Стальной Алхимик: Через Врата Истины

4 ГЛАВА – Имитация человека. После бесчисленных циклов испытаний и неудач существо, наконец, достигло вершины своего самого амбициозного исследования: создало для себя скелет, похожий на человеческий. Силуэт, который когда-то мерцал и деформировался, теперь остался прежним. Ноги — настоящие ноги - уверенно несли его вес. Они могли ходить. Они могли бегать. Руки повиновались его воле, сгибаясь с точностью, пальцы обхватывали все, что он хотел. Торс, несовершенный, но упругий, соединял все детали вместе, как грубый, но надежный каркас. Затем появилась голова. На ней два глаза — яркие, неутомимые — впитывали все. Теперь они видели так много: свет, движение, цвет, жизнь. Уши последовали за ними, хотя их форма колебалась; существо еще не освоило их изящную форму. Но даже в своей неустойчивости они воспринимали звуки, которые никто кроме ребенка только рожденного на этот свет представить себе не мог: тихий шелест ветра, стон далекого камня, певчие голоса птиц. Чего-то все еще не хватало. Существо заколебалось… затем придал форму носу. И мир снова изменился. Его затопили ароматы — влажный мох, богатая железом почва, сырость глубоких пещер. Аромат опьянял его так сильно, что на какой-то опасный миг для себя, оно потерялось в потоке ощущений. Этот мир внезапно стал слишком огромным, слишком богатым, слишком живым. Остался только рот. У него он был — в основном для эстетической симметрии, а отчасти из-за любопытной идеи общения. Острые звериные зубы украшали его внутренности, но он редко ими пользовался. В этом не было необходимости. Этот рот был скорее символом, чем инструментом, попыткой воспроизвести созданный им образ, казаться более последовательным... более завершенным. Кусочек за кусочком он лепил панцирь, похожий на тех существ, которых он когда-то пожирал. Несовершенный. Не человек. Но достаточно близко, чтобы обмануть свет. Любопытство снова потянуло его за собой. Вытянув одно из своих жилистых, похожих на щупальца образований, он позволил мякоти раскрыться на кончике, образовав временный глаз. С этого отдаленного наблюдательного взора, впервые увидело себя со стороны. И отпрянуло. Все еще уродливое создание. Все еще неправильно. Да, силуэт был вполне человеческим — конечности, туловище, голова, — но детали выдавали его мгновенно. Мускулы скользили, как мокрые веревки, под участками тонкой, наполовину сформировавшейся кожи. Пульсирующие полосы пробегали по незащищенным участкам, где плоть отказывалась сохранять свою форму, открывая взору внутреннюю структуру, которую она так тщательно создавала. Внешний слой еще не знал, каким он хочет быть; он смещался, тек и извивался при каждом вдохе. Голова тоже не приносила утешения. Глаза, уши, нос, рот — все на месте, функционируют, но ни на чем не расположены. Ни щек, ни бровей, ни выражения лица. Просто пустая поверхность, из которой, словно чужеродные наросты, выступали черты лица. Безликая имитация человека. Шло время — медленное, терпеливое. Слой за слоем он научился закрывать обнаженную плоть податливым покрытием. Сначала грубая кожа, затем что-то более эластично структурное. Грубые прожилки и постоянно меняющиеся ткани исчезли под этой новой поверхностью, и впервые его внутренняя структура не была открыта миру. Силуэт стал более четким, приближаясь к смутному воспоминанию, поселившемуся где—то глубоко, - воспоминанию о человеческом облике. И все же представить себе детали было странно трудно. Каждая попытка вспомнить, как выглядел человек, проходила как сквозь затуманенное стекло: размытые пропорции, намеки на симметрию, представление о лице, но не полная его картина. Тем не менее, это формировало то, что могло. И теперь, стоя в своей новой форме — несовершенной, незавершенной, но безошибочно похожей на человеческую, — он чувствовал, что чего-то не хватает. Не в его теле. В его переживаниях. Он был так глубоко погружен в безумие самосозидания, что забыл о внешнем мире. Теперь, когда у него были новые глаза и новые чувства, мир поразил его с ошеломляющей силой. Цвет. Звук. Движение. Арамот раскрылся перед ним, как невиданный прежде гобелен. Яркое небо, шелест листьев, жужжание невидимых насекомых, теплый аромат цветущих растений — все обрушилось на него одновременно. Сотни новых ощущений, требующих понимания. А потом... что-то большее. Вдали появляются фигуры. Существа, не похожие ни на кого из тех, на кого он охотился или кого поглощал. Вертикально. Организованный. Знакомый до такой степени, что пробудил какое-то скрытое воспоминание. Люди. Те самые существа, которым оно так отчаянно пыталось подражать. Они стояли вместе в свободном строю — сгруппированные фигуры, обмениваясь звуками, жестами, движениями. Собрание. Нет... сообщество. Значение этого слова всплыло на поверхность само собой, словно извлеченное из остатков забытого языка, сохранившихся где-то в его реконструированном сознании. Группа людей. Живые, дышащие примеры того, чем оно хотело стать. Вместе с ними появились новые слова. Новые значения встали на свои места. В нем вспыхнуло новое любопытство, яркое и голодное. Секунда. Часы. Дни. Недели. Месяцы. Годы. Впервые с тех пор, как он выбрался из пустоты, время понеслось быстрее. Оно не просто двигалось вперед — оно сжималось, сворачиваясь само в себя, как песок, слишком быстро сыплющийся из песочных часов. То, что когда-то казалось вечностью, теперь пролетело почти незаметно. Существо наблюдало, как люди проживают всю свою жизнь, как ему казалось, в мгновение ока. Поколения — вот слово, которое всплыло на поверхность. Дети рождались, крича на весь мир. Те же самые дети вырастали в смеющихся юношей. Затем в закаленных взрослых. Затем в медлительных стариков. И, наконец,… погружались в тишину. Первая смерть, свидетелем которой он стал, заморозила что-то внутри него. Тело — человека, за которым он наблюдал каждый день, — внезапно затихло, внезапно опустело. Жители деревни плакали, и существо почувствовало, как эти крики эхом отдаются в его хрупком «я». Оно вспомнило темноту. Пустота. Ничто, которое пыталось поглотить его навсегда. Жизнь заканчивается, прошептал какой-то инстинкт глубоко внутри. Всему приходит конец. За ними последовали другие — одни молодые, пораженные болезнью или несчастьем, другие старые, погружающиеся в смерть, как в сон. Каждый уход был напоминанием о хрупкости — и предупреждением.  Он слушал их голоса, пока странные звуки не превратились в буквы. Буквы превратились в слова. Слова обрели смысл. Речь. Язык. Понимание. Он наблюдал за жестами — за тем, как двигаются руки, как поворачиваются головы, как меняется выражение лица — и втайне подражал им. Он упражнялся в произнесении звуков, с трудом справлялся с неловкими, невнятными попытками заговорить, пока однажды… слабый шепот не сорвался с его губ. Слово. Его первое. Затем еще одно. Затем появилось предложение — обрывочное, неуклюжее, но реальное. И с этим прорывом пришло еще одно желание: внешний вид. Чтобы соответствовать не только форме человека, но и деталям. Кусочек за кусочком он переделывал себя. Недели проб. Месяцы ошибок. Ткань, которая таяла, разрушалась, отказывалась держаться — пока, наконец, не появилось лицо. Глаза, посаженные в правильные впадины. Рот, который мог улыбаться, рычать, говорить. Нос, похожий на те, которые он изучал. Щеки. Линия подбородка. Брови. И, наконец, волосы. Сначала это были грубые пряди животного происхождения, неровные и дикие. Но со временем он усовершенствовал их, истончая и разглаживая волокна, пока они не стали похожи на человеческие волосы. Однажды на рассвете он заглянул в бассейн со стоячей водой и увидел— Не бесформенную мерзость, как раньше. Не безликого имитатора. Но что-то, что на расстоянии можно было принять за человека. Время сформировало это. Люди сформировали это. Его эволюция только началась.