Стальной Алхимик: Через Врата Истины

1 ГЛАВА - Душа, которой следовало бы остаться в забвении… В мире, не тронутом металлическим привкусом алхимии, душа когда-то жила обычной человеческой жизнью. В мире, где Аместрис была не более чем странно звучащим именем в книге, которая никогда не будет написана. Где идея сгибать материю одним движением была фантазией, где самое близкое к философскому камню было метафорой из детской сказки. Там он был целым. Он познал тепло — солнечный свет, который целовал кожу, а не обжигал ее. Он познал любовь — несовершенную, беспорядочную, человеческую. У него была известная цель — возможно, небольшая, но которую он достиг собственными руками. И когда смерть, наконец, настигла его, все было тихо. Безболезненно. Почти нежно. Он ожидал покоя. Он ожидал небытия. Он ожидал тихого последнего вздоха забвения. Но забвения не последовало. Первым ощущением было притяжение. Внезапный, дикий рывок — достаточно жестокий, чтобы разрушить то хрупкое спокойствие, которое дарила смерть. Душа не плыла по течению; ее тащили, выдергивали невидимым крючком через разрывающуюся рану в ткани Вселенной. Реальность сворачивалась, искривлялась, кричала. Измерения разлетались вдребезги, как хрупкое стекло. Путешествие не заняло много времени, и все же длилось дольше, чем можно было запомнить. Затем появился свет. Ослепление. Весь. Поглощающий. Свет, наполненный намерением. Космос потянулся к нему, схватил его и потребовал, чтобы он проснулся. Когда душа достигла места назначения, свет исчез так же внезапно, как и появился. На смену ему пришла тишина — не успокаивающая тишина сна, а ужасающая тишина комнаты, ожидающей вынесения приговора. Тишина затаенного дыхания. Тишина суда. Душа затрепетала. Инстинкт — или то немногое, что от него осталось, — кричал, что это неправильно. Смерть должна была стать концом, а не призывом. По мере того, как росло осознание, душа увидела, куда ее привели: «Врата Истины» Они возвышались перед ним без стен, без земли, без неба — просто бесконечная белая пустота, простирающаяся во все стороны. Сами врата были высечены из монолита, достаточно высокого, чтобы заслонить все остальное, на них были выгравированы символы, которые ни один человеческий язык не смог бы произнести. Позади себя — или, возможно, вокруг, направление здесь ничего не значило — он ощущал других. Бесчисленное множество других. Некоторые из них были замкнуты в себе, как умирающие звезды, повторяя то же движение, то же воспоминание, то же дыхание, которое им больше не принадлежало. Другие кричали, хотя их тела исчезли — крики, вызванные сожалением, виной, ужасом или просто осознанием того, что они никогда не смогут убежать. Некоторые смотрели в никуда, застыв в тот момент, когда они умерли, не в силах осознать, что смерть прошла и на смену ей пришло нечто худшее. Время здесь не двигалось. Оно затягивалось. Это место не было ни чистилищем, ни наказанием. Это была комната ожидания ужасов, космическая камера предварительного заключения, где каждая душа, похищенная из надлежащей загробной жизни, хранилась до тех пор, пока не становилось ясным ее предназначение. Душа осознала это с нарастающим ужасом: Его похитили против его воли. Вырванный из мира ради замысла, который не был его собственным. «Почему?» Этот вопрос терзал душу, как болезнь. У него не было губ, но оно кричало. Не было горла, но оно жгло. Не было сердца, но оно ощущало гложущий, едкий страх. Вопрос терзал. Это гнило внутри него, как кусок мяса, оставленного на солнце. И с каждым проходящим мгновением — или с тем, что здесь проходило за мгновение, — разложение распространялось все глубже. Не было ничего физического, за что можно было бы уцепиться. Ни земли, ни стен, ни неба — только удушающая пустота, бесконечная и безразличная. Душа парила не как перышко на ветру, а как пепел в холодном, бездыханном вакууме. Он не мог закрыть глаза, потому что у него их не было. Он не мог отвести взгляд, потому что больше смотреть было некуда. И голоса… Боже, голоса были повсюду. Они эхом отдавались в пустоте, перетекая друг в друга, превращаясь в искаженный хор агонии: - Почему... почему все должно было быть именно так?.. - Я просто хотел снова увидеть ее улыбку... - У меня почти получилось… Я мог бы усовершенствовать формулу… если бы у меня был еще один шанс... - Нет... нет, пожалуйста… только не это… только не это снова... Некоторые оплакивали родных, которых они больше никогда не возьмут за руки. Некоторые выкрикивали имена возлюбленных, которых пытались воскресить. Некоторые просили прощения... Другие просто ходили кругами, их разум был разбит, они были пойманы в ловушку зацикленных сожалений. Сначала душа прислушалась. Он впитывал их сожаление, их ужас, их неприкрытую, умоляющую потребность в отпущении грехов. Но, в конце концов, голоса стали похожи на помехи — постоянный, монотонный гул на грани сознания. Фоновый шум был настолько гнетущим, что игнорировать его было больнее, чем слышать. И все же он пытался. Потому что альтернативой было безумие. Но боль не уходила. Отчаяние не исчезало. Жажда побега только усиливалась. «Мне здесь не место» Мысль повторялась внутри него, ритмичная, неустанная, его единственный якорь в этом месте без времени. «Мне здесь не место. Я не просил об этом» Это стало его мантрой, которую он повторял молча, отчаянно: «Мне здесь не место» «Мне здесь не место» «Мне здесь не место» Вначале он цеплялся за надежду — хрупкую, глупую надежду, — что кто-нибудь поймет ошибку. Что какая бы сила ни управляла этим миром, она исправится сама. Может быть, если он позовет, кто-нибудь откликнется. Может быть, если он будет оставаться спокойным, терпеливым, послушным, его отпустят. Может быть, если он будет умолять, торговаться, кричать...… Но ничего не произошло. Время — или какая бы пародия на него здесь ни существовала — тянулось, и каждая секунда растягивалась в вечность. Врата оставались закрытыми. Ни один голос не звал его по имени. Ни одна рука не предлагала спасения. Пустота просто наблюдала. И так душа иссохла. Не физически — потому что у него не было тела, которое могло бы увянуть, — а морально. Эмоционально. Экзистенциально. Каждый фрагмент того, кем он когда-то был, начал разрушаться. Он постигал истину так же, как заключенный не может перестать считать дни: медленно, мучительно, неизбежно. Никто не собирался приходить. И это осознание было самым близким к настоящему ужасу, который он когда-либо испытывал. В конце концов, душа согласилась бы на все — на что угодно — лишь бы сбежать из этого места. Она бы пресмыкалась. Она бы закричала. Оно бы разорвала себя на части, если бы это означало хотя бы на долю секунды вырваться за пределы этой удушающей пустоты. Он заплатил бы любую цену. И, возможно, именно поэтому Врата в конце концов открылись.