He looks like an angel

Аки знает, что ничего не понимает в любви. Он помешан на мести, он не думает ни о чём кроме, он никогда не влюблялся (Макима не в счёт, чувство к ней странное, больше похожее на восхищение). Но если верить романтическим аниме, фильмам, книгам, песням и Дэндзи… — Я клянусь, ты запал на него! Это в каком же Аки отчаянии, что собирается верить — о боги, он же сам над собой прикалывается, да? — Дэндзи. Да он не в состоянии отличить бумажное полотенце от туалетной бумаги, соевый соус от соевого уксуса, рамен от собы и удона. Но вот любовь он видит сразу. С нескольких километров. Прямо как демон снайперской винтовки, который вчера чуть не снёс Аки голову. Точнее, она. Ещё точнее, она бы не попала, потому что Аки, увидев будущее, успел бы увернуться. И не просто увернуться, а толкнуть в сторону Дэндзи, которому бы прилетела вторая пуля, потому что демоница стреляла со скоростью грёбаного пулемёта — кто-то из этих демонов будет придерживаться сугубо своей специфики? — и не снайперскими, а самонаводящимися. Но Аки видел не просто будущее, где его голова разлетается алым месивом. Он увидел, как пуля до этого прошивает крыло Ангела, закрывшее его. В те несчастные доли секунды, что у него были, пришлось выбирать: крыло Ангела или живот Дэндзи. И… Ну… Аки решил, что Дэндзи потерпит. — Я свои кишки по асфальту собирал! — ноет Дэндзи всю обратную дорогу. — Не в первый раз, — отзывается Аки, поворачивая засыпающего на ходу Ангела в нужную сторону. На предыдущем повороте они его уже чуть не потеряли. — Бля, — Дэндзи щупает живот. — Мне кажется, я что-то не подобрал. Хз, почку или печень. Как-то. Пустовато. — В голове у тебя пустовато, но ничего, живёшь же. — Ха-ха, блядь, — дуется Дэндзи и продолжает щупать живот. — Будто правда не хватает. Потрогай ты. Он поворачивается к Аки на ходу и задирает рубашку повыше. — Не буду я тебя трогать. — Да по-братски, ты чё ломаешься?! — Хочешь, я потрогаю? — зевает Ангел и тянет к Дэндзи руку. — Фу, бля, нет, уйди! — орёт Дэндзи и уносится прочь. Аки почему-то смеётся. Как придурок. Как давно уже не смеялся. Ангел сонно улыбается ему в ответ. И внутри у Аки что-то щёлкает. Типа как затвор винтовки. Ангел зевает снова, его веки тяжело опускаются. Он позволяет поднырнуть под крыло так, чтобы оно прижималось к спине, обнять себя за плечи и вести так до дома. У Аки внутри снова что-то щёлкает, когда Ангел прижимается мягким теплом к его боку. Раньше бы он подумал, что позвонки сместились. А сейчас он думает, что это чик-чик-бум в его голове — звук, с которым — вместо разрывного, выкуси, тварь — взрывается эндорфинно-серотониновая бомба любви. — Ты точно запал на него, — говорит Дэндзи, — зуб даю, — и король, блядь, комедии, вынимает зуб из кармана и впечатывает перед Аки на стол. Разделочный. — Откуда это? — вздыхает Аки. — У демона пираньи отодрал. — Молодец. Дэндзи сияет. — А теперь выкини. Дэндзи сникает. — А вот если бы тебе это Ангел притащил… — Тоже бы выкидывать пошёл, — отрезает Аки. — Конечно, десять раз. — Хоть двенадцать. Но Ангел такой фигнёй и не занимается. Он даже ест человечину теперь так, чтобы Аки этого не видел. И в целом больше кровь пьёт. Другой фигнёй — да. «Смотри, Аки, — Ангел тянет его за рукав, останавливая и указывая на пятно крови, оставшееся от демона, — в форме сердечка». «Ага, — кивает Аки. — Забавно». И романтично. Так же как и тот факт, что Ангел начал называть его по имени, минуя стадию фамилии и именных постфиксов. Ну, какая в их работе ещё может быть романтика? Бери, что дают. И Аки берёт. Ангела за неотдёрнутую вовремя ладонь. Через перчатку, конечно. В романтике Аки, к слову, вообще ничего не понимает. А вот Дэндзи и Пауэр — да. Они настоящие эксперты. По их — исключительно их — нихрена даже близко не скромному мнению. Аки должен был заподозрить что-то ещё на том этапе, когда они решили просмотреть, кажется, все ромкомы на свете. Особенно насторожиться стоило из-за того, что они смотрели в очках. И делали пометки в блокнотах. До этого Аки не был уверен, что они вообще умеют писать. Был ли он уверен в этом теперь? Нет, потому что в блокноты он решил не заглядывать. Мало ли что там может найтись. Иногда счастье в неведении. Но не в этом случае. Сначала они ломают лифт, когда Аки и Ангел в нём поднимаются. В том, что это именно они, у Аки нет и капли сомнений. Их гадкие смешки слышно через несколько этажей. Через несколько этажей, между которыми лифт застревает. Возможно, в их — и исключительно их — понимании — это романтично. Что может быть лучше, чем после невероятно утомительного рабочего дня, когда у тебя на одежде подсыхают ошмётки мозга какой-то твари, застрять в ограниченном пространстве? Вот и внезапно проявившаяся клаустрофобия Аки думает, что ничего. И он понятия не имеет, то ли она у него развилась после многих часов, проведённых в закрытом пространстве проклятого отеля с ножевым в боку. То ли всегда была, просто он успешно игнорировал. А может, это и не клаустрофобия вовсе, просто Аки устал, отчего его не держат ноги, и он сползает по стене лифта. Перегрелся на осеннем солнце, вот и кружится голова и кажется, что стены съезжаются. Слишком сильно затянул галстук униформы — кто вообще решил, что они должны одеваться как офисные клерки, а не во что-то удобное? зачем им на подобной работе галстуки? чтобы демоны за них к потолку подвешивали? — вот он и сдавливает горло так, что нечем дышать. На суетящегося, машущего руками перед лицом Ангела, Аки почти не смотрит. Взгляд упрямо устремляется куда-то в угол, мимо панели с цифрами, на которой светится жизнеутверждающая четвёрка. Аки ждёт, что Ангел быстро утомится. Возможно, уснёт в ожидании службы по ремонту. Она же приедет? Кто-то же её вызвал? Но Ангел разводит слишком энергичную деятельность для своего обычного энергосберегающего режима. Не дождавшись от Аки внятного ответа, он решительно втискивает крылья между дверей лифта. Вначале перья, потом всё дальше, раскрывая двери всё шире, пока они не распахиваются полностью и не оказывается, что они застряли ровно между этажами. Аки краем сознания отмечает, что перекрытия в их доме толстые. Впрочем, от оров Дэндзи и Пауэр соседей снизу и сверху это вряд ли спасает. А их же закрывает теперь в хотя бы открытой лифтовой коробке, потому что ни в отверстие сверху, ни в то, что снизу ни Аки, ни Ангел со своими крыльями не пролезут. Ангел тоже это понимает, но решает приложить ещё немного (достаточно на самом деле) своей бесценной энергии к их спасению. Просовывая руку в проём, он призывает оружие, которое упирается одной частью в потолок этажа, другой — в пол лифта, и доталкивает вниз. Аки на ноги он вздёргивает, как тряпичную куклу, напоминая, что, несмотря на поистине ангельскую внешность, дурной демонической силы в нём достаточно. Потом ещё тревожно заглядывает Аки в глаза, пока они уныло ползут ещё двадцать этажей вверх, и Ангел даже ни разу не ноет, что устал. Он будто бы вовсе забывает о том, что так умеет. В следующий раз ломается замок на двери. Как раз когда Аки возвращается после ночного вызова. И возвращается он, вообще-то, с Дэндзи. И стоит что-то заподозрить, когда он вдруг припускает к многострадальному лифту, уводя его перед носом Аки. Застрять второй раз не хочется, но Аки настолько вымотан, что, если бы они провернули трюк с лифтом дважды, он бы просто лёг спать на полу в обнимку с клаустрофобией. Но Дэндзи — слишком радостного для того, кто остался без завтрака (но ещё не понял этого) — орёт всё же добравшемуся до двери Аки: — Я как-то слишком его повернул, и он щёлкнул и перекосился. Аки думает, что, стоит ему открыть грёбаную дверь, в Дэндзи что-то щёлкнет и перекосится. Скорее всего, позвоночник. Параллельно с этим Аки прикидывает, работают ли ещё ремонтные службы или лучше снять номер на ночь. Или вынести дверь, а потом выкинуть Дэндзи с балкона. Последний вариант кажется настолько привлекательным, что Аки уже примеривается к двери плечом — её ремонт стоит исполненной мести, — но тут открывается дверь соседняя. — Если хочешь, я её сломаю, — предлагает почему-то-ещё-не-спящий Ангел. — Или ты можешь переночевать у меня. Только, — он зевает, прикрывая рот ладонью, — у меня еды нет, Пауэр всё съела, пока заходила в гости. Становится ясно, почему Ангел не спит, а ещё — что всё это сговор. И что с балкона оба эти придурка полетят вместе. Дружно обнявшись. Несколько мгновений Аки — он надеется, что достаточно осмысленно — смотрит на Ангела, выбирая между мгновенной расправой и более кратким путём до кровати. Жаль, что не до кровати Ангела. Но до кровати в квартире Ангела. Это почти хрестоматийный выбор между добром и злом. Кажется, христиане верят в ангела на правом плече и демона на левом. Аки оборачивается направо. — Если тебе несложно, — говорит он Ангелу, — и я закажу доставку. Ангел оживляется, кивая. Демон на правом плече говорит: «Он просто рад халявной еде». Ангел, открывающий перед ним дверь пошире, спрашивает: — Посмотрим что-нибудь? Аки кивает, придумывая это самое что-нибудь. Главное, не дурацкий ромком, потому что в таком Аки теперь живёт. Проснувшись утром, Аки думает, что спать на диване у Ангела даже удобнее, чем в собственной квартире, потому что здесь Дэндзи и Пауэр, которые — будто днём мало — разговаривают во сне, неслышно. И будить Ангела ближе. Он постепенно привыкает к чужим касаниям, и его уже не подбрасывает. Он даже вздрагивать перестаёт, когда Аки, надев перчатки, несколько раз осторожно гладит его по волосам, убирает выбившиеся за ночь пряди, заправляя за уши. Думает, какие они на ощупь? Гладкие, как шёлк? Или жёсткие, как маховые перья? Ангел приоткрывает глаза, трётся щекой о подушку. Аки бы отдал пару лет жизни (если бы у него были лишние), чтобы оказаться на её месте. Зевнув в неё, Ангел встаёт и, чуть не ткнувшись лицом в дверной косяк — Аки вовремя ловит его и находит это очаровательным — идёт в ту часть гостиной, что отведена под кухню. Наблюдая за тем, как Ангел открывает шкафы, бессмысленно смотрит в них, закрывает и открывает снова. Минут через пятнадцать ему всё же удаётся найти кофе, воду и турку и совместить всё это. И уснуть, стоя над плитой. Аки оставляет их (Ангела и кофе) так, пока занимается приготовлением завтрака. Только увидев, что кофе уже готовится убежать, кладёт свою ладонь поверх руки Ангела, который так и не отпустил ручку турки. Он просыпается примерно в тот момент, когда Аки, приобнимая его и прижимаясь со спины, разливает кофе по чашкам, чувствуя чужое тепло собственными пальцами, пусть и через перчатку. Ангел смотрит на него, подняв голову. Глаза в глаза, долго-долго, так, что кофе успевает остыть, тосты — пережариться, день повернуть к ночи, Дэндзи и Пауэр за стенкой — умереть от голода, Вояджер — потерять контакт с Землёй и отправиться дрейфовать в межзвёздной темноте, Вселенная — приблизиться к тепловой смерти, а Аки к собственной — ещё на несколько мучительно близких шагов. Если бы этот взгляд правда длился столько, сколько ощущался, Аки бы умер, наблюдая, как рассветное солнце делает края радужек Ангела почти золотыми. Умер, родился заново, прожил всю жизнь иначе, но снова дошёл до той точки, где он обнимает Ангела со спины за талию одной рукой, а другой сжимает его ладонь на ручке турки, разливая горячий кофе по чашкам. Будь они в ромкоме, они бы уже целовались. Но у них несколько другой жанр, поэтому они совершенно не знают, как выйти из ситуации без потерь. Зато Дэндзи и Пауэр, стучащие в балконную дверь, отлично знают, как без потерь войти в чужую квартиру, потому что: «Аки, мы есть хотим!» — Хочешь, я спущу их с балкона? — спрашивает Ангел. — Очень, — отвечает Аки, подавляя желание зарыться носом в его волосы. Приходится всё же разжать объятия, чтобы Ангел открыл дверь. И мощным внезапным толчком крыльев скинул двух не в меру крикливых демонов. Больше двадцати этажей вниз, мысленно прикидывает Аки, отскребание себя от асфальта займёт их минут на пятнадцать. Хватит на спокойный завтрак, который будет ощущаться идеально. Будет ощущаться как любовь. В которой Аки до сих пор ничего не понимает. Но если бы понимал: в его представлениях она бы складывалась из таких моментов. Когда Ангел закрывает его крылом (много-много раз), когда толкает им же в такси. В том же такси засыпает, роняя голову Аки на плечо. Сонно бормочет: «Надо было столкнуть, а то вдруг я задел бы». Когда сидит на балконе, глядя в небо. Когда угрожает Дэндзи и Пауэр. Остаётся после, помогая приготовить ужин. Посмотреть сериал. Снова случайно уснуть у Аки на плече, потому что у Ангела две способности — манипуляция временем жизни и мгновенно засыпать на эндинге последней серии. Минута тридцать, и его проще (и приятнее, Аки всё ещё не склонен к самообману) донести до кровати, чем разбудить. Это мило. А ещё то, как он приподнимается на носках, когда пытается рассмотреть меню, за толпой людей. То, какое у него делается выражение лица, когда он пробует новый вкус мороженого. Пока Аки не сказал, он думал, что они отличаются только цветом. А потом удивился, словно Аки открыл Америку, прямо перед ним и с ноги. Как дверь собственной квартиры. Заходи, присаживайся, чай ты будешь, тебе всегда пакетик с новым вкусом, к Рождеству ещё лимитированных тебе куплю и вообще поехали на Хоккайдо, не Америка, конечно, но для начала неплохо, покажу тебе снег. Будешь снежным Ангелом. А не надгробным. Потому что он на самом деле бесконечно грустный, когда забирает чью-то жизнь. Его лицо иконически печально, и Аки ощущает собственную тоску ещё острее. Сжимать после этого руку Ангела сквозь перчатку хорошо и больно одновременно. И Аки правда вообще ничего не понимает в любви, но он бы многое отдал за то, чтобы касаться его кожи своей. За то, чтобы целовать его. Лицо, губы, шею, плечи, спину между крыльями. Аки отдал бы столько, сколько у него нет. На его личных часах без полутора лет безвременье. В Токио без четверти полночь. Половинка луны на небе. На столике пустые чашки и полные пепельницы. Потому что у Аки никогда не будет рака лёгких, проблем с костями и возможности поцеловать Ангела. У Аки на губах горький сигаретный вкус. У Химено с губ срывается не менее горькое: — Да, братишка, не думала, что ты влюбишься ещё и так… безнадёжно. Аки думает, что она хорошо выбирает последнее слово. И момент, чтобы взять его за руку.