Рождественское примирение

Летнее солнце в Токио вставало отвратительно рано, отбрасывая на белоснежных стенах просторной гостиной на пятнадцатом этаже длинные, багрово-розовые тени рассвета. В квартире было непривычно тихо. Сатору Годжо сидел на ковре у панорамного окна, окружённый мотками нежно-голубой и пастельно-зелёной пряжи. На его коленях лежала раскрытая книга по вязанию для начинающих, а в длинных, изящных пальцах были зажаты бамбуковые спицы. — Проклятье, — прошипел Сатору, когда очередная петля сорвалась, угрожая распустить всю работу последних двух часов. — Ну почему это сложнее, чем рассчитать траекторию для запуска спутника? — Потому что ты слишком сильно тянешь нить, — раздался тихий, не по годам серьёзный голос со стороны дверного проёма. Сатору поднял голову от вязания и привычным, почти машинальным движением сдул с лица непослушную белоснежную прядь, что вечно падала на глаза в самый неподходящий момент. В дверях стоял Мегуми. Мальчик, которого они с Сугуру полгода назад с настоящим боем, со скандалом, с криками и дознаниями вырывали из цепких, жадных рук непутёвых родственников с восьмого этажа, выглядел теперь совсем иначе – так, что всякий, кто знал его прежде, не сразу бы и признал. Те страшные, бледные шрамики на тонкой, почти прозрачной коже, бывшие когда-то немыми свидетелями чужой жестокости, порозовели, затянулись, а некоторые и вовсе исчезли без следа, точно их и не было. Щёки, прежде впалые, серые, наконец-то немного округлились – сказывалась простая, сытная, домашняя еда, которую Сатору готовил с каким-то особенно бережным, молчаливым усердием. Но главное, главное было в глазах: в этих больших карих глазах, где раньше застывал только страх - глубинный, животный, затравленный взгляд дикого зверька, что ждёт удара от всякой протянутой руки, – теперь появилось что-то совсем новое. Там поселилось спокойное, ровное, глубокое доверие, которое не требуют и не выпрашивают, а выращивают долго, терпеливо, день за днём. Одет Мегуми был по-домашнему: мягкие, тёплые штаны и огромная, болтающаяся на худеньких плечах футболка – явно с плеча самого Сатору, доходившая мальчику почти до колен. — Подглядываешь, Мегс? — Сатору мгновенно сменил раздражение на свою фирменную, сияющую улыбку, хотя в уголках его губ всё ещё таилась усталость. Последние три недели его изнурял утренний токсикоз, а запахи привычного кофе и даже феромонов Сугуру вызывали сильное головокружение и тошноту. Мегуми прошёл в комнату, стараясь ступать бесшумно, и сел на ковёр рядом с Сатору, скрестив ноги. Он посмотрел на корявое, но явно сделанное с огромным упорством полотно, которое должно было стать пинеткой. — Ничего я не подглядываю. Ты сопишь на всю квартиру, когда у тебя не получается, — Мегуми протянул маленькую ручку и аккуратно поправил соскользнувшую нитку. — Давай помогу. Меня бабуля с третьего научила. Сатору с тихой, бережной осторожностью передал ему спицы и замер, словно зачарованный. Он смотрел, не отрываясь, как Мегуми – этот маленький, худенький человек с пальцами, ещё хранившими память о прежней, недетской работе, – ловко, сноровисто управлялся с вязанием, перекидывая петли одну за другой с той особенной, сосредоточенной грацией, какая бывает только у детей, научившихся всё делать самим и слишком рано. Мегуми что-то тихо, неразборчиво бормотал себе под нос – не то считал ряды, не то напевал какую-то одному ему ведомую песенку, – и на миг, на один короткий, ослепительный миг Сатору почувствовал, как отступает, отпускает противная, мутная волна утреннего токсикоза. Наблюдение за этим серьёзным, увлечённым ребёнком, перенёсшим столько боли, сколько иному взрослому не выпадает за всю жизнь, оказалось лучшим, самым действенным, самым целительным лекарством – лекарством, которого не купишь ни в одной аптеке. — Мегуми, — тихо позвал Сатору, подпирая подбородок ладонью. — Ты ведь понимаешь, что скоро всё изменится? Рука Мегуми на секунду дрогнула, но он не поднял глаз. — Из-за того, что тебя тошнит по утрам? — спросил он. — И из-за того, что ты перестал носить утягивающие пояса и корсеты? Сатору со смехом спрятал лицо в ладонях. Этот ребёнок был слишком проницательным. — Ну надо же, какой детектив! Да. Я вроде как… — Сатору аккуратно положил ладонь на свой ещё абсолютно плоский живот. — Я, в общем, теперь беременный. Мегуми замолчал. За его спиной, в широком окне, только-только показались золотые лучи утреннего солнца – нежные, ещё не жаркие, совсем прозрачные. Они пронизывали воздух насквозь, и в их свете вдруг стали видны мелкие, едва заметные пылинки, что кружились в медленном, беззвучном, почти торжественном танце. И вдруг Сатору испугался. Испугался так, как не пугался уже давно. Этот страх был мгновенным, холодным, хватающим за сердце, от которого перехватывает дыхание. А что, если Мегуми, этот маленький, всё понимающий, всё чувствующий человек, уже сейчас, сию минуту, решил про себя, что теперь – теперь, когда у них будет свой, родной, кровный ребёнок, – он, Мегуми, станет ненужным? Что его отодвинут, забудут, а то и вовсе вернут обратно, как возвращают надоевшую, сломанную игрушку? Сатору поспешно, почти судорожно подался вперёд, уже протягивая руки, уже раскрывая объятия, чтобы прижать его к себе, чтобы защитить от этих страшных мыслей, чтобы сказать – нет! – что этого никогда, никогда не случится... Но Мегуми опередил его. Он спокойно, неторопливо отложил вязание на пол, поднял голову и посмотрел Сатору прямо в глаза. — Ты не отдашь меня обратно? — голос мальчика был ровным, однако для любого взрослого было ясно, что он храбрится и лишь делает вид, что ситуация его нисколько не страшит. — Никогда в жизни! — отрезал Сатору, мгновенно притягивая Мегуми к себе и крепко прижимая к груди. Он зарылся носом в его тёмные, жёсткие волосы, пахнущие детским шампунем с ароматом персика. — Ты мой сын, Мегуми. Мой примерный, умный, самый лучший сын. Сугуру ради тебя готов был разнести ту квартиру на восьмом этаже по кирпичикам, а я… я за тебя душу продам. У нашего малыша будет самый крутой старший брат в мире! Мегуми прижался лицом к плечу Сатору, закутанному в мягкий шёлк домашнего халата, да так и затих, точно надеялся укрыться от всего мира. Спустя несколько секунд Сатору почувствовал, как ткань под щекой мальчика начала стремительно, неудержимо намокать; влага расходилась горячим пятном, точно кто-то выплеснул на него из ведра. Мегуми не плакал так, как плачут другие дети, – навзрыд, взахлёб, с сотрясающими всё тело рыданиями. Он всегда плакал тихо, почти беззвучно, с какой-то недетской, стыдливой сдержанностью, и от этой-то тишины, от этих молчаливых, скупых слёз, сердце у того, кто был рядом непременно раздирало больнее всяких рыданий, оставляя в нём долгий, неизгладимый след. — Ладно, — прошептал Мегуми и, шмыгнув носом, отстранился. Он произнёс это слово без всякого пафоса, без лишней тяжести, но в нём прозвучала особенная, недетская мудрость, которая даётся только тому, кто уже многое перестрадал молча. И, подумав самую малость, прибавил с серьёзной, почти деловитой озабоченностью: — Тогда пинетки нужно довязать. У тебя петли слишком свободные, ребёнок их просто потеряет. Сатору смахнул слезинку быстрым, почти смущённым движением и громко, от души рассмеялся, возвращаясь к прерванному вязанию. И странное дело: вместе с этим смехом из него ушёл весь страх, до последней капли. Он отступил, точно его и не было вовсе, а на его месте осталась только чистая, звенящая, ничем не замутнённая радость. Через два дня план «Итоговая аттестация для Сугуру Гето» был полностью готов. Сатору, источающий волны заговорщического восторга, исписал три листа блокнота, режиссируя каждую деталь. Мегуми выполнял роль главного координатора. — Так, футболка готова? — спросил Сатору, расхаживая по кухне в длинном домашнем халате. Мегуми молча достал из крафтового пакета белую хлопковую футболку, которую они накануне заказали в местном принт-ателье. На груди ровными, яркими чёрными буквами было выведено: «СТАРШИЙ БРАТ». Чуть ниже красовался маленький силуэт чёрного кота с зелёными глазами – Мегуми сам настоял на этом рисунке. — Идеально! Просто шедевр! — Сатору захлопал в ладоши. — Сугуру вернётся с переговоров часам к восьми. Он будет уставшим, голодным, его радары альфы будут немного притуплены из-за запахов в офисе. Это наш шанс взять его тёпленьким. Ты встречаешь его в коридоре. Главное – стой прямо, чтобы он сразу прочитал надпись. — Сатору, это глупо, — вздохнул Мегуми, но футболку послушно надел. Она была ему слегка велика, отчего мальчик казался ещё милее. — И ничего не глупо, Мегс! Это своего рода… драматургия! — Сатору поднял вверх указательный палец. — Посмотрим, как наш грозный альфа, который строит из себя такого хладнокровного босса, расплачется. — Он не расплачется, он сильный, — преданно заметил Мегуми. Сугуру за эти месяцы стал для него непререкаемым авторитетом. Альфа часто брал мальчика с собой на прогулки, учил его собирать конструкторы и защищал от любых косых взглядов. — Ещё как расплачется, — хитро прищурился Сатору. — Вот увидишь. А теперь иди, займи позицию. Я пошёл в спальню раскладывать улики. Сатору скрылся за дверью спальни, а Мегуми остался в гостиной. На часах было уже 19:45. Сердце мальчика забилось чуть быстрее. Он подошёл к зеркалу в прихожей, поправил воротник новой футболки. «Старший брат», — мысленно повторил он. От этого словосочетания почему-то внутри стало непривычно тепло. Звук поворачивающегося в замке ключа раздался ровно в восемь вечера. Мегуми мгновенно подобрался, взял со стола кружку с тёплым чаем, которую приготовил заранее, и вышел в коридор. Дверь открылась, впуская в тёплую квартиру прохладный вечерний воздух и тяжёлый, густой запах феромонов Сугуру. Альфа выглядел уставшим: галстук был слегка ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, а тёмные длинные волосы, обычно аккуратно собранные, слегка растрепались. — Я дома, — сказал Сугуру негромко, ставя кейс у порога и расстёгивая ремешок часов на запястье – привычное, почти рефлекторное движение, означавшее, что рабочий день окончен и можно наконец выдохнуть. — Привет, —тихо сказал Мегуми, протягивая ему кружку. Сугуру замер, замечая маленькое, хрупкое тельце посередине коридора. Его лицо мгновенно потеплело. Напряжение рабочего дня сошло с него, уступая место мягкой, домашней улыбке. — Привет, тигр, — Сугуру принял кружку, сделал глоток и потрепал Мегуми по лохматой голове. — Спасибо за чай. Ну и денёк… На дорогах сплошные пробки, а инвесторы ведут себя так, будто у них… Сугуру осёкся. Его взгляд, опустившись ниже, наткнулся на надпись на футболке мальчика. «СТАРШИЙ БРАТ» Он смотрел на Мегуми. На надпись. Потом снова на Мегуми. Брови его медленно, почти комично поползли вверх. Это было странное, непривычное выражение для лица человека, которого Сатору когда-то окрестил «неотёсанным чурбаном». — Мегуми? — Сугуру медленно поставил кружку на обувную полку. — А где Сатору? И… что за наряд? Мегуми замялся, его карие глаза заговорщически блеснули. Он прижал ладони к карманам штанов, точь-в-точь копируя манеру Сатору, когда тот собирался схимичить очередную омежью пакость. — Футболка такая, — ответил Мегуми, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения. — Красивая? Мы с Сатору сделали её недавно в ателье. — Да, очень красивая, Мегс! Но что за принт такой? — спросил Сугуру растерянно. В его тоне вдруг прорезалась редкая, почти детская беспомощность, которую он ни за что не позволил бы увидеть никому, кроме этих двоих. — Что-то я совсем ничего… Он не договорил. Потому что в этот момент из глубины коридора донёсся звук – тихий, мелодичный. Это было пение. Сатору напевал старую колыбельную, которую Сугуру в последний раз слышал много лет назад, казалось, совсем в другой жизни, от другого омеги… от его отца. Он медленно, словно боясь спугнуть это хрупкое, невесомое звучание, двинулся на голос. Мегуми молча пошёл следом, его босые ступни бесшумно ступали по тёплому деревянному полу. Спальня была залита мягким, приглушённым светом. На кровати, среди вороха бархатных подушек и кружевного белья, сидел Сатору. На нём был шелковый домашний халат, который Сугуру так любил прохладными вечерами стягивать с его бледных плеч. Белоснежные волосы были слегка растрепаны, а в руке он лениво крутил капроновую ленту. Несмотря на утренний токсикоз и усталость, сейчас его глаза сияли торжествующим азартом (точно таким же, с которым он когда-то клеил листовки по всему району). — Ну надо же, явился, — промурчал Сатору, кокетливо вскидывая подбородок и глядя на Сугуру из-под пушистых ресниц. — Я уж думал, ты там в коридоре прописку оформишь. Сугуру не ответил. Его дымный, тяжёлый запах, в котором сейчас чётко читалось глубинное, пробуждающееся беспокойство, заполнил комнату. Он сделал шаг к кровати, но Сатору театрально выставил ладошку вперёд, останавливая его на полпути. — Стой, где стоишь, неотёсанный альфа. У меня тут… скопились к тебе кое-какие вопросики… Точнее, одна очень важная жалоба. Сугуру устало вздохнул, но в уголках его губ показалась мягкая улыбка. Он засунул руки в карманы брюк и чуть склонил голову набок. — Какая ещё жалоба, принцесса? Я вроде лужи сегодня перед подъездом не мерил и кофе с утра не пил, как договаривались. — Гораздо хуже, Гето. Гораздо хуже, — Сатору с преувеличенным вздохом потянулся к прикроватной тумбочке, взял оттуда крафтовый конверт и, даже не глядя на альфу, кокетливо швырнул его прямо Сугуру в грудь. — На, изучай. Это вещественные доказательства твоей абсолютной безответственности. Сугуру ловко перехватил конверт в воздухе. Мегуми тем временем тихо зашёл в спальню и устроился у дверного косяка, затаив дыхание. Мальчик переводил взгляд с одного взрослого на другого, ожидая, когда до Сугуру наконец дойдёт. Альфа вскрыл конверт и заглянул внутрь. Первым, на что наткнулись его пальцы, оказался белый пластиковый тест. Сугуру вытащил его и мгновенно уставился на две яркие малиновые полоски. Поперек пластика размашистым, дерзким почерком Сатору маркером было выведено всего одно слово: «ПАПА». В комнате мгновенно стало тихо. Сугуру замер, всматриваясь в эти две линии так, словно пытался разгадать сложнейший шифр. Его широкие плечи напряглись, а пальцы, способные удержать любого противника, заметно дрогнули. Не говоря ни слова, он запустил руку глубже в конверт и достал оттуда глянцевый снимок УЗИ, где в самом центре серого ультразвукового тумана красовалась крошечная, едва заметная точка. Наглая, привычная ухмылка окончательно соскользнула с лица Сугуру, уступая место чему-то до того сильному и глубокому, что Сатору невольно притих, теряя всю свою напускную спесь. — Сатору… — голос Сугуру оказался непривычно низким, с хрипотцой, которая в этот раз выдавала не хищный азарт, а глухое, подступающее к горлу волнение. — Это… это то, о чём я думаю? — Ну конечно, глупый ты альфа, — Сатору шмыгнул носом, чувствуя, как идиотские слёзы вот-вот украсят его белоснежные ресницы. Он поспешно отвернулся к окну, делая вид, что его очень интересует вечерний Токио. — Из-за кого-то мне теперь приходится пить витамины, а любимый кофе пахнет как стиральный порошок. Поздравляю, Гето Сугуру. Сугуру вдруг сорвался с места. Резко, одним широким, порывистым шагом преодолел то небольшое пространство, что ещё оставалось между ними, и тяжело, всем телом опустился перед Сатору на колени, прямо на ковёр у кровати. Его мощные, сильные, натруженные руки обвились вокруг бёдер омеги с какой-то исступлённой, почти молитвенной страстью, а лицом он зарылся в шёлковый халат, в этот прохладный, скользящий шёлк, точно искал в нём спасения, точно хотел прорасти в Сатору навсегда. Он прижимал его к себе и в этом объятии была одна только сокрушительная, пугающая своей бездонностью нежность. — Спасибо… Господи, Сатору, спасибо, — глухо пробормотал Сугуру. Сатору почувствовал, как горячее дыхание альфы обжигает его сквозь ткань. Мегуми сделал несмелый шаг вглубь комнаты, держа в руках маленькие, голубые шерстяные пинетки, которые они довязывали вместе. Он аккуратно положил их на край кровати, прямо перед Сугуру. Сугуру, услышав шуршание босых ног, поднял голову. Его тёмные, всегда чуть нахальные глаза блестели от слёз, которые он даже не попытался скрыть. Он протянул одну руку назад, и Мегуми тут же подошёл поближе, позволяя огромной ладони лечь ему на поясницу. Сугуру увлёк мальчика в общие, тёплые объятия, прижимая Мегуми к своему боку и утыкаясь носом в его жёсткие тёмные волосы. — Слышал, тигр? — тихо, с нескрываемой гордостью в голосе спросил Сугуру. — У нас будет пополнение. — Я знаю, — Мегуми серьёзно кивнул, переводя взгляд на Сатору. — Я обещал Сатору, что довяжу эти башмачки, потому что у него петли постоянно слетали. И ещё я буду учить мелкого играть в приставку. А если ты будешь на него ругаться, я заберу его к себе в комнату. Сатору звонко, от души рассмеялся, стирая слезинки со своих щёк. Весь страх, что мучил его последние недели, испарился без следа. Он потянул их обоих на себя, заставляя Сугуру подняться с колен и устроиться рядом на просторной кровати. Альфа аккуратно прилёг, бережно утягивая Сатору под своё крыло. Его ладонь, тёплая и тяжёлая, легла на плоский живот омеги, накрывая его полностью. — Я закажу тебе самые лучшие витамины, принцесса. И новые колготки из Италии – столько, сколько захочешь. Только пообещай хоть немного пощадить меня. Боюсь, если твоих заскоков во время беременности станет больше, меня увезут в психушку. — Ну уж нет, — промурчал Сатору, сладко зажмурившись и переплетая свои пальцы с пальцами Мегуми, который уютно устроился с другой стороны. — Я беременный омега, Сугуру. Капризничать – моя прямая обязанность. К тому же, у меня есть отличный сообщник. Правда, Мегс? Мегуми посмотрел на надпись «СТАРШИЙ БРАТ» на своей футболке, потом на счастливое, расслабленное лицо Сатору, и его губы тронула редкая, искренняя и очень тёплая улыбка. — Правда, — тихо ответил мальчик.