Без компромиссов

Глухой, ровный гул двигателя новенького Шевроле был единственным звуком, нарушавшим тягостное молчание внутри салона. Филипп Блейк сжимал руль так, будто это был спасательный круг посреди океана его рухнувшей карьеры.  Его костяшки побелели от напряжения, а пальцы, обычно лишь слегка  касавшиеся клавиатуры или изящной перьевой ручки, теперь впивались в шершавую кожу обода с силой, достойной гораздо более грубых рук.  Он ехал медленно, почти крадясь по безлюдным дорогам старого промышленного парка. Ровный ряд уличных фонарей, каждый из которых отбрасывал на разбитый асфальт лужицу мертвецки-желтого света, остался позади. Теперь их окружал полумрак, нарушаемый лишь бледным, холодным сиянием луны, пробивающейся сквозь рваные облака. Он был одет в темно-зеленые камуфляжные штаны и простую черную водолазку из плотного хлопка, поверх которой накинул старую кожаную куртку, пахнущую конюшней и прошлыми осенними прогулками, которые он когда-то позволял себе в редкие выходные. Эта одежда, казалось, весела на нем как чужая кожа — непривычная, грубая, но в то же время донельзя откровенная. В ней не было места для маски. В ней можно было только быть. Или пытаться. На пассажирском сиденье, развалившись с непринужденностью хищника на отдыхе, сидел Мерл Диксон. Он курил, приоткрыв окно на пару дюймов, и тонкая струйка сизого дыма тут же вырывалась наружу, уносимая встречным потоком ледяного ночного воздуха. Его профиль в этом призрачном свете казался вырезанным из гранита: острые скулы, мощная линия челюсти, затянутой темной щетиной, и насмешливый изгиб губ вокруг сигареты. Его глаза, скрытые в тени, были невидяще устремлены вперед, но Филипп не сомневался - они фиксировали каждую деталь за окном, каждый силуэт, каждое движение в темноте. — Следующий поворот налево, — бросил Мерл, его хриплый бас прозвучал внезапно и громко после долгого молчания. Он даже не повернул головы. — За тем длинным сараем, что с крышей, будто по ней танком проехались. Филипп молча кивнул, совершая плавный, почти бесшумный маневр. Его водительские навыки, отточенные годами поездок по идеальным хайвеям, здесь, на ухабистой грунтовке, казались неуместными, слишком аккуратными. Он чувствовал себя водителем лимузина, заблудившимся на поле для мотокросса. — Почему вы вообще обратили на них внимание? — спросил Филипп наконец, и его собственный голос прозвучал в его ушах чужим, напряженным до хрипоты. Он прочистил горло. — Этих… людей Смита. Не из-за благородного желания восстановить справедливость, же? Мерл коротко, беззвучно хмыкнул, и уголок его рта дернулся вверх. — Справедливость - это для судей и идиотов, — отрезал он, вынимая сигарету и стряхивая пепел в небольшую жестяную банку из-под газировки, которую нашел в бардачке. — Я слежу. Всегда. Моя территория. Вудбери, его окраины и всё, что в радиусе двадцати миль от моего стрельбища. Это мой дом, мой бизнес, мои люди. У меня тут свои правила. И первое правило - я должен знать, кто и зачем сюда приходит. Особенно если приходят чужаки с городскими рожами и холёными причесочками. Он сделал глубокую затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте. — Твой брат Дэрил… он заметил? — Он парнишка молодой, молчаливый, с купюрами в кармане, которых у него отроду не водилось. Язык развязался только со мной, в баре у Генри, хвастался, что скоро «оторвется по-крупному». Потом тишина. Исчез дня на три. А когда появился - уже в новой куртке, наручными часами на которые даже не смотрел никогда и тупой ухмылкой до ушей. Но в глазах -испуг и что то нервное, — Мерл повернул голову, и его взгляд скользнул по Филиппу, тяжелый и оценивающий.  — Ты такого не видел, наверное. Испуг крысы, которая знает, что ее скоро прихлопнут, но надеется, что это случится не сегодня. Мы с Дэрилом проследили, куда его возили перед тем, как осыпать золотом. Так и нашли это милое местечко. Филипп молча вел машину, переваривая сказанное. Простота этого подхода была поразительной, почти оскорбительной для его сложного, многоуровневого мира политтехнологий, социологических исследований и медиапланов. Здесь не было алгоритмов, только инстинкты. Не было анализа больших данных, только внимание к деталям, которые важны для выживания. Это был примитивный, животный интеллект, и он, как оказалось, работал безотказно. Он свернул за указанное здание. Перед ними, как призрак забытой индустриальной мощи, возвышался длинный одноэтажный склад из серого, пористого бетона. Время и забвение поработали над ним: крыша просела внутрь в нескольких местах, стекла в высоких узких окнах были выбиты, оставляя зияющие черные провалы. Стены испещрили разноцветные волны граффити - бессмысленные теги и примитивные рисунки. У дальнего торца, почти полностью скрывшись в глубокой тени, отбрасываемой соседним полуразрушенным зданием, стояла серая, невзрачная китайская тачка предыдущего поколения. — Свою тачку бросили, — констатировал Мерл, и в его голосе прозвучало откровенное презрение. — Самоуверенные ублюдки. Или просто тупые. Гаси свет. Филипп заглушил двигатель, и тишина, хлынувшая в салон, оказалась почти физически давящей. Он щелкнул переключателем, и фары погасли, погрузив их в кромешную, почти бархатную тьму. Лишь слабый, призрачный свет луны серебрил острые края разбитого бетона и ржавые арматурные прутья, торчащие из стен. Воздух снаружи, проникая через приоткрытое окно, был холодным и пах пылью, ржавчиной и чем-то кислым, химическим. — И каков теперь план? — спросил Филипп. Вопрос прозвучал формально, по-деловому, но под этой оболочкой сквозила трещинка неуверенности, которую он ненавидел всем своим существом. — План, ваше превосходительство, прост, — Мерл открыл дверь, и скрип металла прозвучал в ночи оглушительно громко. — Ты остаешься здесь, превращаешься в часть сиденья и караулишь. А я пойду, пошастаю там, посмотрю, не оставили ли эти умники нам подарочек в виде забытой флешки или блокнота с признаниями. — Вы не можете идти туда один. Это безрассудство. — Протест вырвался у Филиппа автоматически, с позиции человека, привыкшего оценивать риски и делегировать опасные задачи. Мерл обернулся, и его фигура, вырисовывающаяся на фоне чуть более светлого неба, казалась монолитом. — А вдруг там засада? Или они вернулись? Тебя тут одного прирежут как цыпленка, а мне потом с твоим призраком работать? Или, что еще хуже, объяснять копам, почему кандидат в губернаторы валяется с пулей в башке на свалке? — Он фыркнул, и в этом звуке было больше раздражения, чем злости. — Ладно, черт с тобой. Выходи. Но делай только то, что я скажу. И ради всего святого, не шуми. Ты вроде ходишь тихо, но тут под ногами не ковер, а битый кирпич и стекло. Они вышли. Холодный ночной воздух обжег легкие. Запах был гуще и откровеннее теперь: сладковатая вонь гниющей органики, едкий дух ржавого металла, химическая горечь, напоминающая ацетон или разбавитель для краски. Филипп, следуя за Мерлом, старался ступать так же бесшумно, но каждый его шаг отзывался мелким, предательским хрустом под тонкой подошвой его городских ботинок. Диксон же двигался с потрясающей, инстинктивной грацией тени. Его тяжелые армейские ботинки ставились точно, мягко, обходя хрустящие участки. Его силуэт, казалось, поглощал темноту, а не отражал ее. Они подошли к боковой двери - массивному металлическому полотну, некогда выкрашенному в синий, а теперь покрытому бурыми подтеками ржавчины. Она висела на одной нижней петле, верхняя была вырвана. Мерл поднял руку, заставляя Филиппа застыть. Он сам прислушался, замер, превратившись в статую. Прошло пять, десять, пятнадцать секунд. Ни звука изнутри, кроме сквозняка, гуляющего по пустотам. Резким, сильным движением Мерл рванул дверь на себя и тут же отпрыгнул в сторону, вжавшись в углубление у стены, уводя Филиппа за собой рывком за куртку. Тишина. Абсолютная, звенящая. Ни выстрелов, ни окриков, ни даже звука убегающих ног. Только затяжной, мучительный скрип ржавчины и легкий стук отскочившей двери о бетонную стену. — Электричества нет, — констатировал Мерл голосом, в котором не было ни тени облегчения. — И народу тоже. Пока что. Заходи. Он первым шагнул в черный провал дверного проема. Филипп, включив фонарик (небольшой, но мощный фонарь, который Мерл сунул ему в руки еще в машине), последовал за ним. Внутри тьма была еще гуще, почти осязаемой. Лучи их фонарей, словно световые скальпели, рассекали мрак, выхватывая из небытия обломки былой деятельности: груды заплесневевшего гипсокартона, покореженные металлические каркасы, горы какого-то тряпья, похожего на старые прокладки или спецодежду. Воздух стоял затхлый, спертый, с отчетливой нотой сладковатого разложения и все того же едкого химического запаха, теперь смешанного с пылью десятилетий. — Ближе к тому углу, — указал Мерл лучом своего фонаря в дальний правый угол помещения. Там на бетонном полу был расстелен большой брезентовый тент, помятый и грязный. Вокруг него валялись свидетельства недавнего присутствия людей: пустые алюминиевые банки из-под энергетиков, блестевшие в луче света, обертка от шоколадного батончика, несколько окурков, аккуратно сложенных горкой, будто кто-то собирал их, а потом передумал. Филипп направил свой луч на тент. Поверхность его была испещрена темными, неровными пятнами. Не масляными разводами и не следами краски. Эти пятна были иными - более темными, с бурым, почти черным оттенком по краям, будто что-то жидкое и густое пролилось и потом пытались стереть, но не до конца. — Это… кровь? — его голос прозвучал тихо, почти шепотом, в гнетущей тишине склада. — Может и кофе кофе какое нибудь— парировал Мерл, но в его тоне не было убедительности. Он уже присел на корточки, его фонарь выискивал детали на полу вокруг тента. — Но вряд ли. Кофе так не впитывается. И пахнет иначе. Смотри-ка. Кончиком складного ножа (откуда он его взял, Филипп опять не заметил - движение было слишком быстрым и естественным) Мерл поддел что-то маленькое, блеснувшее в свете. Осколок пластика. Потом еще один, и еще. Это были обломки корпуса мобильного телефона. Не просто разбитого ударом - раздавленного, смятого с целенаправленной, методичной силой. — Похоже, наш болтун получил и оплату, и напутствие в одном флаконе, — проворчал Мерл, перекатывая осколки на ладони. — Чтоб язык на месте остался. И память короткой стала. Примитивно, да. Но работает. Внезапный холод, не имеющий ничего общего с температурой в помещении, сковал Филиппа изнутри. Он видел грязные политтехнологии, подставы, клевету в прессе. Он знал, как можно сломать карьеру словом, слухом, фальшивкой. Но это… Это было иным. Грубым, физическим, животным. Это была расправа, а не интрига. Это был язык силы, на котором он не умел говорить, но который внезапно стал единственно возможным в этом новом, чудовищно упрощенном мире. В мире Мерла Диксона. Его собственный луч фонаря, блуждая почти бессознательно, выхватил из-под груды обломков гипсокартона, сваленной в паре метров от тента, маленький, тонкий прямоугольник. Он лежал так, будто его специально положили на видное, но защищенное место. — Здесь! — возглас Филиппа прозвучал громче, чем он планировал, эхом отозвавшись в пустом пространстве. Мерл мгновенно оказался рядом, пригнувшись. Луч его фонаря соединился с лучом Филиппа, осветив находку. Флэш-карта. Стандартная MicroSD, такая, что используется в тысячах телефонов и камер. Она казалась невероятно хрупкой и незначительной на фоне этого мрака и разрухи. Мерл не стал трогать ее пальцами. Он сгреб с пола ту самую блестящую обертку от шоколадки, ловко завернул в нее крошечную карту и лишь тогда поднял. — Ну вот. Может, парнишка и был глуповат, но не до конца. Припрятал страховочную копию. Или выпало, когда телефон в лепешку давили. — Он осторожно, как драгоценность, сунул завернутую флешку во внутренний карман своей косухи. И в этот момент все его тело вдруг замерло, напряглось, как струна. Он поднял голову, и Филипп увидел, как его ноздри слегка расширились, будто он учуял не запах, а сам воздух, несущий угрозу. — Машины. Две. Едут сюда. Не спеша, но целенаправленно. Адреналин, горький и острый, ударил Филиппу в виски, заставив сердце бешено заколотиться о ребра. Его разум, привыкший к стратегическому планированию, на мгновение захлестнула чисто животная паника. Нас поймают здесь. Со всеми вытекающими. Скандал. Арест. Позор на всю оставшуюся жизнь. И дочь… Пенни… — Не пугайся так воробушек, — шипение Мерла было похоже на звук, который издает разъяренная кошка. — Не побегут сюда. Скорее всего, проверят, на месте ли их тачка, глянут внутрь для порядка и свалят. Но нам лучше не составлять им компанию. Он схватил Филиппа не за рукав, а выше, чуть ли не за бицепс, и потянул с силой, не оставляющей места для сопротивления. Но поволок он его не к выходу, откуда доносился теперь отдаленный, но неумолимо приближающийся рокот двигателей, а вглубь склада, к высокой, неустойчивой на вид груде старых деревянных поддонов, сваленных у дальней стены. За ними, в слабом свете их фонарей, зияла черная дыра - пролом в бетоне, ведущий в соседнее, еще более разрушенное помещение. — Туда. Быстро, но тихо, — прошипел Мерл, проталкивая Филиппа вперед в узкий проем. Филипп пролез, ощущая, как острые края бетона цепляются за его куртку, как пыль осыпается за воротник. Снаружи уже четко слышался скрип тормозов, хлопанье дверей, приглушенные мужские голоса, один из которых что-то командовал отрывисто, по-военному. Филипп, слепо следуя за силуэтом Мерла через лабиринт обрушенных перегородок, покрытых граффити и плесенью, вдруг с ошеломляющей ясностью осознал всю нелепость и сюрреализм своего положения. Филипп Блейк. Выпускник лучшего университета по направлению политологии. Владелец империи «Блейк Индастриз». Человек, которого еще утром аналитики называли будущим губернатором Джорджии. Сейчас он полз на четвереньках по грязному, заваленному мусором полу заброшенного склада, спасаясь бегством от головорезов политического конкурента, под руководством человека, которого он сам месяц назад пытался посадить за решетку за несоблюдение городских норм по шумоизоляции. Ирония судьбы была настолько горькой и полной, что у него не оставалось сил даже на циничную улыбку. Они выбрались через другую дыру в противоположном конце комплекса, оказавшись на узком, заросшем бурьяном пятачке между полуразрушенными стенами. Чистый, леденящий ночной воздух ударил в лицо, показавшись Филиппу слаще самого изысканного кислорода в его офисе с фильтрацией. Отсюда до их Шевроле, притаившегося в тени деревьев, было метров триста открытого, освещенного луной поля. — Бегом. Зигзагом. От укрытия к укрытию, — бросил Мерл, его голос был низким, но абсолютно четким, лишенным паники. — И пригнись, ради всего святого. И они рванули. Филипп бежал, низко пригнув голову, чувствуя, как холодный воздух режет горло, как кровь гудит в ушах, а мышцы ног, непривычные к такой рывковой, неровной нагрузке, горели огнем. Это был не бег. Это было бегство. Унизительное, примитивное, стирающее с него последние следы того Филиппа Блейка, каким он знал себя. И в этом унижении, в этой животной простоте, странным образом, заключалось и освобождение. Не нужно было думать о репутации, о выступлениях, о мнении избирателей. Нужно было просто бежать. Выживать. Они добежали до тачки, ввалились внутрь, захлопнув двери с приглушенными, но от этого не менее выразительными щелчками. Филипп, с трясущимися от напряжения руками, все же с первого раза вставил ключ в зажигание. Двигатель отозвался низким, послушным урчанием.  Он выключил все габаритные огни и, не включая фар, медленно, почти ползком, стал отъезжать по грунтовой колее, пока черный силуэт машины не скрылся за плотной стеной молодого кленового подлеска. Только тогда, уже на относительно наезженной дороге, он включил ближний свет и плавно, но уверенно нажал на педаль газа. Проехав несколько миль, он свернул на абсолютно пустынное шоссе, ведущее в никуда, и остановил машину на разбитой обочине. Тишина, наступившая после выключения двигателя, была не просто отсутствием звука. Это была плотная, звонкая субстанция, давящая на барабанные перепонки. Филипп опустил голову на прохладную кожу руля. Его трясло — не от холода, а от мощного выброса адреналина, от нахлынувшего вслед за ним гнева, от леденящего стыда за свою беспомощность и от дикого, неконтролируемого облегчения, что они выбрались. Он сжал кулаки так сильно, что почувствовал, как ногти впиваются в ладони. — Эти… твари, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и каждое слово было обжигающим, как кислота. — Они не просто оклеветали. Они… стерли человека. Как насекомое. Как ничего не значащую помеху. — Добро пожаловать в реальный мир, Блейк, — голос Мерла был удивительно ровным, спокойным, почти будничным. Он вытащил из внутреннего кармана куртки тот самый сверток из фольги и осторожно развернул его на своей широкой, покрытой шрамами и татуировками ладони. Крошечная флэшка лежала там, как артефакт из иной цивилизации.  — Тут не жалуются в этическую комиссию. Не пишут опровержения в газеты. Тут либо ты их, либо они тебя. И твоя вылизанная, блестящая система с её правилами и процедурами… — он поднял глаза на Филиппа, и в них светилось холодное понимание,  — Она для них -просто ещё один инструмент. Такой же, как этот нож или тот раздавленный телефон. Инструмент, чтобы давить таких, как ты. А когда он перестает работать, они берут в руки что-то попроще. Филипп медленно поднял голову. В призрачном свете приборной панели его лицо казалось вырезанным из мрамора - резким, осунувшимся, со скульптурно четкими линиями. Но в глазах, тех самых ясных голубых глазах, которые так любили телекамеры, больше не бушевала буря отчаяния. Теперь в них горел ровный, холодный, ясный огонь. Огонь принятого решения. Огонь ненависти, направленной в конкретное русло. — Что может быть на этой карте? — спросил он, и его голос обрел металл. — Да хуй его знает. Фотки, видео, переписка, записи разговоров… Билетик в один конец для кого-то, — Мерл снова завернул флешку и спрятал её. — Надо смотреть. У меня есть старый ноут, кирпич. Никогда к интернету не подключался, только для прошивки прицелов да чертежей. Можно у меня, на стрельбище. Если, конечно, твое высокоблагородие не побрезгует переступить порог моей… скромной лачуги. Филипп повернул голову и посмотрел на него. На этого грубого, циничного, опасного человека с грязными руками и чистыми, пусть и жестокими, принципами. На единственного человека во всем этом прогнившем мире, который протянул ему руку. Не белую, ухоженную, а в мазуте, пороховой копоти и, возможно, чужой крови. Но руку помощи. И оружие. И путь к отмщению. — Везите, — сказал он коротко, отчеканивая каждый слог. — Покажите дорогу. Мерл кивнул, медленно, одобрительно. И в углу его рта, в тени щетины, снова дрогнула, оформившись в нечто большее, та самая полуулыбка, смесь вызова и странного, сурового удовольствия. — Ну что ж. Поехали, партнёр. Филипп снова тронулся с места. В зеркале заднего вида, постепенно уменьшаясь, таял темный, уродливый силуэт склада - символ его старой, разрушенной, лживой жизни. Впереди, за лобовым стеклом, расстилалась темная, бесконечная лента асфальта, ведущая в неизвестность, в хаос, в мир без правил, которые он знал. Но теперь он ехал по этой дороге не один. И в кармане у его невольного, единственного и неожиданного союзника лежала, возможно, единственная крупица правды во всем этом море лжи. И ключ к войне, которую он теперь был готов вести. До конца.