He looks like an angel

Аки не из ревнивых. Тем более не из гиперконтролирующих. Так что, когда Ангел начинает задерживаться после работы, Аки только удивляется. Потому что, ну, это же Ангел. Его не уходить домой раньше обеда можно убедить только обещаниями чем-то вкусным покормить, после обеда он и вовсе периодически сливается. А чтобы ещё задержался… Ангел уклончиво отвечает, что у него дела. Больше Аки не расспрашивает. Дела так дела. Самому себе Аки признаётся, что всё-таки обидно, что Ангел не проводит с ним каждую секунду, потому что этих самых секунд, минут, часов, дней, недель остаётся всё меньше. Раньше, бывало, месяцы тянулись, загруженные утомительной работой. Сейчас же ноябрь, пылающий алой листвой, утекает так же быстро, как вода в слив, и это особенно печально. Ему нравится осень, он ждёт её, как избавление от летней жары и передышку перед холодом зимних ночей и промозглостью ледяных дождей. Но ноябрь проходит, опадает вместе с алыми кленовыми листьями, которыми шуршит Ангел, вместо того, чтобы вернуться к патрулированию. Аки его не торопит. Аки нравится осенняя медь у Ангела в волосах, запутавшийся в них кленовый листок, нравится просто стоять и вдыхать пахнущий дождём воздух и чувствовать, как время уходит. Скоро кто-то заметит их, скажет, что здесь нельзя ходить по газонам. Тогда Аки наврёт, что они ищут тут демона, да-да, прямо среди листьев. Очень маленький и очень опасный демон клещевого энцефалита. А ещё сделает Ангелу веночек из листьев, в котором он будет ходить до конца дня. А завтра их отчитают за то, что не были на контрольных точках вовремя. Но это не страшно. Страшно не это. — Осень заканчивается, — выдыхает Ангел, поднимая голову к небу. И замирает, неестественно прямой, напряжённый, понимая, что сказал. Зажимает рот руками, а потом закрывается крыльями. Аки уже понял, что он так делает, когда чувствует слишком много сразу и пугается собственных эмоций. Так происходит не всегда из-за чего-то плохого. Однажды Дэндзи полчаса распинался, как сильно он прокачал свои навыки, и теперь ни один враг к нему не подкрадётся, за километр почувствует. А потом Аки подставил ему подножку, и он упал лицом в асфальт. Ангел рассмеялся в голос, но вдруг резко оборвал себя, так же замер и закрылся крыльями. Лучше бы и сейчас произошла какая-то глупость. Ничего же нового не сказал. Но Аки прижимает его к себе, прислоняясь лбом к маховым перьям и слишком отчётливо слыша сдавленные всхлипы. Листья продолжают опадать. Осень правда заканчивается как и много-много раз до этого, но раньше никто не скорбел по ней так сильно. Зато ближе к концу ноября Аки всё же удаётся уломать Ангела на то, чтобы спать под одним одеялом по причине — холодно. После переезда с Хоккайдо Аки ни о чём не тосковал так сильно, как по отоплению. Обнимать Ангела, лёжа с ним в одной кровати, прекрасно, только маску для сна всё равно приходится надеть, потому что свет от нимба бьёт точно в глаза. Если Ангел сам прижимается со спины, то почти не мешает, но так — спать невозможно. Но это мелочь, которую можно легко стерпеть. Обнимать Ангела во сне — одна из лучших вещей, когда-либо случившихся с Аки. В голове мелькает, что он мог бы заниматься этим до конца жизни. Сразу следом — что в его случае это даже не преувеличение. Правда Ангел всё так же продолжает куда-то пропадать. С приходом декабря всех накрывает предрождественской суетой. Раньше она для Аки была чем-то вроде сезонного заболевания, к которому у него иммунитет. Праздновать всё равно не с кем было, Химено с сестрой отмечала, других друзей у Аки особенно не заводилось. Но в этот раз рядом с ним сразу три демона, которые сверкают глазами на рождественские украшения в магазинах и горят желанием отпраздновать этот христианский праздник. Как выясняется, все трое не в курсе, кто там в этот день родился, да и какая разница, давай вон тот шарик возьмём, и веночек, и гирлянду, и вон тот шарик, и… Увидев сумму на чеке, продавцы готовы были расцеловать их, Аки же в любой другой год мог бы разве что расплакаться от расстройства. Но это его последнее Рождество, так что… правда неважно, кто там родился. Важно то, что Аки умрёт неделей позже. В один из дней начала декабря Ангел вовсе не является домой. Аки всерьёз волнуется, пытается дозвониться, но обнаруживает его смартфон в кармане собственного пиджака по причине: «Он мне в кармане мешается». Аки не спит всю ночь, добирается даже до Макимы с вопросами, но и она не знает или делает вид, что не знает, кто её разберёт. Ангел является к следующему вечеру, бормочет что-то невнятное, падает лицом в кровать и отрубается. Разбудить его не удаётся, потому что он перестал просыпаться от прикосновений. Приходится переодеть его, проверив параллельно на отсутствие серьёзных травм, хотя пару жуткого вида синяков Аки всё же замечает, завернуть в одеяло и оставить отсыпаться. Когда количество часов сна переваливает за стуки, Аки начинает всерьёз волноваться снова, потому что он понятия не имеет норма ли это для Ангела. А ещё потому что у него часики тикают. Время дорого. Это у Ангела вечность впереди. Но, когда Ангел просыпается, выползая в гостиную, растирая глаза и путаясь в собственных ногах, чуть не наступая себе же на крыло, злиться или сердиться на него не остаётся никакого желания. Он тепло прижимается к спине Аки, зевнув, говорит: — Можешь снова призывать свою лисицу, я с ней договорился. — Это ты с ней на переговоры ходил, что ли? — удивляется Аки, продолжая готовить завтрак. — Разбирался с демонами, которые ей не нравятся. Сверхурочная работа, — он сонно трётся носом о футболку Аки, — фу. Непонятно, с чего вдруг Ангел решил, что Аки так нужна лисица, быть охотником ему недолго осталось. Ему в целом быть недолго осталось. Но всё равно… — Спасибо. Ангел мурчит что-то неразборчивое в ответ. — Съездим на Хоккайдо? Хочу встретить Новый год там, — говорит Аки. «Хочу там умереть», — не говорит он. — А снег будет? — с надеждой спрашивает Ангел. — Ради тебя отсыпят.

***

Ангелу нравятся светящиеся гирлянды у них дома и на входных группах магазинов и кафе, раскидистые еловые лапы, омеловые веточки (Аки ловит его за талию, когда они выходят из кафе, притягивает ближе и вдруг целует прямо в шарф, натянутый до самого носа. Ангел чуть не разливает купленный имбирный раф, но прижимается ближе. Проходящие мимо девушки хихикают, пожилая пара ворчит, что молодёжь вообще потеряла стыд. Ангел думает, что и не находил. Зато теперь ищет взглядом омелы, под которыми, оказывается, в Европе придумали целоваться. Ангелов, таких вот как он, тоже где-то в Европе придумали, так что он просто следует традициям далёкой родины). Ангелу нравятся рождественские меню и пролетающий изредка снег. «В Токио ожидаются аномальные холода, будьте осторожны!» — ему тоже нравится, потому что котацу — прикольная тёплая штука, под которой классно спать, завернувшись в свитер и уткнувшись носом Аки в грудь, так что контраст с холодом квартиры кажется даже приятным. Ангелу нравятся блестящие шарики, которые можно развесить буквально везде, а можно уронить, и Няко будет смешно катать их по полу. Нравятся маленькие фигурки ангелов. И снежинки. И свечки. И как Аки смеялся над ним, когда он ткнул в витрину кондитерской и спросил: на Рождество что, правда едят полено? Полено ему, кстати, тоже понравилось. Ему вообще всё нравится в Рождестве, жалко, что раньше не праздновал. Теперь хочется отмечать каждый месяц. Ну хотя бы каждый сезон. Не нравится Ангелу то, что Аки осталось жить две недели. Что он закончится вместе с годом. Хочется замереть здесь, заморозить время аномальными холодами. Рождество никогда не наступит, Новый год тем более, зима никогда не закончится, Аки никогда не умрёт, они будут спать под котацу до конца вечности, не снимать украшений, не менять сезонное меню. Ангел задумывается об этом и роняет шарик. Няко тут же бросается к нему, неаккуратно врезаясь в ножки стула, Ангел чувствует, что заваливается назад, нелепо взмахивая крыльями. Приземляется точно в руки Аки. И едва не касается затылком его подбородка, а голыми руками — голых рук. Крылья распахиваются непроизвольно, отталкивая Аки. Сердце перестаёт биться на несколько мгновений, чтобы потом заколотиться с оглушающей силой где-то в горле. Ангел ударяется головой об пол, пытается встать, оказаться как можно дальше, потому что паника кричит ему: «Беги! Беги! Беги!» Попадает ладонью точно в осколок разбившегося шарика. Почти не чувствует боль сквозь оглушающую панику. Прижимается лбом к полу, закрывшись крыльями, притянув руки к груди. Страх колотится в голове, как стая всполошённых охотниками птиц. Дышать получается только поверхностно-рвано. Он чуть не коснулся Аки. Он чуть не коснулся Аки, которому осталось жить две недели. Он чуть не уменьшил этот срок. Он срочно должен отрубить себе обе руки. Он… …вздрагивает всем телом, когда Аки гладит его по перьям. — Ничего не случилось, — успокаивающий голос Аки где-то вовне черноты под крыльями. Ангел знает, что не случилось. Но могло же. Сказать это он не может, ему перехватывает голос. Он пытается затолкать непонятные слишком человеческие чувства глубже в себя. Похоронить. Так же как скоро придётся хоронить Аки. — Знаешь, Химено говорит, что некоторые даже плохие эмоции надо прожить, — продолжает Аки этим своим успокаивающим голосом, усмехается, — точнее, она говорит: «Иногда нужно просто дать херовым эмоциям размазать тебя по асфальту, иначе будет ещё хуже». Ангел боится любых своих эмоций, он к ним не привык. Аки думает, что они были всегда, просто забылись. Теперь оттаивают в тепле его рук. И Ангел не знает, как заморозить их обратно, как вколоть себе ментальную анестезию. — Позволь себе чувствовать, — говорит Аки, продолжая гладить его перья, — отпусти себя. Отпустить себя Ангелу несложно. Ему сложно отпустить Аки, принять, что придётся его отпустить, что придётся жить без него, что всё совсем-совсем скоро кончится, разобьётся как этот шарик, а ты говорил, что нужно небьющиеся брать, а я говорил никогда меня не спасать, не жалеть, не трогать, не приближаться, выходит, мы оба друг друга не слушаем, а ещё ты говорил, что хочешь жить, но всё равно продолжаешь жертвовать собой, а я говорил, что не буду даже смотреть на тебя, выходит, мы ещё и себе врём, потому что я всегда на тебя смотрю, это иллюзия контроля, Аки, как тогда, на балконе, мне кажется, что пока я смотрю, с тобой всё будет в порядке, что ты не можешь умереть вот так, прямо у меня на глазах, но именно из-за меня тебя становилось всё меньше и меньше, твоя жизнь тает, как снег в Токио, едва касаясь земли, едва касаясь меня, ты умираешь, Аки, понимаешь, ты умираешь, и мне так страшно, страшно, страшно! Ангел кричит так громко, что точно сорвёт голос снова. Но иначе не получается. Иначе боль, страх и обида выломают ему рёбра изнутри. Когда крик стихает, приходят рыдания. И Ангел плачет, задыхаясь от слёз, пока крылья постепенно расправляются. Пока Аки вытаскивает его из собственного кокона. Пока вынимает осколок из ладони. Пока обрабатывает и перевязывает рану. Пока Аки прижимает его к груди. — Почему ты? — шепчет Ангел сквозь слёзы, которые не желают успокаиваться. Он на самом деле тоже не желает успокаиваться, он хочет кричать о своей боли, он хочет утопить в ней мир. Он вжимается лбом Аки в грудь, вцепляется руками в одежду. — Сам виноват, — отвечает Аки, гладя его по волосам рукой в перчатке. — Если бы не сила проклятия, я бы умер даже раньше, убили бы. Но ничто не даётся просто так. Ангел знает об этом. Знает, конечно. И он готов платить.