за его наивной преданностью Юнги, за тем, как сладкий, даже сквозь блокаторы, запах разносится по коридорам. И Джехвану это показалось забавным. Вызовом. Однажды после совещания, когда Юнги задержался, обсуждая с монтажером какие–то кадры, Джехван перехватил Чимина в пустом коридоре у кофейного автомата. – Ну, привет, малыш, – его голос был маслянистым и неприятно ласковым. – Как поживает личный талисман нашего грозного режиссера? Чимин вздрогнул, прижав к груди планшет с бумагами. Он узнал Джехвана – тот пару раз бывал на площадке, и Юнги как–то особенно холодно с ним здоровался. – Здравствуйте. Все хорошо, спасибо. – Смотрю, очень хорошо, – Джехван сделал шаг ближе, намеренно нарушая личное пространство. Его альфа–аура, тяжелая и навязчивая, обволокла Чимина, пытаясь подавить. – Такой милый, старательный. И пахнешь… интересно. Даже сквозь всю эту химию. Настоящий, натуральный аромат, да? Чимин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он инстинктивно отступил на шаг, но уперся спиной в стену. – Мне… мне нужно идти. Юнги–хён ждет. – А, Юнги–хён, – продюсер протяжно повторил, и в его голосе зазвучала насмешка. – Он что, свой? Маркировал уже? Или просто прикармливает, пока не созреешь как следует? Слова были грубыми, двусмысленными, и Чимин не до конца понимал их смысл, но тон и взгляд говорили сами за себя. Ему стало страшно. Страшнее, чем когда Юнги кричал на площадке. Это был другой страх – липкий, отвратительный. – Я не понимаю, о чем вы, – тихо сказал он, пытаясь проскользнуть в сторону. Джехван легко перегородил ему путь, положив ладонь на стену рядом с его головой. – О, все понимаешь, милашка. Просто делаешь вид. Такие, как ты, всегда все понимают. Скажи–ка, что обещает тебе твой режиссер? Карьеру? Защиту? – Он наклонился ближе, и его дыхание, пахнущее дорогим кофе и сигарами, коснулось щеки Чимина. – Я могу предложить больше. Намного больше. И обращаться буду… бережнее. Он ведь грубый, да? Холодный. А я ценю нежность. В этот момент дверь в конце коридора с силой распахнулась. На пороге стоял Юнги. Он не бежал, но каждый его шаг отдавался гулким эхом по кафельному полу. Его лицо было маской абсолютного, леденящего кровь спокойствия. Но глаза… глаза горели темным, первобытным огнем. Альфа–аура, которую он всегда так тщательно сдерживал, вырвалась на свободу – не просто властная, а свирепая, агрессивная, полная безмолвной угрозы. – Джехван, – его голос был тихим, как шипение змеи. – Твоя рука. Убери ее. Сейчас. Продюсер обернулся, и его самоуверенная ухмылка на миг дрогнула. Он столкнулся с чем–то, чего не ожидал. Это была не просто ревность или раздражение. Это был чистейший, неконтролируемый инстинкт защиты. И это было опасно. – Юнги, старик, просто разговариваем с твоим ассистентом… – начал он, но руку все–таки убрал. – Разговор окончен, – Юнги уже был рядом. Он не встал между ними, он просто взял Чимина за плечо – твердо, властно – и отодвинул его за свою спину, полностью заслонив своим телом. Это был ясный, невербальный сигнал: Мое. Не трогай. – У тебя есть пять секунд, чтобы исчезнуть из моего поля зрения. И если ты когда–нибудь снова подойдешь к нему ближе чем на три метра, твой новый проект найдет другого режиссера. А твое лицо – нового пластического хирурга. Понятно? В воздухе запахло озоном перед грозой. Джехван, осознав, что игра зашла слишком далеко и что Юнги не блефует, сдавленно фыркнул, поправил пиджак и, кивнув, удалился быстрыми шагами. Как только он скрылся за углом, напряжение в теле Юнги не спало. Он резко развернулся к Чимину, который стоял, бледный как полотно, дрожа мелкой дрожью. – Ты цел? – вырвалось у Юнги, и его голос все еще звучал хрипло от сдерживаемой ярости. – Он тебя тронул? Чимин молча покачал головой, не в силах вымолвить слово. Его глаза были полны слез, но он изо всех сил старался их сдержать. – Идиот, – прошипел Юнги, но сейчас это звучало не как оскорбление, а как констатация факта, относящаяся к Джехвану. Он схватил Чимина за руку и почти потащил за собой к выходу, не обращая внимания на удивленные взгляды сотрудников. – Пошли домой. Сейчас же. Они ехали в гнетущем молчании. Юнги сжимал руль так, что пальцы белели. Внутри него все еще бушевала буря. Картина Чимина, прижатого к стене, с глазами полными страха, вызывала в нем такую ярость, что ему самому было страшно. Он не был собственником. Он никогда им не был. Но мысль о том, что кто–то мог обидеть это хрупкое, беззащитное существо, довести его до такого состояния… это было невыносимо. В лофте Чимин, наконец, сломался. Как только за ними закрылась дверь, он прислонился к стене, и по его лицу потекли тихие, бесшумные слезы. – Я… я не знал, что сказать, – выдохнул он, всхлипывая. – Он говорил такие странные вещи… про маркировку, про то, что я «созрею»… Я испугался. И… и отвратительно себя чувствовал. Юнги стоял посреди комнаты, чувствуя себя абсолютно беспомощным перед этими слезами. Гнев сменился острой, режущей жалостью и той самой ответственностью, которая с каждым днем становилась все тяжелее. – Подойди сюда, – сказал он, и голос его наконец потерял металлический оттенок. Чимин послушно подошел, вытирая лицо рукавами. Юнги тяжело вздохнул и провел рукой по лицу. – Слушай, Чимин. И слушай внимательно. То, что только что произошло – это не норма. Но это… часть нашего мира. Для таких, как Джехван, омеги – не люди. Они – объекты. Игрушки или трофеи. И твой запах, твоя внешность… – он жестом обозначил его хрупкую фигуру, – для них это как красная тряпка для быка. Ты должен это понимать. – Но почему? – голос Чимина дрожал. – Я же просто работаю. Я никому не мешаю. – Потому что они – альфы с раздутым эго и пустой головой, – резко сказал Юнги. – И они видят то, что принадлежит, как им кажется, другому альфе, как вызов. Моя резкая реакция… она была нужна. Чтобы раз и навсегда дать понять всем, что ты не в игре. Что ты под моей защитой. И что тронуть тебя – значит тронуть меня. Понимаешь? Чимин кивнул, медленно осмысливая. – Вы… вы так разозлились из–за меня? Вопрос повис в воздухе. Юнги отвернулся, подошел к барной стойке и налил себе воды. Пил медленно, давая себе время. – Я разозлился, потому что он нарушил границы, – сказал он наконец, все еще глядя в стакан. – Мои границы. И потому что напугал тебя. Больше такого не повторится. Я позабочусь об этом. Он обернулся и увидел, как Чимин смотрит на него с таким обожанием и доверием, что это было почти физически больно. Этот мальчик видел в нем героя, защитника. А Юнги чувствовал себя просто альфой, которой впервые в жизни было за что бороться не на съемочной площадке, а в реальном мире. – Ладно, – он поставил стакан. – Хватит на сегодня. Иди, умойся. Потом… потом, если хочешь, испеки те свои дурацкие печенья. С корицей. Чимин слабо улыбнулся сквозь слезы. – Хорошо. Пока на кухне снова зазвучали привычные, успокаивающие звуки, Юнги подошел к окну. Он смотрел на огни города, но видел только испуганное лицо Чимина и надменную ухмылку Джехвана. Он понимал, что перешел сегодня некую черту. Его демонстрация была слишком яркой, слишком животной. Теперь все будут знать. Все будут говорить. И это поставит его в уязвимое положение. Но, черт возьми, он не мог поступить иначе. Запах корицы и ванили начал заполнять лофт, вытесняя остатки адреналина и гнева. Юнги закрыл глаза. Этот сладкий, домашний запах был его якорем. Его напоминанием о том, ради чего он сегодня обнажил клыки. И, возможно, это была единственная причина, которая имела для него значение.