Искушение кровью

      Рождественский бал должен был состояться ещё до Новогодних каникул, но профессор Китлберн, возомнивший себя великим шоуменом, решил устроить грандиозное представление с огненными элементалями. Представление вышло и правда грандиозным — элементали взбесились, подпалили портьеры в Большом зале, и директору пришлось отменить бал до полного восстановления помещения. Неделю маги-ремонтники колдовали над почерневшими стенами, а студенты гадали, состоится ли праздник вообще.        Состоялся. Сегодня.       Моргана стояла перед высоким зеркалом в своей спальне и в сотый раз поправляла складки платья. Комната тонула в полумраке — она намеренно не зажигала дополнительные свечи, чтобы холодный свет зимнего вечера, сочившийся из окна, помогал видеть истинную картину. Платье лежало на кровати последние два часа, расправленное, словно драгоценная реликвия, и она всё никак не могла решиться его надеть. Но уже пришло время.       Тёмно-красный шёлк обтекал фигуру, как расплавленный закат. У самого пола цвет сгущался до угольно-чёрного — переход был настолько плавным, что казался дымкой, осевшей на подоле. Вырез декольте она выверяла с особой тщательностью: достаточно глубокий, чтобы привлекать взгляды, но достаточно скромный, чтобы не вызывать пересудов. Идеальный баланс между «посмотрите на меня» и «я выше вашего мнения».       «Я иду на этот бал не ради удовольствия, — напомнила она себе, глядя на своё отражение. Карие глаза смотрели ровно, спокойно, без тени сомнения. Линзы сидели идеально, мать могла бы гордиться. — А потому что если я спрячусь в башне в такой вечер, поползут слухи. А слухи мне не нужны.»       Волосы она уложила в излюбленный пучок, но сегодня локоны были не просто стянуты в узел — они вились мягкими волнами, обрамляя лицо, и лишь на затылке собирались в небрежный, тщательно продуманный хаос. Серебряная заколка с крупным рубином держала эту конструкцию — подарок Армана на Рождество, который пришёл утром вместе с длинным письмом, полным тоски по Дурмстрангу и надежд на скорую встречу.       «Чтобы ты помнила: даже в самой тёмной ночи есть место огню», — написал он.       Моргана коснулась камня пальцем. Рубин отозвался тёплым пульсом — Арман вложил в подарок часть своей магии, чтобы она чувствовала его поддержку даже за сотни миль.       Макияж она наносила долго и тщательно — не потому что хотела выделиться, а потому что процесс успокаивал. Лёгкая основа, чуть румян, чтобы скрыть бледность, тени, подчёркивающие глубину карих глаз, и главное — губы. Алая помада, почти киноварная, делала рот чувственным и чуть хищным. Когда Моргана смотрела в зеркало, она видела не запуганную девочку из Шлосс Вальдштейна и не замкнутую новенькую из Хогвартса. Она видела женщину, которая знает себе цену.       На шее — простой серебряный кулон в виде миниатюрного кинжала. Подарок Итана. Он вручил его вчера вечером, смущаясь и пряча глаза: «Чтобы ты знала: я всегда рядом, даже если это маленький клинок». Она тогда рассмеялась, но кулон надела сразу и не снимала.       Два самых близких человека. Два подарка. Две части её души.       В дверь постучали — три коротких удара, условный сигнал.       — Ты готова? — Голос Итана звучал непривычно официально, но в нём проскальзывали знакомые нотки нетерпения.       Моргана глубоко вздохнула, поправила складку у плеча и открыла дверь.       Итан замер.       Он стоял в идеально сидящей костюме-тройке тёмно-серого цвета, с иголочки. Пиджак сидел по фигуре так, словно его шили лично для него — широкие плечи, узкая талия, ни одной лишней складки. Жилет из тонкой шерсти подчёркивал спортивное сложение, а серебристые запонки поблёскивали в свете факелов. Сверху была накинутая простая, но тем неменее элегантная мантия в цвет костюма. Волосы, обычно растрёпанные и непокорные, были аккуратно уложены, открывая высокий лоб и выразительные серые глаза.       Но главное — в нагрудном кармашке алела живая тёмно-красная роза. Точь-в-точь под цвет её платья.       Итан смотрел на неё долго, очень долго, и Моргана вдруг поймала себя на том, что ей важно его мнение. Не как комплимент, не как оценка, а просто — важно.       — Моргана… — выдохнул он наконец. — Ты… вау. Просто вау. Я думал, что видел тебя разной, но это…       — Словарный запас иссяк? — Она приподняла бровь, но в голосе не было язвительности, только тепло.       — Иссяк. Полностью. Я могу только стоять и хлопать глазами. — Он театрально захлопал. — Прости, это всё, на что я способен.       — Сам-то хорош. — Моргана вышла в коридор и обошла его по кругу. — Кто этот элегантный незнакомец и что он сделал с моим вечно растрёпанным другом?       — Пришлось постараться. — Итан поправил запонки, довольно улыбаясь. — Нельзя же ударить в грязь лицом, когда сопровождаешь самую красивую девушку школы.       — Подхалим.       — Реалист. — Он галантно согнул руку в локте. — Идём, реалистка? Нас ждёт море шампанского, тонна дурацких нарядов и, если повезёт, возможность поставить тысячу галеонов на то, кто из гриффиндорцев напьётся первым.       — Тысячу? — Она взяла его под руку. — А ты рисковый.       — С тобой по-другому нельзя.

***

      Большой зал сиял.       Тысячи свечей парили под волшебным потолком, отражающим звёздное зимнее небо — созвездия переливались холодным серебром, и казалось, что звёзды медленно кружатся в такт музыке. Стены, ещё пару недель назад покрытые копотью после фиаско Китлберна, теперь были увиты гирляндами из остролиста и омелы. Кое-где, если присмотреться, можно было заметить следы магической реставрации — чуть более светлые участки камня, где новые плиты ещё не успели состариться, но в общем ансамбле это выглядело даже живописно, словно благородные шрамы на лице старого замка.       В углах, на небольшом возвышении, расположился струнный квартет — музыканты в тёмных мантиях, нанятые директором специально для такого случая. Первая скрипка играла с таким самозабвением, что её рыжие кудри подпрыгивали в такт смычку, а виолончелистка, пожилая ведьма с острым профилем, временами закрывала глаза, полностью отдаваясь мелодии.       Пары уже кружились в центре зала — пёстрая карусель из атласа, шёлка, бархата и драгоценных камней. Девушки в пастельных тонах кружились, взметая юбки, юноши в строгих костюмах и мантиях пытались не наступать им на ноги. Кто-то смеялся, кто-то шептался, кто-то явно искал взглядом объект воздыхания.       Моргана и Итан вошли под руку — и зал словно выдохнул.       Она чувствовала эти взгляды кожей. Десятки глаз обернулись к ним: восхищённые, завистливые, любопытствующие. Девушка в тёмно-красном платье со шлейфом, который тянулся за ней, словно кровавый след, и юноша с розой у сердца — они смотрелись так гармонично, так идеально, что кто-то наверняка уже строил теории об их романе.       «Пусть строят, — подумала Моргана, чуть выше поднимая подбородок. — Это безопаснее, чем правда.»       — Только посмотри на Слизнорта, — шепнул Итан, кивая в сторону профессора.       Гораций Слизнорт возвышался в центре небольшой группы студентов, как корабль в окружении лодок. На нём была пурпурная мантия с золотыми кистями, расшитая таким количеством позумента, что она напоминала скорее цирковой шатёр, чем парадное одеяние. На груди поблёскивала массивная золотая цепь с кулоном — по-видимому, фамильная реликвия, — а на пальцах переливалось не меньше пяти перстней.       — Он выглядит так, будто его проглотил и выплюнул диван семнадцатого века, — закончил Итан мысль.       Моргана подавила смешок, прикрыв рот веером (веер был предусмотрительно куплен на всякий случай, и сейчас он пригодился).       — Не смейся, это неблагородно.       — А кто смеётся? Я констатирую факт. — Итан подвёл её к столу с напитками. — Шампанского, мадемуазель?       — Ты же знаешь, я не пью на публике.       — Знаю. — Он протянул ей бокал с тыквенным соком, который искусно замаскировал под шампанское — в точно таком же бокале, с пузырьками, украшенный долькой лимона на ободке. — Поэтому я всё подготовил.       Моргана улыбнулась уголками губ. С ним всегда было легко. С ним не нужно было играть.       — Ставки, — напомнила она, принимая бокал. — Кто первый?       — О, я уже присмотрел кандидатов. — Итан кивнул в сторону группы гриффиндорцев, которые явно соревновались, кто быстрее осушит кубок. — Вон тот рыжий, судя по цвету лица, уже на финишной прямой. Десять галеонов, что он рухнет лицом в салат через полчаса.       — Принимаю. — Моргана чокнулась с ним бокалом. — Но я ставлю на долговязого позади него. У рыжего, кажется, желудок тренированный.       — Спорим?       — Спорим.       Квартет заиграл вальс — плавный, тягучий, с лёгкой грустинкой, и пары начали выходить в центр зала. Итан вопросительно поднял бровь.       — Ну что, рискнём опозориться?       — Ты про мои танцевальные навыки или про свои?       — Про наши совместные. Думаю, мы способны хотя бы не наступить друг другу на ноги.       — Оптимист.       Он оказался прав. Они двигались в танце плавно, словно репетировали годами. На самом деле они просто чувствовали друг друга — его тёплое, уверенное ведение, её гибкое, доверчивое следование. Моргана не думала о шагах, не считала такт — просто плыла в музыке, чувствуя ладонь Итана на своей талии и его дыхание у виска.       Со стороны они, наверное, выглядели влюблёнными. Идеальная пара в идеальном танце.       — Видишь ту пару справа? — шепнул Итан, кружа её. — У девушки платье такое пышное, что она рискует улететь, если сильно дунуть.       — Не отвлекайся, ты сейчас мне на ногу наступишь.       — Это ты меня сбиваешь своими шутками.       — Мои шутки безупречны, это твоя координация хромает.       — Моя координация? Да я на метле такие виражи выписываю, что тебе и не снилось!       — На метле и на земле — разные вещи.       — Сейчас провернём — и увидишь.       Он действительно провернул — красивое па, от которого у Морганы на секунду перехватило дыхание, и она рассмеялась — впервые за вечер искренне, громко, запрокинув голову.       Итан смотрел на неё и улыбался той самой кривой улыбкой, ради которой хотелось жить.       А потом музыка изменилась.       Квартет заиграл сложный фигурный вальс — с обязательной сменой партнёров, с перестроениями, с теми самыми па, где нужно было отпускать руку и доверяться судьбе.       Моргана внутренне сжалась. Она знала, что это предусмотрено программой — такие танцы были в моде в этом году, их разучивали на специальных занятиях. Но надеялась, что пронесёт. Что она окажется рядом с каким-нибудь неловким пятикурсником, который будет молчать и краснеть, и эти несколько минут пройдут незаметно.       Судьба, как всегда, посмеялась над её надеждами.       Она сделала шаг, поворот, отпустила руку Итана — и через секунду уже смотрела в наглые, маслянистые глаза Антонина Долохова.       — Мисс фон Гринвальд! — Его голос сочился приторным восторгом, от которого у неё свело скулы. — Какая удача! Я уж думал, мне придётся весь вечер любоваться вами издалека, а тут такое счастье — вы прямо в мои объятия упали.       Он придвинулся ближе, чем следовало, и его рука на талии Морганы немедленно поползла чуть ниже дозволенного. Она дёрнулась, но он сделал вид, что не заметил.              — Долохов, — холодно ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Какая… неожиданность.       — Для меня — подарок судьбы. — Он крутанул её в повороте, и когда она вернулась, его пальцы уже поглаживали её руку выше локтя. — Вы сегодня просто богиня, Моргана. Это платье… оно словно создано, чтобы сводить мужчин с ума. Я с трудом сдерживаюсь, честное слово.       — Сдержитесь, — отрезала она. — Ради всеобщего блага.       Он рассмеялся — слишком громко, слишком развязно.       — О, вы всегда такая остроумная. Мне это в вас и нравится. Не то что эти кисейные барышни, которые только и умеют, что краснеть и закатывать глазки. — Его рука скользнула по её спине, задержалась на талии. — А вы… вы огонь. Настоящий огонь.       — Будьте осторожны, Долохов. Обжечься можно.       — Рискну. — Он наклонился к её уху, и его шёпот был отвратительно интимным: — Знаете, я всё думаю, почему мы с вами вечно по разные стороны баррикад? Может, пора забыть разногласия? Я бы мог показать вам… очень многое.       Моргана внутренне содрогнулась, но внешне осталась ледяной статуей.       — Мои разногласия с вами, Долохов, не в том, что мы по разные стороны. А в том, что вы — на стороне, где мне делать нечего. И никогда не будет.       Он нахмурился на секунду, но быстро вернул масленую улыбку.       — О, вы ломаетесь. Понимаю, принцессе положено быть неприступной. Но я умею ждать. И умею быть убедительным.       Его пальцы снова погладили её по талии — медленно, нагло, собственнически. Моргана едва сдержалась, чтобы не отшатнуться.       — Ваша убедительность, — процедила она сквозь зубы, — напоминает мне муху, которая бьётся в стекло, не понимая, что окно закрыто. Это почти жалко.       Антонин замер, и в его глазах мелькнуло что-то нехорошее. Но он снова рассмеялся — на этот раз чуть натянуто.       — А вы опасны, мисс фон Гринвальд. Мне это нравится. Люблю, когда девушка с характером. Представляете, как интересно было бы…       — Не представляю, — перебила она. — И не хочу представлять. Более того, настоятельно рекомендую вам держать свои фантазии при себе. Ради вашего же здоровья.       Он хотел ответить, но музыка сделала очередной переход, и танец требовал смены партнёров. Антонин отпустил её с явной неохотой, напоследок проведя пальцами по её запястью — прикосновение, от которого Моргана чуть не вздрогнула всем телом.       — Мы ещё поговорим, — пообещал он, отступая. — Обязательно поговорим.       Она не ответила. Просто сделала шаг, поворот — и через секунду уже смотрела в глаза цвета тёмного обсидиана.       Том Реддл улыбался ей той самой улыбкой, от которой у нормальных людей подкашивались колени.       И Моргана вдруг поняла, что после липких, сальных прикосновений Долохова присутствие Тома кажется почти… стерильным. Чистым. Ледяным озером после адского пламени.       Это открытие было настолько неожиданным, что она на секунду растерялась.       Том перехватил её руку, и его пальцы легли на её талию — точно, уверенно, без тени той пошлости, что только что терзала её. Он вёл в танце так, словно они делали это тысячу раз, словно их тела знали друг друга лучше, чем разум.       — Мисс фон Гринвальд. — Его голос обволакивал, как тёплый шёлк. — Какое приятное совпадение.       — Мистер Реддл. — Моргана постаралась, чтобы голос звучал ровно, но после Долохова её всё ещё трясло. — Выглядит так, будто судьба решила испытать мои нервы на прочность сегодня.       — Или сделать подарок. — Он закружил её в танце, двигаясь с пугающей грацией. Каждое его движение было выверено, отточено, словно он репетировал этот танец тысячу раз. — Вы сегодня ослепительны. Впрочем, вы всегда ослепительны, но сегодня особенно.       — Вы слишком добры.       — Я совсем не добр. — В его глазах мелькнула усмешка. — Я просто наблюдателен. И, судя по вашему лицу, предыдущий партнёр не доставил вам удовольствия.       — Долохов — не партнёр. Долохов — стихийное бедствие, которое почему-то научилось танцевать.       Том усмехнулся — коротко, но искренне.       — О, у вас отличное чувство юмора. Это редкость. Особенно в сочетании с… — Он сделал паузу, и его взгляд на секунду задержался на её глазах, — …другими качествами.       — С какими же?       — С глубиной. — Он чуть склонил голову, приближаясь ровно настолько, чтобы она чувствовала его дыхание. — Вы не просто красивая девушка в красивом платье, Моргана. В вас есть что-то… древнее. Тёмное. То, что Долохов никогда не поймёт, потому что его мир ограничен собственным членом и бокалом виски.       От такой прямоты Моргана чуть не поперхнулась, но сохранила невозмутимость.       — Вы всегда так откровенны?       — Только с теми, кто достоин откровенности. — Он крутанул её в повороте, и когда она вернулась в его объятия, продолжил: — Долохов — ничтожество. Он видит в вас только тело, красивое тело, и даже не подозревает, какое сокровище вы носите внутри. А я вижу.       — И что же вы видите?       — Силу. — Его голос стал тише, почти интимным. — Огромную, нераскрытую силу. И страсть — не ту, пошлую, о которой он бормотал вам в ухо, а настоящую, тёмную, древнюю. Вы чувствуете её сами, я знаю. Она просится наружу, требует выхода. А вы её душите, потому что боитесь.       Моргана смотрела в его глаза — чёрные, глубокие, с красноватыми искрами на дне — и чувствовала, как он проникает под кожу. Не так, как Долохов, не липко и грязно, а холодно, точно скальпель, вскрывающий самые потаённые страхи.       — Я ничего не боюсь, — сказала она ровно.       — Боитесь. — Он улыбнулся — мягко, почти ласково. — Себя боитесь. Своей природы. Того, что если дадите себе волю, станете такой же, как он. — Том чуть кивнул в сторону, где Долохов уже приставал к какой-то пятикурснице. — Но вы ошибаетесь. Вы не станете им, потому что вы — другое. Вы — высшая лига. А он — грязь под ногами.       — Откуда вам знать, что я за лига?       — Я вижу. — Его рука на талии чуть сжалась — не больно, но властно. — Я вижу, как вы смотрите на некоторые вещи. Как напрягаетесь, когда речь заходит о запретном. Как в нетерпении дрожит все внутри от разговоров о темных исскуствах. — Он сделал паузу. — Я тоже такое чувствую, Моргана. Во мне тоже живёт темная частичка. Только я её не прячу. Я её использую.       — Использовать тёмные исскуства — значит поддаться.       — Не обязательно. Можно научиться управлять ими так, чтобы они служили вам, а не пожирали. — Он наклонился чуть ближе, и его шёпот стал почти неслышным: — Я мог бы научить вас. Если бы вы перестали от меня бегать.       — Я не бегаю.       — Бегаете. — Он улыбнулся шире. — Но я не обижаюсь. Осторожность — признак ума. Просто запомните: когда вы устанете прятаться, когда поймёте, что рядом нет никого, кто говорит на вашем языке — я буду здесь.       Танец длился не больше пяти минут, но Моргане они показались вечностью. И одновременно — мгновением. Потому что с Томом время текло иначе: то сжималось до удара сердца, то растягивалось до бесконечности.       А потом в них кто-то врезался.       — О, тысяча извинений! — Итан, вальсирующий с симпатичной пуффендуйкой в небесно-голубом платье, «совершенно случайно» потерял равновесие и налетел прямо на Тома. Его партнёрша взвизгнула и отскочила, а Итан, изображая полную катастрофу, врезался плечом в Реддла, разрывая их объятия.       — Ради Мерлина, простите, я такой неуклюжий! — воскликнул он, хватаясь за Моргану, словно пытаясь удержаться на ногах. — Эта проклятая музыка, этот поворот… Вы не ушиблись, мадемуазель?       Не дав Тому опомниться, он буквально вырвал Моргану из его рук, подхватил под локоть и, бормоча извинения, увлёк прочь — через толпу, через зал, мимо изумлённых пар, прямо к выходу на террасу.       Стеклянные двери распахнулись, выпуская их в холодную зимнюю ночь, и захлопнулись за спиной, отсекая музыку, шум, тепло.       Моргана прислонилась к каменным перилам и глубоко вдохнула морозный воздух. Лёгкие обожгло, но это было блаженством — после духоты зала, после липких пальцев Долохова, после гипнотического голоса Тома.       — Ты… — выдохнула она, глядя на Итана. — Ты гений.       — Знаю. — Итан, тяжело дыша, прислонился к перилам рядом и вытащил из кармана пачку сигарет. — Закурим? Здесь, кажется, можно, не засекут.       Она взяла сигарету, позволила ему поднести огонь, затянулась — глубоко, жадно — и только тогда почувствовала, как дрожат руки. Пальцы, сжимающие тонкую бумагу, ходуном ходили.       — Что с тобой? — Итан нахмурился, заметив дрожь. — Ты бледная как смерть.       — Сначала Долохов, — выдохнула Моргана, выпуская дым. — Потом Реддл. Это как из огня да в полымя, только огонь был липкий и грязный, а полымя… холодное. Ледяное. Я не знаю, что хуже.       — Долохов? — Итан скривился. — Этот придурок к тебе приставал?       — Если то, что он делал, можно назвать приставанием. Он… — её передёрнуло, — он везде лапал. Говорил пошлости. Предлагал забыть разногласия.       — Я ему забуду, — процедил Итан, сжимая кулаки. — Я ему сейчас пойду и так забуду, что он своих не узнает.       — Не надо. — Моргана коснулась его руки. — Он того не стоит. И потом, после него был Реддл, и это было… странно.       — Странно?       — Он говорил о силе. О том, что я её прячу. О том, что он мог бы научить меня управлять силой. — Она затянулась. — И знаешь что? В этом было больше правды, чем во всех комплиментах Долохова вместе взятых.       Итан молчал, глядя на неё.       — Я понимаю, что он опасен, — продолжила Моргана. — Я чувствую это каждой клеткой. Но когда он говорит… я слышу не врага. Я слышу того, кто действительно понимает. И это пугает меня сильнее, чем все его взгляды и намёки.       Итан вздохнул, затушил сигарету о перила и повернулся к ней.       — Слушай, Моргана. Я не могу обещать, что пойму все твои тёмные штучки. Я простой парень из Лиона, который любит квиддич и дурацкие шутки. Но я могу обещать, что буду рядом. Что бы ты ни изучала, о чём бы ни думала — я не сбегу. И Арман не сбежит. Мы твои, поняла? Не он, а мы.       Моргана смотрела на него — на его растрёпанные (уже растрёпанные, укладка не выдержала и десяти минут на морозе) волосы, на розу, чуть подвядшую, но всё ещё алую, на серьёзные серые глаза — и чувствовала, как в груди разливается тепло.       — Поняла, — сказала она тихо. — Спасибо.       — Не за что. — Он щёлкнул её по носу. — А теперь давай договорим: если этот скользкий тип снова к тебе подойдёт, ты сразу мне говоришь. И про Долохова тоже. Я приду и обоим «случайно» врежусь. У меня неплохо получается, правда?       — Профессионально.       — Стараюсь. — Он довольно ухмыльнулся. — Кстати, пока мы тут замерзаем, наш спор решается сам собой. Рыжий гриффиндорец только что рухнул лицом в фонтан с тыквенным соком. Ты проиграла десять галеонов.       — Я поставлю завтра. — Моргана затушила сигарету и спрятала окурок в карман. — Идём? А то ещё подумают, что мы действительно сбежали целоваться.       — Пусть думают. Это безопаснее правды.       — Только делать вид?       — Только делать вид.       Итан протянул ей руку, и они вернулись в зал — под руку, с идеальными улыбками, идеальной парой. Никто не знал, что за этими улыбками скрывается холодный ужас перед тем, кто смотрел на них из тени колонны.       Том Реддл стоял, прислонившись к мрамору, и провожал Моргану взглядом, полным голодного интереса. В одной руке он держал бокал с шампанским, в другой — такую же розу, что красовалась в кармане Итана весь вечер. Он поднёс цветок к лицу и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей холодела кровь.       «Беги, девочка. Беги. Я всё равно догоню.»       Роза в его пальцах вспыхнула алым и осыпалась пеплом.

***

      Остаток бала прошёл спокойно.       Моргана танцевала ещё несколько танцев — с Итаном, с парой вежливых пятикурсников, даже с профессором Слизнортом, который, несмотря на свою комплектацию и возраст, оказался великолепным танцором. Том больше не приближался, но она чувствовала его взгляд — тяжёлый, изучающий, неотвязный.       Когда часы пробили полночь и бал начал стихать, они с Итаном вышли в вестибюль. Студенты расходились по спальням, усталые, раскрасневшиеся, счастливые. Кто-то нёс туфли в руках, кто-то поправлял съехавшие причёски, кто-то смеялся, вспоминая забавные моменты.       — Ну что, — Итан зевнул, прикрывая рот ладонью, — проводить тебя до башни?       — Сама дойду. — Моргана поправила его розу, которая чудом держалась в кармашке. — Ты и так сегодня герой.       — Записывай в актив. — Он улыбнулся. — Спокойной ночи, Моргана.       — Спокойной ночи, Итан.       Она поднималась по лестнице одна. Шлейф платья шелестел по каменным ступеням, где-то внизу ещё слышались голоса, но здесь, на верхних этажах, было тихо. Только ветер завывал в башнях и снег бился в стёкла.       Моргана вошла в спальню, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и позволила себе закрыть глаза.       Перед внутренним взором мелькали лица: масленое, похотливое — Долохова; холодное, гипнотическое — Тома; тёплое, родное — Итана.       Три танца. Три мира. И только один из них — настоящий.       Она подошла к окну и долго смотрела на снег, укрывающий Хогвартс белым покрывалом. Мысом крутились вокруг сладких речей Реддла.       Где-то в подземельях Слизерина горел свет в комнате старосты. Том Реддл не спал. Он думал. Планировал, как заполучить такую статуэтку на свою полку.