He looks like an angel

Ангел ёрзает на стуле. Пытается устроиться поудобнее. Пристроить крылья. Пристроить локти. Пристроить всё своё небольшое тело. Это почему-то оказывается труднее, чем ожидалось. Может, ему просто неуютно под чужим взглядом. Что ж, Химено искренне жаль. Она продолжает не сводить с него глаз. — Что-о-о-о-о-ож, — протягивает она, едва не распевает, откидываясь на спинку собственного стула. — Раз уж ты зашёл… — Вообще-то, это ты меня затащила, — встревает Ангел. Взяла ли она его под ручку после совместного патруля и притащила в свою квартиру? Возможно. Признается ли она в этом? Вряд ли. — Формально ты зашёл сюда своими ногами. — Но… — Нет-нет-нет. — Она качает пальцем в воздухе в опасной близости от лица Ангела. — Мы же уже мило беседуем по душам за чашкой чая, ты не можешь это прервать. — Это, — Ангел принюхивается, поднося чашку к носу, — пиво. Виновата ли Химено в том, что у неё не осталось ничего, кроме пива? Возможно. Было ли это причиной для отступления? Вряд ли. — Всё, что налито в чайные чашки, может считаться чаем. — Тогда лучше бы крови налила, — вздыхает Ангел. — Не люблю горькое. Я пойду. Вот же вредный! — Подожди-подожди! — останавливает его Химено, энергично размахивая руками. И напряжённо думая о том, как бы его не коснуться. — Разве ты не хочешь излить сестрице душу? — Мы не родственники и души у меня, вероятно, нет. — И в том и в другом случае — это образные выражения. — Я хочу домой, и это не образное выражение. — А как насчёт поговорить об Аки?! — Химено делает стремительный рывок, преграждая Ангелу пути к отступлению. — О том, что он тебе нравится! Ангел, только что вставший со стула, обратно на него падает, даже не заметив, что подмял под себя крылья. Поднимает голову, смотрит на неё огромными глазами. — Это настолько заметно? Храните боги эту чистую душу! Если она у него есть, конечно. Потому что как по его скудной мимике вообще можно что-то понять?! Это Аки его, видимо, под лупой разглядывает. Изучает каждое изменение подъёма уголка губ. А Химено нормальная. Химено думает: «Ничего по тебе не видно, рыба ты сушёная!» Но говорит: — Всё на лице написано. Только енохианским языком. Некоторое нечто. Хуже древнекитайского. Но Аки всегда был сообразительным мальчиком, а Химено вся эта лингвистика не сделалась. Тем не менее после её слов Ангел выдаёт — ну почти с натяжкой так, но всё же — понятную человеческую эмоцию. Он вздыхает, оборачивается обратно к столику, потупив голову, смотрит то ли в стол, то ли в чашку. И Химено думает: «О!» Едва удерживается от того, чтобы расплыться в кровожадной улыбке. На самом деле она зря назвала его рыбиной. Даже рыбой-ангелом было бы грубовато. С эмоциональным диапазоном у него точно получше, чем у большинства демонов, которых она встречала. С выражением есть проблемки, конечно. Особенно сейчас с выражением лица, потому что Ангел заметно скисает. Типа как молоко в её холодильнике. Но Химено это на руку. Потому что из скисшего молока, кажется, можно что-то приготовить, а из лица Ангела — извлечь выгоду. Химено уже мысленно прикидывает рецепты и разводит молоко с мукой, а Ангела — на разговор. Потому что… — Когда вы рядом, это правда заметно. Ей нечасто приходится работать с Аки и Ангелом одновременно, а когда приходится — обычно не до созерцания чужих нежных чувств. Потому что если куда-то согнали много охотников сразу, то будет жарко. И вовсе не от гей-романтического напряжения между этими двумя… хотя… Химено экстренно прокручивает в голове все моменты их взаимодействий. Она не великая слепая — да, у неё один глаз, зато какой! — поэтому замечает все те разы, когда они уж слишком судорожно быстро кидаются прикрывать друг друга. И если в случае Аки это можно было списать на то, что он ужасно, действительно ужасающе хороший, то в случае с демоном… пусть даже с демоном-ангелом… да вы видели остальных? Они отбитые наглухо? Ангела в этом плане хотя бы можно отнести в категорию слабослышащих (голос разума), но больше никого Ангел так прикрывать не стремиться. Он вообще будто во время боя ни на кого, кроме Аки, не смотрит. Даже на нападающего по остаточному принципу. Вот тебе кусочек внимания, не занятый созерцанием Хаякавы Аки в бою, держи, дорогая угроза для жизни, не обляпайся. Нет, Химено согласна, Аки, размахивающий катаной, конечно, секси, но и по сторонам глядеть надо. А то потом тебя же самого спасать придётся. И делать это будет Аки. Повалит тебя на землю, прижав к ней своим ужасно горячим телом. А у тебя есть план, хитрый ты демонёнок? Или Химено всё же надумывает. Или… Она стреляет в Ангела взглядом. Он не поднимает головы. Перестрелка проваливается. Аки, в общем-то, тоже хорош. Она видела, как он приподнимал Ангела, обняв, когда ему было не видно меню из-за людей. Или — о боги, это уже уровень женатой парочки — стирал Ангелу с щёк и губ остатки взбитого крема, потому что в неравной битве Ангела с профитролями победили явно они. Ещё Химено видела, как по пути домой они обсуждали, что им нужно купить, и смотрелись так, будто их браку лет десять, а Дэндзи и Пауэр — их общие дети. «Ладно, — думает Химено, — я очень весело напьюсь на вашей свадьбе». — Ладно, — говорит Химено. — Так в чём проблема? — В том, что… — Ангел чертит пальцем на столе неясные символы, выписывает признания на енохианском языке, — я не хочу чувствовать то, что чувствую. — А теперь расскажи сестричке-Химено все запутанные подробности, желательно со стыдными деталями и греховными помыслами. — Химено надеется, что её улыбка хотя бы менее кровожадная, чем у голодной Пауэр. — Это сложно так сразу объяснить. — А ты по порядку, шаг за шагом. Ангел снова трагично вздыхает. Химено отхлёбывает чай, отставив мизинчик. — Это после боя с Резе началось. Точнее, с касания кожи к коже.

***

Ангел бы сказал, что всё началось в первую встречу. И даже не то чтобы преувеличил, потому что это как первый камень в оползне. Маленький, но сдвигающий огромные валуны, которые потом раздавят тебя в кровавое месиво. Все в управлении шарахались от Ангела, хоть офисные сотрудники, хоть охотники. Все демоны делали то же самое. Но это (как и все живые существа) его не задевало. Он не любит, когда его трогают, даже когда к нему приближаются. Так что вроде как и не великое упущение. Но когда Аки приблизился к нему тогда так просто и будто вообще без всякой опаски протянул платок, хотя знал, чем грозит любое касание, это ощущалось по-особенному. Потом Ангел ещё долго крутил это внутри себя, как если бы чувство было чем-то вроде многогранной призмы. Чем чаще Аки появлялся рядом с ним, тем больше становилось этих граней, тем интереснее в ней преломляется свет. Ангелу не нравилось. Ему не нравилось ощущать приятные эмоции, особенно связанные с конкретным человеком. Потому что он знал, что всё заканчивается. Знал, чем всё заканчивается. Только его собственная жизнь тянется и тянется. И глупо привязываться к тому, кто проживёт два года. Думал Ангел несколько месяцев назад, старательно копя в себе неприязнь и раздражение от всех тех моментов, когда Аки заставлял его работать. Как же глупо привязаться к тому, кто проживёт меньше двух лет, два месяца из которых он потерял благодаря Ангелу. Мог просто позволить ему умереть. Ангел почти ненавидит его за это, за то, что решил обменять его смерть на часть своей жизни. Схватил за руку горячей ладонью. И это ощущалось не как контакт с голой кожей, а как с оголёнными проводами. Прожигающее до самого сердца касание. Ангел ощутил будто каждой клеточкой тела до кончиков волос и перьев. У Аки грубая от постоянных тренировок с катаной кожа, очень горячая, потому что вокруг них всё в огне. У Аки очень крепкие и вместе с тем бережные, спокойные и успокаивающие объятия. Ангел мог бы уснуть в них даже посреди огненного ада, взрывов и шторма. Ангел мог бы провести в них вечность. Но Аки осталось меньше двух лет. И это так… нечестно. Ангел почти ненавидит его за то, что к Аки совершенно невозможно взять и не привязаться. Он не всё понимает в тонкостях человеческих отношений, но ему казалось, что тех, кто тебе не нравится, не спасают, не обнимают, прижимая к груди тем более. Он бы отчитал за это Аки, как тот отчитывал Дэндзи, Пауэр и его самого. Так нечестно, Хаякава Аки, веди себя как положено людям, сторонись, отходи на противоположную сторону коридора или улицы, не заходи в один лифт, не спасай, не обнимай, не улыбайся при встрече, не буди по утрам, не спрашивай, какой мне вкус мороженного, не зови на ужин, не показывай сериалы и фильмы. Это нечестно. Нечестно делать всё это и умирать уже через полтора года, Хаякава Аки-сан. Можете от этого воздержаться? Аки почему-то не может. Ангел не склонен к эмоциональным реакциям, широким жестам, преувеличениям, громким словам. Но он бы разделил своё существования на до момента, когда Аки схватил его за руку, и после. Потому что оказывается, что в мире много вещей интереснее сна: сериалы, фильмы, игры, книги и музыка, разные вкусы мороженого и кофе (который может быть не только горькой гадостью, которую пьёт сам Аки), тысячи видов еды, парки аттракционов (вообще, туда хотели Дэндзи и Пауэр, но Аки зачем-то позвал и его тоже, а он зачем-то согласился. И это был лучший день в его унылом существовании, потому что Ангел побаивается толпы и потеряться, поэтому весь день Аки держал его за руку или приобнимал за плечи). Всё это ощущается интересным настолько, что перестаёт хотеться умереть. Существование расцветает фейерверками на Обон. Яркими огнями на дне мёртвых. Ангелу не нравится. Потому что он знает, как всё это потеряет смысл, когда Аки станет бездыханным телом, именем и датами на надгробном камне. Ангелу не нравится чувствовать радость сейчас, потому что он знает, как больно будет потом. Лучше бы сразу не ощущать ничего вовсе, но Аки не оставил ему выбора. В один из вечеров, когда они сидели на балконе — каждый на своём — Ангел спросил его: — Почему ты всегда на меня смотришь, когда я здесь? Аки докуривал вторую сигарету, допивал первую чашку кофе, досматривал единственный закат на небе. И будто немного смутился перед ответом, но Ангел не был уверен, он только недавно начал утруждать себя тем, чтобы различать человеческие эмоции. — Потому что мне кажется, что ты можешь упасть. Или спрыгнуть. — Ты ждёшь, когда это случится? — Ангел наклонил голову, чуть подался вперёд, чтобы было удобнее заглядывать через стенку. Аки нервно дёрнулся вперёд, но остановился. Тяжело вздохнул. — Дурак. Я надеюсь, что этого не произойдёт. — И как твой взгляд помешает мне упасть или спрыгнуть? — Никак, — признал Аки, — это называется иллюзией контроля, когда тебе кажется, что, пока ты смотришь, ничего плохого не случится, потому что ты это контролируешь. И сядь нормально. Вместо этого Ангел поднялся, легко встал босыми ногами на балконное ограждение. Аки сорвался с места даже раньше, чем Ангел сделал первый шаг. Оказался у края своего балкона, протягивая ему руку. Открытую голую ладонь. Ангел посмотрел на неё очень выразительно. — Иногда мне правда кажется, что ты хочешь умереть. Аки тихо выругался, попробовал натянуть рукав кофты. Ангел почувствовал, что хочет ему улыбнуться. Странное, забытое ощущение. Из прошлой жизни. Из той, где он ещё не убил всех, кем дорожил. — Отойди, — попросил он, и Аки отступил на шаг, позволяя Ангелу переступить с балкона на балкон. Чтобы тут же оказаться в кольце его рук, держащих за талию. У знакомства с массовой культурой были минусы. Раньше Ангел не особенно думал о всяких физических проявлениях человеческой привязанности. Он знал, но не интересовался. Это не казалось чем-то заслуживающим энергозатрат. Поэтому и то, что Аки помогал ему одеваться и раздеваться, не казалось чем-то необычным. Но чем больше Ангел наблюдал за тем, как персонажи на экране обнимаются, целуются и — как называл это Дэндзи — обжимаются, тем больше ему казалось: в этом что-то есть. В том, когда пальцы Аки, пусть и сквозь перчатки, касаются его спины, снимая рубашку. В том, как его ладони, пусть и через футболку, сжимают его талию. Наверное, если бы они были под футболкой, ощущалось бы ещё лучше. Наверное, нагнуться и поцеловать Аки сейчас, было бы совсем хорошо. И недолго. Наверное, поцеловать Аки всё равно, что умереть от передозировки наркотиков. Выжечь всё внутри одной невыносимой экстатической вспышкой. Наркотики того не стоили, а вот Аки — несомненно. Ангел бы умер за поцелуй с ним, только вот расплачиваться придётся не ему. Поэтому он подсаживается на Аки, как на сигареты. И на ограждение его балкона. Выбирает медленную смерть вместо быстрой. И посидеть с ним ещё, позволяя держать себя за талию, упираясь коленями в его ноги. Наблюдая, как закат касается нежно-розовыми лучами его лица, пока Ангел не может об этом даже всерьёз мечтать. Если бы он мог содрать с себя это проклятие, он согласился бы быть освежёванным заживо, он бы вытерпел, только бы новая кожа не оказалась столь же смертоносной, только бы Аки смог по-настоящему дотронуться до него.