He looks like an angel

— Мне кажется, не войдёт, — говорит Ангел с явным сомнением. — А если постараться? — прикидывает Аки. — Он, — выдыхает Ангел, — слишком большой. — Ну, как-то уже поздно поворачивать назад на этом этапе. — Да точно не влезет, — Ангел с сомнением закусывает губу. — Я сейчас сама затолкаю! — Пауэр закатывает рукава. — А я подтолкну! — поддерживает Дэндзи. Ангел трагически и устало вздыхает и смотрит на гуся, который по его подсчётам не поместится в духовку. Рождество проходит суматошно, как и всё, что связано с Дэндзи и Пауэр. А не связывать Рождество с ними не получается никак, потому что они ноют и ноют, не оставляя Аки и на минуту, чтобы, кроме традиционных блюд, он приготовил им ещё и гуся. К отказам они оказываются абсолютно глухи. В итоге за несколько дней до праздника Аки и Ангел тратят кучу времени, чтобы найти его и отстоять очередь, кучу денег, а потом ещё раз кучу времени, чтобы его приготовить. И вот на этапе, когда они уже несколько раз перемазались горчицей и соевым соусом так, будто мариновать планировали себя, они стоят перед духовкой, слишком маленькой для столь большой птицы, и смотрят. Духовка смотрит на них красными огоньками индикаторов, как кажется Аки, несколько испуганно. Гуся они всё же впихивают внутрь всеми правдами и неправдами, но, если духовка после такого откажется работать, Аки её поймёт. Впрочем, это будут уже не его проблемы. Его проблем в принципе с каждым днём становится всё меньше. Как и его самого. Гусь готовится четыре часа. Всё это время четыре пары любопытных глаз — Пауэр, Дэндзи, Няко и Ангел — пристально наблюдают за ним, словно тот может куда-то улететь. — Со стороны Хоккайдо на Токио надвигается мощный антициклон, — говорит ведущая прогноза погоды, — ожидается снегопад, гололёд, понижение температуры и прочие опасности. Демоническая активность, внезапная смерть от проклятия. — Будьте осторожны, выходя из дома! Да и дома тоже не расслабляйтесь, никто не знает, когда его снесёт какой-нибудь сильный демон. Аки думает о смерти с меланхолической отстранённостью, со странным спокойствием, которое больше похоже на отмирание чувств, на заморозку нервных окончаний. Гусь запекается и получается даже вкусным, как и тосикоси соба, которую учила делать ещё мама. Говорила, что она символизирует долголетие. Поддевая лапшу палочками, Аки чувствует привкус горькой иронии. Даже в сладких моти, которых Ангел накупил такую гору, что, когда только принёс, его не было видно из-за коробок. И ещё торт сверху, потому что Дэндзи и Пауэр не отстали от него, пока Ангел не купил торт. Выходит, полностью признали в нём второго родителя. Аки думает, что как-то неловко сбрасывать их на Ангела, но Химено должна помочь. «Не боись! — говорит она, бодро хлопая Аки по плечу. — Не брошу я твоих детей». А потом вдруг шмыгает носом и уже через секунду рыдает ему в плечо. Рождественская ночь выдаётся холодной и снежной. Метель начинается внезапно, сразу валит крупными хлопьями, какие Аки видел только на Хоккайдо, а потом лежит и не тает. Укрывает всё белой пеленой, блестящей, лёгкой, то ли пуховой, то ли сахарной. Пауэр тут же хватает Дэндзи, и они несутся на улицу кидаться друг в друга снегом и писать на нём всякие непристойности с ужасными ошибками. Аки даже не пытается их остановить, потому что снег всё равно растает на утро. Даже следа не останется. Как и не было ничего. Ангел выходит на балкон в одной своей забавной тёплой пижаме с капюшоном, над которым сияет нимб. Аки следует за ним, обнимает, укрывая их обоих пледом. Токио засыпает снегом. Токио засыпает. Чтобы проснуться завтра в мире, где Аки осталось жить всего неделю.

***

Дорога до места, которое раньше было домом, скорее утомительна, чем по-настоящему долгая, растянутая ожиданием. Учитывая, что встать надо в пять утра, Аки думает просто завернуть Ангела в одеяло и так донести до станции. Но он на удивление просыпается. Ну, или по крайней мере встаёт, очаровательно не может понять, как надевать одежду, путаясь в рукавах и штанинах. Не менее очаровательно не может понять, как ходить, путаясь в ногах, крыльях и дверных косяках. В поезде до аэропорта Ангел спит, грея Аки бок по-кошачьи уютным теплом. И спит, пока они ждут самолёт, засыпая ещё на моменте досмотра, чуть не сворачивая крыльями рамку металлодетектора, поэтому именно Аки приходится объяснять, что он никак не может снять нимб и положить его на ленту сканера. Только в самолёте он нервно крутится, пристраивая крылья на сидении. Пришлось брать бизнес-класс, чтобы никто его не толкал. В раннем послерождественском рейсе до Саппоро они оказываются единственными VIP-пассажирами. — Только не говори, что ты боишься, — Аки сам не верит, что собирается произнести это, — летать. — Нет, конечно, — фыркает Ангел, продолжая беспокойно крутиться и поглядывать в иллюминатор на крылья самолёта, — мне не нравится эта железная штука. За счёт чего она вообще летает? — За счёт человеческой веры в то, что оно может взлететь, и немного физики? — Сомнительно, — говорит существо, порождённое человеческим страхом, растекаясь по креслу. Чтобы испуганно вжаться в него, когда самолёт начинает взлетать. Потом тревожно трясти головой и тереть уши. — Ты всё равно выживешь, даже если самолёт упадёт, — успокаивает его Аки. — И тебя спасу, — добавляет Ангел, поглядывая на самолёт с явной угрозой. Вроде как: только попробуй начать падать, сам тебя разобью, понял? Самолёт явно понял, потому что даже в зону турбулентности они не попадают. Но Ангел всё равно засыпает только ближе к концу полуторачасового полёта. Аки же думает, что, если бы самолёт правда начал падать, он бы попросил Ангела спасти кого-то другого. Всем этим людям наверняка ещё жить и жить. А ему вроде бы какая разница умереть сейчас или неделей позже? Сложно сказать, согласился бы Ангел или нет. Узнавать, к счастью, не приходится. До станции Ангел бредёт в полусне, снова уютно сворачиваясь под боком у Аки в новом поезде, но просыпается, когда за окнами показывается море. Оно, ртутно-серое, катит волны одну за другой, подхватывает падающие на гребни снежинки. Точно такое же, как в детстве Аки, ни капли не изменившееся. Вечное. По его берегу гуляли родители, кричали им с братом не убегать далеко. Их следов не осталось на гальке. Мимо окон проносятся небольшие частные дома, в таком же жила его семья когда-то. Сотни других семей. — Мне тут больше нравится, — говорит Ангел позже. Когда они добираются до Саппоро, заметённого сугробами, которые едва успевают разгребать. Когда каждый по три раза поскальзывается, пока они идут до стоянки такси. Когда проезжают сквозь город, тоже суетный, но кажущийся крошечным по сравнению с бесконечным Токио. Когда отъезжают от Саппоро, и половину дороги до смотрят на море, расстилающееся до горизонта и дальше, пока не упрётся в российские берега. Когда добравшись до Отару, совсем маленького и будто ненастоящего, городка, доходят до моря. Тогда Ангел и говорит это. Смотрит на воду, на пролетающих чаек, на тусклое зимнее солнце, уже готовое окунуться в морские волны. Прячет руки в карманы, зарывается носом в шарф. Уверяет, что на самом деле ему не холодно, пускай прогноз показывает ужасные минус тридцать, способные вызвать инфаркт у любого токийца. — Тут тихо, — говорит Ангел, прикрывая глаза. Ветер развевает его волосы и перья, посыпает их снегом, как алмазной пылью, — спокойно так. Не полевая мышь, а вольная птица, посаженная в маленькую клетку городской квартиры огромного-огромного Токио. — Давай поселимся здесь навсегда, — предлагает Ангел. — И что будем делать? — Ловить рыбу и варить её в источниках. — Ты умеешь рыбачить? — Кажется, да, — говорит он, немного подумав, — раньше жил у моря. Но там было теплее. На Окинаве, наверное. — Уверен, что обморожение не подхватишь? Ангел качает головой, уверяет, что демоны от такого не умирают. Но в отель они всё равно возвращаются. Аки снимает рёкан с онсеном, и чтобы отдельный бассейн на номер, потому что Ангел сказал, что хочет понять, зачем люди варятся в горячей воде, но никому из них не хочется, чтобы Ангела рассматривали или случайно коснулись. До кладбища они добираются глубоким вечером. Сначала Аки собирается не ходить сегодня, но потом понимает, что не уснёт, пока не навестит могилы. Ангелу он предлагает остаться в рёкане, потому что за его стенами снегопад и студёная зима, но тот отказывается. — Боишься, что меня юки-онна украдёт? — усмехается Аки. — Всякое может случиться, — кивает Ангел, которого удалось уговорить хотя бы на тёплые наушники, шапки он отрицает. — Вот та работница рёкана смотрела на тебя так, будто хотела украсть. Но я сказал ей, что ты мой парень. — Ты ревнуешь, что ли? — улыбается Аки. Ангел же качает головой. — Просто хотелось кому-то это сказать. Приятное чувство. — У него даже нимб начинает сиять чуть ярче, что удобно, когда перемещаешься от одного островка фонарного света к другому. — То есть ты похвастался? — Точно, — быстро кивает Ангел. Он не всегда различает собственные просыпающиеся эмоции, поэтому Аки приходится угадывать. Вообще, есть какая-то странная ирония в том, что Ангел оживает, пока Аки умирает. Но приятно видеть, как лёд его апатии тает. Аки подозревает, что он становится таким, каким был раньше, до того, как все, кого он любил, умерли. Так ужасно хочется увидеть, каким он станет через год или два, через десять лет. Но Аки не узнает этого, как и того, заработает ли Химено себе цирроз печени и рак лёгких, и никак не сможет помешать ей это сделать. Не заставить Дэндзи заниматься правописанием, чтобы он не уродовал даже простейшие иероглифы. Неоконченные дела тянутся нитями, недостаточно крепкими, чтобы пришить его к этому миру. Может, он станет неупокоенным духом. Если существуют демоны, то почему бы не существовать призракам и юки-оннам? По пути до кладбища они не встречают ни одной. Аки сметает с надгробий снег, серебрящийся в свете ангельского нимба. Думая, что, ну, вроде как знакомство с семьёй. — Но он же парень и демон! — сказал бы отец. — Главное, что Аки с ним счастлив, — возразила бы мама тем самым тоном, каким ставила точку в любом споре. Брат бы точно попросил потрогать крылья и нимб, и неважно, что ему было бы уже восемнадцать. Ему всегда нужно было коснуться. Потом бы они с мамой потащили бы Ангела смотреть стыдные детские фотки Аки, а брат бы рассказывал, как Аки в детстве ел песок (не было такого, кстати). Отец бы с неодобрением сверлил его спину взглядом, потому что понабрался в этом своём Токио. Впрочем, неодобрение бы рассеялось на моменте, когда выяснилось бы, что Ангел умеет рыбачить. Потому что наконец-то хоть кто-то в этом доме, хороший выбор, Аки! Он почти слышит их голоса. До сих пор. Ангел ведёт голыми пальцами по их именам, высеченным на холодных камнях. И останавливается напротив пустого места. — А здесь тоже кто-то?.. — Я, — отвечает Аки, — буду. «Скоро совсем», — не договаривает. — Здесь ограниченное количество места, — говорит он, заполняя словами гранитно-тяжёлую тишину, которая уже давит ему на плечи, — поэтому его выкупили сразу с расчётом на четверых, ещё когда я маленьким был. Так часто делают. Не факт, что Ангел вообще его слушает. Он склоняется над пустой могилой скорбящим надгробным изваянием, замирает, глядя на тускло искрящийся снег. Тянется и выписывает покрасневшими пальцами его имя и дату рождения, ставит прочерк, замирает снова. А потом пишет что-то быстрыми резкими росчерками, вскакивает и уносится с кладбища. Оставляя Аки с размашистым и неровным, почти кричащим на него «никогда» вместо даты смерти. К счастью, Ангел не убегает далеко. Потерять его в зимней ночи в метель — последнее, что Аки бы хотел, ведь его смартфон, Аки уверен, остался в рёкане. Ангел стоит под фонарём вниз по улице, и снег падает на него крупными, точно перья, хлопьями, оседает на волосах и алом шарфе. Блестит на щеках и ресницах талой водой. Ангел смотрит вверх, затмевая фонарный свет сиянием нимба. Такой красивый, что глядеть больно, но глаз отвести невозможно. — А если я предложу тебе заключить со мной контракт? — спрашивает он вдруг немного хриплым голосом. — Хорошо, — соглашается Аки и чувствует… он не смог бы описать это ощущение словами. Оно прокатывается по всему телу, словно что-то касается тебя изнутри, но это не неприятно. Тревожно, странно, будоражаще. Так случается каждый раз, когда заключаешь соглашение с демоном. Ангел переводит на него слегка удивлённый взгляд. Потом улыбается так мягко, что у Аки щемит сердце. — Ты даже не спросил, чего лишишься и что получишь. — Всё, что захочешь, — говорит Аки, нисколько не преувеличивая. — А если бы я забрал у тебя всю оставшуюся жизнь? — Тогда бы мне, пожалуй, пришлось раздобыть ещё одну, чтобы это можно было считать платой. Ангел невесело усмехается, выходит из круга фонарного света, неся свет более яркий на голове как корону. — Так в чём суть соглашения? — Не скажу теперь, — фыркает Ангел. — Надо было раньше спрашивать, глупый человек. — Он подходит ближе, упираясь Аки лбом в плечо. — Доверчивый хороший человек Хаякава Аки. — Я правда хотел бы, чтобы ты забрал мою жизнь, — говорит Аки. И он знает, о чём просит. Знает, насколько это нечестно по отношению к Ангелу. Просить убить того, кого он любит снова. Но если выбирать между смертью от проклятия и возможностью хотя бы раз поцеловать его… Это даже не тянет на выбор. Ангел обнимает его и поднимает голову, смотрит на него печальным взглядом надгробной статуи, взглядом таким же тихим, как этот снегопад. — Последний час, Аки, — шепчет он. — Последний час твоей жизни будет моим.