Искушение кровью

      Пробуждение было медленным, тягучим, как патока. Моргана открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, чувствуя, как утренний свет просачивается сквозь синие шёлковые занавеси, окрашивая комнату в мягкий, аквамариновый полумрак. Её комната в башне Когтеврана была залита этим светом, и он казался ей почти чужим – слишком тёплым, слишком нежным после десятилетий, проведённых в суровой альпийской тишине Шлосс Вальдштейна и Дурмстранга.       Она не сразу вспомнила, что было вчера. А когда вспомнила внутри что-то дрогнуло, смесь тепла и холода.       Бал. Рождественский бал. Итан с его кривой улыбкой и розой у сердца. Долохов с его липкими руками. И Том – холодный, гипнотический, опасный, с его разговорами о силе и тьме. Она помнила, как кружилась в его объятиях, чувствуя, как он проникает под кожу, как вскрывает её защиту слой за слоем. Помнила, как Итан врезался в них и увлёк её прочь, спасая, как всегда.       Моргана прикрыла глаза и позволила себе ещё минуту полежать в тишине. Её комната была тихой – только лёгкое поскрипывание старого замка и далёкий звон колоколов, доносившийся из Большого зала. Она чувствовала себя опустошённой, но какой-то странной, приятной опустошённостью, словно после долгой болезни, когда тело наконец освобождается от жара.       Она села на кровати и провела ладонью по лицу. Волосы, растрёпанные за ночь, упали на плечи тёмным водопадом. Она поймала себя на том, что улыбается – просто так, без причины. Потому что помнила, как Итан смотрел на неё вчера. Как он сказал: «Ты вау. Просто вау».       Воспоминание о его взгляде согревало где-то в груди, там, где обычно царил лёд. Моргана не привыкла к этому чувству – к тому, что кто-то может смотреть на неё с таким восхищением, без страха, без осуждения, без требований. Итан принимал её такой, какая она есть. Он знал её тайны, знал её страх, знал, что она носит линзы, чтобы скрыть свою гетерохромию. И всё равно смотрел на неё так, будто она была самым прекрасным созданием на свете.       Она встала и подошла к зеркалу. В отражении на неё смотрела бледная девушка с резкими чертами лица и тёмными кругами под глазами – следствие бессонной ночи, проведённой в размышлениях. Моргана коснулась пальцами века, за которым пряталась её тайна. Линзы сидели на месте – она старалась не снимать их, даже когда оставалась одна. Привычка, въевшаяся в плоть и кровь. Мать говорила: «Никогда не снимай их при посторонних». И хотя она была одна, мать всегда была рядом – в её голове, в её голосе, в её требованиях.       «Сегодня я сниму их, — подумала Моргана, глядя на своё отражение. — Хотя бы на несколько минут. Хотя бы для себя».       Но сначала – утренний ритуал.       Она умылась ледяной водой, как привыкла в Дурмстранге. Колодезная вода обжигала кожу, и это было приятно – ощущение, что ты живая, что ты чувствуешь. Она нанесла лёгкий макияж, чтобы скрыть усталость: чуть румян, чтобы не выглядеть мертвенно-бледной, тени, чтобы подчеркнуть глубину карих глаз.        Она оделась в простую мантию Когтеврана, синюю с бронзовыми деталями, и проверила, что её палочка на месте. Чёрная палочка из тёмного вяза, когда-то бывшая её посохом, уменьшенная и трансформированная, чтобы соответствовать правилам Хогвартса. Она лежала в кармане мантии, и Моргана чувствовала её знакомую тяжесть.       И тут её взгляд упал на сундук.       Он стоял у кровати, старый, обитый тёмной кожей, с медными застёжками. Внутри лежали вещи, которые она привезла из Дурмстранга и Шлосс Вальдштейна – книги, свитки, несколько безделушек, напоминающих о прошлом. И шкатулка.       Маленькая, лакированная, из тёмного дерева с серебряной инкрустацией. Она лежала на самом дне, спрятанная под стопкой старых пергаментов. Моргана не открывала её с того самого дня, как получила, с первого утра в Хогвартсе, когда чёрный филин по имени Нокт спикировал прямо к столу Когтеврана и уронил её перед ней. Тогда зал замер, все взгляды устремились на неё, но она, собрав всю свою ледяную волю, не подала виду, что это что-то особенное.       Она не знала, что заставило её сделать это. Может быть, слова Тома Риддла, прозвучавшие вчера в библиотеке, всё ещё эхом отдавались в голове. Может быть, чувство тревоги, которое не отпускало её с того момента, как она узнала, что он подозревает. А может быть, просто потребность иметь при себе что-то, что напоминало бы ей о том, кто она есть на самом деле – не маска, не фамилия, а кровь.       Её пальцы дрогнули, когда она достала шкатулку из сундука. Она открыла крышку и посмотрела на кулон. Тонкая серебряная цепь и крупный сапфир глубокого, почти чёрного синего цвета, в глубине которого мерцали таинственные искры. Камень держал в изящных, но сильных когтях серебряный орёл с расправленными крыльями. Символ Когтеврана, поданный как трофей, добыча. Как намёк на покорение и обладание.       Она не надела его. Она не могла. Но её пальцы сами, словно подчиняясь какому-то древнему инстинкту, закрыли крышку и сунули шкатулку во внутренний карман мантии – туда, где билось сердце. Туда, где её тайны были в безопасности, спрятанные от посторонних глаз.       Моргана замерла на мгновение, чувствуя, как тёплое дерево касается груди через ткань мантии. Она не знала, зачем сделала это. Она никогда не брала шкатулку с собой. Но сегодня что-то внутри неё изменилось, какая-то тонкая трещина в ледяной броне, через которую просачивалось нечто тёплое и опасное.       «Это просто предосторожность, — сказала она себе, застёгивая мантию. — На случай, если мне понадобится напоминание о том, чего я должна избегать».       Но она знала, что это не так. Это было напоминание о том, что она носит в себе – о крови, о силе, о наследии, от которого невозможно отказаться.       Она спустилась в гостиную, и звуки голосов накрыли её, как тёплая волна. Когтевранцы уже проснулись: кто-то сидел у камина с книгами, кто-то завтракал за длинным столом, запросив у эльфов всяких вкусностей, кто-то обсуждал вчерашний бал с оживлёнными жестами и смехом.       Итан сидел у камина, наспех завтракая и что-то записывая в пергамент. Его волосы были растрёпаны, как всегда, рубашка небрежно расстёгнута, а галстук болтался на шее, словно он только что сорвал его и забыл завязать обратно. При виде Морганы он отложил перо и улыбнулся – той самой кривой улыбкой, от которой у неё внутри разливалось тепло.       — Леди-ледышка собственной персоной! — воскликнул он, и его голос был таким же тёплым, как его улыбка. — А я уж думал, ты решила проспать всё Рождество.       — Я не сплю так долго, — сухо ответила она, садясь напротив и беря кружку с чаем. — У меня совесть.       — А у меня — нет, — согласился он и пододвинул к ней тарелку с тостами. — Ешь. Ты вчера почти ничего не ела. Я видел.       Она удивлённо подняла бровь. Он действительно заметил? За всей суетой, танцами и интригами? Она промолчала, но взяла тост и откусила. Хлеб был тёплым, чуть хрустящим, с маслом – таким простым и уютным, что на мгновение ей показалось, что всё в мире может быть хорошо.       — Что это? — спросила она, кивая на его пергамент.       — Эссе по Зельеварению. Слизнорт велел сдать до Нового года, а я, как всегда, откладывал. — Он зевнул и потёр глаза. — Вдохновение приходит только под угрозой расправы.       — Ты неисправим.       — Это ты мне уже говорила. — Он поднял на неё глаза, и в них мелькнула та серьёзность, которую он так редко показывал. — Слушай, Моргана. Насчёт вчерашнего… Если Долохов ещё раз подойдёт, я действительно ему морду набью. Не шутка.       — Я знаю, — тихо ответила она. — Но не надо. Он того не стоит.       — А Риддл?       Она сделала глоток чая, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло. Она не хотела говорить о нём. Не сейчас, не после того, как провела бессонную ночь, размышляя о его словах.       — Риддл — другой, — сказала она наконец. — Он не полезет с кулаками. Он будет действовать тоньше. И я не хочу, чтобы ты из-за меня влип в неприятности.       — Ты думаешь, мне не всё равно? — Итан отложил перо и повернулся к ней всем корпусом. — Моргана, я не знаю, что он тебе сказал, но я вижу, как ты меняешься, когда он рядом. Ты замыкаешься. Ты становишься… меньше, что ли.       — Я просто осторожна.       — Ты боишься. — Он сказал это без осуждения, просто констатируя факт. — И это нормально. Он пугающий. Но ты не должна справляться с этим одна.       Она смотрела на него, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Итан был единственным человеком в Хогвартсе, кто видел её без масок и не отворачивался. Он видел её страх, её уязвимость, её тайны. И всё равно был рядом.       — Спасибо, — сказала она просто.       — Не за что. — Он снова улыбнулся, и в его глазах заплясали смешинки. — А теперь, раз уж ты тут, может, поможешь мне с этим дурацким эссе? А то я уже час сижу и только каракули рисую.       — Ты каракули рисуешь, потому что не читал учебник.       — Какой учебник?       — «Продвинутое зельеварение», глава седьмая.       — Я думал, там только картинки.       Моргана закатила глаза, но взяла его пергамент и углубилась в чтение. Его почерк был ужасным, торопливым, неровным, с кляксами там, где он явно отвлекался. Она взяла чистый лист и начала переписывать, аккуратно, разборчиво, словно это было её собственное эссе.       — Ты — чудо, — выдохнул Итан, наблюдая за ней. — Настоящее чудо.       — Ты — бездарь, — ответила она, не поднимая глаз. — Настоящий бездарь.       Он рассмеялся громко, искренне, запрокинув голову. Его смех был заразительным, и Моргана почувствовала, как уголки её губ поднимаются в улыбке.

***

      Занятия шли своим чередом. Дни тянулись однообразно: лекции, библиотека, тренировки Итана по квиддичу, вечерние посиделки в Выручай-комнате. Моргана привыкла к этому ритму, он успокаивал. В нём не было места для страха – только учёба, рутины, маленькие радости.       На Зельеварении она превзошла саму себя. Слизнорт в очередной раз рассыпался в комплиментах, когда её «Напиток живой смерти» оказался настолько идеальным, что даже сам профессор не смог найти изъянов. Она принимала похвалы с холодной вежливостью, но внутри чувствовала удовлетворение. Мать бы гордилась. Или, скорее, просто кивнула бы и сказала: «Ты можешь лучше».       На Защите от Тёмных Искусств Мерривезер устроила показательную дуэль – Моргана против лучшего ученика Слизерина. Им оказался не Том (тот, по слухам, сдал зачёт досрочно), а Абраксас Малфой, высокомерный блондин с дорогой палочкой. Моргана победила его за три минуты, не приложив видимых усилий. Малфой вышел с поля красный от злости, а Мерривезер сухо заметила: «Прекрасный контроль, мисс фон Гринвальд. Вы были бы грозным противником в любой дуэли».       После занятия к ней подошёл Антонин Долохов. Она внутренне приготовилась к новой порции грязи, но он, к её удивлению, просто кивнул и сказал:       — Неплохо, фон Гринвальд. Я думал, ты сломаешься под давлением. Но ты держишься.       — Ты удивлён? — Она подняла бровь.       — Удивлён, что ты всё ещё жива, — усмехнулся он. — Том злится, что ты игнорируешь его приглашения. Будь осторожна. Он не привык проигрывать.       Он развернулся и ушёл, оставив её в недоумении. Это было предупреждение? Угроза? Или просто прихоть? Моргана решила не тратить время на разгадывание его мотивов. Она и так знала, что Том не отступит.

***

      Остаток дня прошёл в привычной рутине. Моргана сидела на лекции по Трансфигурации, делала заметки, слушала профессора Дамблдора, который, как всегда, был внимателен и чуть ироничен. Его голубые глаза под полумесяцами очков время от времени останавливались на ней, и она чувствовала – он знает. Он знает о ней больше, чем показывает. Но она не боялась его. В отличие от Тома, Дамблдор не угрожал. Он наблюдал, словно ждал, когда она сама сделает выбор.       После лекции она пошла в библиотеку. Итан остался на тренировке по квиддичу, предупредив, что придёт позже. Моргана заняла свой привычный уголок – дальний столик у окна, где никто не мешал – и погрузилась в изучение древних рун. Профессор Барлоу дал ей персональное задание: исследовать защитные круги, использовавшиеся в крепостях тёмных магов. Она знала, что это не случайно. Она знала, что Барлоу догадывается, что она ищет что-то связанное с Нурменгардом.       Но она не могла остановиться. Она чувствовала, что ответы – где-то там, в этих древних символах. Что если она сможет понять структуру защитных кругов, она сможет понять, как её отец строил свою крепость. Как он думал. Как он защищался. И возможно, она сможет понять, как не стать такой, как он.       Она так углубилась в чертежи, что не заметила, как рядом с ней появилась тень. Моргана подняла голову и встретилась взглядом с Томом Риддлом.       — Мисс фон Гринвальд, — произнёс он, и в его голосе не было угрозы, только лёгкая насмешка. — Опять работаете до ночи? Ваше прилежание достойно восхищения.       — Мистер Риддл, — ответила она ровно, закрывая пергамент. — Чем обязана?       — Я проходил мимо и заметил, что Вы изучаете защитные структуры, весьма напоминающие те, что используют в крепости Нурменгард. — Он сел напротив без приглашения, и Моргана почувствовала, как её пальцы сжались в кулак. — Сложный материал. Впрочем, для того, кто ищет свои корни, вполне естественный выбор.       Моргана замерла. Он намекал. Осторожно, как опытный рыбак, закидывающий приманку. Он не знал наверняка, но подозревал. И проверял.       — Я просто выполняю задание профессора Барлоу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего более.       — Конечно, — улыбнулся он той самой ледяной улыбкой. — Я и не утверждаю обратного. Просто заметил, что тема Нурменгарда в последнее время вызывает у Вас неподдельный интерес. Как, впрочем, и всё, что связано с его обитателями.       Он сделал паузу, давая ей возможность ответить, но она молчала, чувствуя, как он прощупывает её защиту.       — Не волнуйтесь, — продолжил он, откинувшись на спинку стула. — Ваши тайны — это ваше дело. Я никогда не лезу туда, где мне не рады. Но я не могу не заметить определённые… совпадения. Ваша фамилия. Ваше обучение в Дурмстранге. Ваша мать, которая так поспешно вышла замуж после рождения дочери. Всё это складывается в интересную картину, не находите?       Моргана смотрела в его чёрные глаза и чувствовала, как холодок пробегает по спине. Он не знал наверняка. Но он был близок. И он давал ей понять, что его подозрения – это не просто пустые слова.       — Вы слишком много времени проводите за разгадыванием чужих головоломок, мистер Риддл, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Неужели в Вашей собственной жизни нет загадок, достойных внимания?       — О, моя жизнь полна загадок, — усмехнулся он. — Но я предпочитаю разгадывать чужие. Так интереснее. Особенно когда они касаются людей, которые скрывают больше, чем показывают.       Он встал, и его тень накрыла её.       — Кстати, я слышал, что в Европе сейчас неспокойно. Ваш… родственник, Геллерт Грин-де-Вальд, продолжает свою кампанию. Говорят, он ищет последователей среди молодых и амбициозных. Интересно, находит ли он отклик у Вас?       Моргана сжала пальцы в кулак под столом, но лицо осталось непроницаемым.       — Я не имею отношения к Геллерту Грин-де-Вальду, — сказала она холодно. — И не интересуюсь его кампанией. Мне достаточно того, что происходит в этих стенах.       — Разумеется, — кивнул Том, и в его глазах мелькнула удовлетворённая искорка. — Вы правы, школа — это место для учёбы, а не для политики. — Он сделал шаг к выходу, но остановился. — Однако, мисс фон Гринвальд, если Вы когда-нибудь решите, что Ваше прошлое стоит того, чтобы его изучить глубже, Вы знаете, где меня найти. Я всегда открыт для бесед с теми, кто ищет истину.       Он ушёл, оставив после себя холод и тревогу. Моргана сидела неподвижно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он не знал. Но он подозревал. И его подозрения были опаснее любой уверенности.

***

      Моргана вышла из библиотеки быстрым шагом, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухим стуком в висках. Коридоры Хогвартса, обычно такие знакомые и уютные, теперь казались ей лабиринтом, полным теней. Его слова всё ещё звучали в ушах, просачиваясь под кожу, как холодная вода.       «Ваша фамилия. Ваше обучение в Дурмстранге. Ваша мать, которая так поспешно вышла замуж после рождения дочери».       Она остановилась у высокого окна, выходящего на Чёрное озеро. Ночь уже опустилась на замок, и вода за стеклом казалась бездонной, чёрной, как глаза Тома Риддла. Моргана прислонилась ладонью к холодному стеклу и закрыла глаза, пытаясь унять дрожь, которая била её изнутри.       Он не знал. Он не мог знать наверняка. Все данные утеряны или стерты. Но его слова были точны, как скальпель, и она чувствовала, как он аккуратно вскрывает её защиту, слой за слоем.       Её пальцы сами собой потянулись к внутреннему карману мантии. Она знала, что там лежит, знала, но не решалась достать. Не здесь. Не в этом коридоре, где каждый портрет мог подслушать, где каждая тень могла оказаться соглядатаем.       Она свернула в узкий проход, который знала только она и Итан, – потайной коридор, ведущий к маленькой круглой башне, их убежищу. Там, за плотной дверью, защищённой простыми, но надёжными чарами, она могла позволить себе быть настоящей.       Она вошла и заперла за собой дверь. Только тогда, чувствуя себя в безопасности, она позволила дрожащим пальцам проникнуть во внутренний карман.       Шкатулка была тёплой от её тела – она лежала у самого сердца, как тайный талисман, и Моргана вдруг поняла, что носила её с собой весь день, сама того не осознавая. Словно какая-то часть её существа знала, что сегодня ей понадобится это напоминание. Словно её подсознание, более мудрое и осторожное, чем она сама, решило, что кулон должен быть рядом.       Она открыла крышку и посмотрела на сапфир. Даже в тусклом свете свечи камень переливался глубоким синим огнём, и в его центре, если приглядеться, можно было разглядеть едва заметное движение – словно внутри сапфира кружилась туманность.       «Начинай смотреть. Г.»       Три слова. Всего три слова, которые изменили её жизнь. Или, возможно, просто подтвердили то, что она уже знала.       Моргана поднесла кулон к свету свечи, и камень вспыхнул, отражая пламя сотнями крошечных искр. Он был прекрасен. И он был проклят. Потому что каждое напоминание о человеке, который его послал, отдавалось в её душе холодом и болью.       Она села на широкий подоконник, сжав кулон в ладони, и позволила воспоминаниям нахлынуть на неё.

***

      Ей было пять лет. Она сидела на лестнице в Шлосс Вальдштейне, спрятавшись за тяжёлыми дубовыми перилами, и слушала голоса матери и её гостей. Голоса доносились из гостиной – приглушённые, но отчётливые.       «...совершенно уверена, что Вайолетт связалась с ним, когда он был в Австрии. Говорят, он тогда искал какие-то древние артефакты в горах. Она, конечно, отрицает, но ребёнок – слишком явное доказательство».       «Тише, Гертруда! Стены имеют уши. Ты же знаешь, что она не любит, когда эту тему поднимают при слугах».       «О, ради Мерлина, все уже давно знают. Просто никто не говорит вслух. Но эта девочка... у неё глаза. Ты замечала? Даже сквозь эти линзы видно, что в ней что-то не так. Чистокровные фон Ашберги всегда были с голубыми глазами, а у неё – один карий. Как у него. Как у того монстра».       «Гертруда, прекрати. Ребёнок ни в чём не виноват».       «Виновата? Нет. Но она – напоминание. И Вайолетт знает это. Поэтому она и прячет её здесь, в горах, подальше от людей. Чтобы никто не увидел, не догадался, не сказал лишнего. Бедная девочка. Ей придётся нести это бремя всю жизнь».       Моргана замерла на лестнице, прижавшись спиной к холодному камню. Она не до конца понимала, о чём говорят взрослые, но слова «монстр», «бремя», «прячет» – они вонзились в неё, как иглы. Она сжала кулачки и почувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и горячее.       Она не знала, что это – гнев или стыд. Или страх.

***

      Ей было шесть лет. Она сидела в детской, пытаясь собрать пазл с изображением замка, который ей подарил отчим на Рождество. Конрад фон Блюхер не любил её — она чувствовала это по тому, как он смотрел на неё, как избегал прикосновений, как говорил с ней только тогда, когда этого требовали приличия. Но он делал вид, что она часть семьи, и это было хуже, чем открытая ненависть.       Внезапно дверь в комнату распахнулась, и вбежала Ильза, горничная матери. Её глаза были красными, а руки дрожали. Она схватила Моргану за плечи и прошептала:       — Иди в свою комнату. Сейчас же. И не выходи, что бы ты ни услышала.       Моргана не послушалась. Она спряталась за дверью кабинета матери, прижавшись ухом к щели. Там было темно, и никто не заметил маленькую девочку, затаившуюся в тени.       В кабинете было несколько человек. Моргана узнала голос матери — холодный, резкий, почти истеричный. Ещё один голос принадлежал дяде Конрада, обедневшему, но влиятельному чистокровному магу, который приезжал в поместье раз в год.       — Я не могу, — сказал дядя. — Это слишком рискованно. Она — его дочь. Если кто-то узнает, что мы приютили её... Вся наша семья будет уничтожена. Ты понимаешь, что он сейчас творит в Европе?       — Она не виновата, — сказала мать, и в её голосе впервые послышалась неуверенность. — Она ребёнок.       — Она его ребёнок, Вайолетт! — голос дяди стал резче. — Ты думаешь, я не знаю, как ты родила эту девочку? Он бросил тебя, когда узнал о беременности. Сказал, что ты ему не нужна, что ребёнок ему не нужен. А теперь ты хочешь, чтобы я рисковал всем ради наследницы безумца?       — Она не наследница. Она — моя дочь.       — Она — его дочь. И пока она жива, её кровь будет тянуть нас в бездну. Ты должна избавиться от неё.       Моргана замерла. Слова вонзились в неё, как иглы. Она не до конца понимала, что такое «избавиться», но тон, которым это было сказано, не оставлял сомнений: дядя хотел, чтобы её не стало.       Мать молчала. Долгую, болезненную секунду Моргана ждала, что она скажет что-то, защитит её, скажет, что она нужна, что она важна. Но голос матери, когда он наконец прозвучал, был таким же холодным, как всегда.       — Я не могу от неё избавиться, — сказала мать. — Это будет слишком подозрительно. Она — моя дочь. Но я обещаю: когда она вырастет, я отправлю её как можно дальше. Она никогда не узнает о своём отце, никогда не будет искать его, никогда не опозорит нас. Я сделаю так, что она станет незаметной. Исчезнет в толпе. Никто никогда не свяжет её с Грин-де-Вальдом.       Дядя фыркнул.       — Ты слишком оптимистична. Он всё равно найдёт её, если захочет. Ты думаешь, он не знает о ней? Он всё знает. Он всегда всё знает. Единственный способ спасти себя и свою семью — это избавиться от доказательства.       — Я сказала нет, — отрезала мать. — Она останется жить. Но она никогда не будет иметь значения. Я сделаю её незаметной. Она не будет знать, кто он, не будет искать правду. И рано или поздно она просто станет никем.       Моргана отползла от двери. Она не плакала — странно, но слёз не было. Внутри всё было пустым, вымороженным. Она поняла, что мать никогда не любила её. Что она была для неё не дочерью, а проблемой. Доказательством ошибки, которую нужно было скрыть.       Она поднялась в свою комнату, села на кровать и обхватила колени руками. Она сидела так несколько часов, слушая, как ветер завывает за окном.       «Я никогда не буду иметь значения, — повторила она себе. — Я стану тенью. Я стану никем».       Но внутри неё, там, где должен был быть страх, зарождалось что-то другое. Холодное, острое, как лёд. Она не знала, как это назвать. Но она знала, что это не согласие. Это была ярость.       И в ту ночь она дала себе обещание: она никогда не будет никем. Она станет важной. Она станет сильной. Она докажет всем, включая мать, что имеет значение. Что её кровь, какая бы она ни была, не делает её слабой.       Это обещание определило всё её будущее. И когда она вспоминала тот день, она уже не чувствовала боли. Только холодную решимость.

***

      Ей было десять лет. Она стояла у окна своей спальни в Шлосс Вальдштейне и смотрела, как снег укрывает горы. Зима в Баварских Альпах была суровой, и замок казался отрезанным от всего мира. Иногда ей казалось, что она –принцесса в башне, которую охраняет дракон. Но дракона не было. Был только холод и тишина.       Она часто слышала имя отца в разговорах взрослых. Они произносили его шёпотом, как проклятие. «Геллерт Грин-де-Вальд», — говорили они, и в их голосах звучали страх и ненависть. Иногда – восхищение, которое они тщательно скрывали.       Однажды, когда она проходила мимо библиотеки, она услышала голос отчима. Конрад фон Блюхер говорил с кем-то из своих гостей, и его голос был ледяным и презрительным:       «...конечно, она его дочь. Это видно по всему. По тому, как она держится, по тому, как смотрит. Как будто знает что-то, чего не знаем мы. В ней есть эта проклятая кровь, и она обязательно проявится. Я не хочу, чтобы она оставалась здесь после того, как я умру. Она принесёт только беду».       Моргана замерла за дверью, чувствуя, как слова вонзаются в неё, как ледяные кинжалы. Она уже привыкла к тому, что отчим её не любит. Но услышать это – вот так, прямо, без маски – было слишком.       Она отошла от двери и поднялась к себе в комнату. Там, в тишине своей спальни, она села на кровать, обхватила колени руками и позволила себе заплакать. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы никто не видел её слабости.       Она плакала не потому, что отчим её ненавидел. Она плакала потому, что он был прав. В ней действительно текла эта кровь. И она чувствовала её – тёмную, горячую, опасную. Она чувствовала, как она пульсирует в жилах, как она шепчет ей по ночам: «Ты сильнее. Ты можешь больше. Ты не такая, как они».       И это пугало её больше всего.

***

      Ей было тринадцать. Она уже училась в Дурмстранге, и слово «отец» стало для неё ещё более запретным, чем раньше. В школе, где культивировалась сила и чистота крови, имя Геллерта Грин-де-Вальда звучало то как проклятие, то как призыв. Многие студенты восхищались им втихаря, другие – боялись открыто. Но никто не знал, что его дочь учится с ними в одной аудитории.       Однажды, во время урока по истории магии, профессор заговорил о нём. О том, как он объединил тёмных магов Европы, о том, как его идеи перевернули мир. И тогда один из студентов, старшекурсник с холодными глазами, сказал:       «Говорят, у него есть дочь. Что она скрывается где-то в Швейцарии или Германии. И что она унаследовала его силу и его безумие. Думаю, если бы она существовала, мы бы уже знали об этом. Никто не может скрыть такую кровь».       Класс засмеялся, а Моргана сидела неподвижно, чувствуя, как кровь отливает от лица. Её пальцы сжались под партой в кулак, и она заставила себя дышать ровно, не выдавая ни единой эмоции.       «Она существует, — подумала она тогда. — И я — это она. И я не безумна. Я просто боюсь. Боюсь того, что во мне. Боюсь, что однажды я стану такой, как он».       Она справилась. Она взяла себя в руки и продолжила учёбу, как ни в чём не бывало. Но те слова вонзились в неё, как заноза, и остались там навсегда.

***

      Моргана открыла глаза.       Кулон всё ещё лежал у неё в ладони, холодный и тяжёлый. Она смотрела на сапфир, на серебряного орла, и чувствовала, как внутри поднимается волна противоречивых эмоций.       Она носила этот кулон с собой весь день, сама того не осознавая, – он лежал у самого сердца, как тайный талисман, как напоминание о том, кем она была и кем могла бы стать. Она всегда боялась его – боялась, что он слишком очевидно выдаст её связь с отцом. Но сегодня, после разговора с Томом, она поняла: он уже подозревает. И если он докопается до правды, кулон станет лишь подтверждением того, что он уже знает.       «Но почему я взяла его с собой? — спросила она себя. — Зачем я ношу его у сердца, если боюсь даже смотреть на него?»       Ответ пришёл сам собой, тихий и честный, как шёпот в темноте.       «Потому что он – единственное, что у меня есть от него. Единственное доказательство того, что я существую не случайно. Что я – не просто ошибка, не просто позор, не просто бремя. Я – его дочь. И каким бы он ни был, я имею право знать правду».       Она провела пальцем по гладкой поверхности камня, и в глубине сапфира на мгновение вспыхнула искра. Словно он откликнулся на её мысли.       «Ты не обязана повторять его ошибки, — сказала она себе. — Ты можешь выбрать свой путь. Ты не он. Ты — это ты. И ты сильнее, чем думаешь».       Но слова Тома Риддла всё ещё звучали в её голове, как холодный шёпот. Он предложил ей знания. Он намекнул на то, что знает о её связи с отцом. Он хотел, чтобы она пришла к нему, раскрылась, призналась.       «Не сегодня, — твёрдо сказала она себе. — Не сейчас. Я не готова. Я никогда не буду готова».       Она убрала кулон обратно в шкатулку и спрятала её во внутренний карман мантии – туда, где она лежала весь день, тёплая от её тела, у самого сердца. Затем поднялась и подошла к окну. За стеклом Чёрное озеро мерцало в лунном свете, и где-то в глубине его вод блеснула чешуя гигантского кальмара.       «Я выживу, — подумала она. — Я всегда выживала. И теперь выживу. Потому что у меня есть Итан. Потому что у меня есть Арман. Потому что я не одна».       Она глубоко вздохнула, чувствуя, как ледяная броня снова смыкается вокруг неё, защищая от мира. Она была Морганой фон Гринвальд. Она была дочерью Геллерта Грин-де-Вальда. Но она была также и собой – той, кто выбирает свой путь.       И этот путь не включал Тома Риддла.

***

      Она вышла из башни и направилась в гостиную Когтеврана, где её уже ждал Итан с двумя кружками горячего шоколада и своей неизменной кривой улыбкой.       — Ты опять исчезла, — сказал он, протягивая ей кружку. — Что-то случилось?       — Ничего, — ответила она, принимая шоколад. — Просто нужно было подумать.       — О чём?       Она помолчала, глядя на него. В его глазах было столько тепла, столько искренности, что она почувствовала, как внутри тает ещё одна льдинка.       — О прошлом, — сказала она наконец. — О том, что у меня есть, и о том, что я хочу оставить позади.       Итан кивнул, не задавая лишних вопросов. Он просто сел рядом, положил руку ей на плечо и сказал:       — Что бы ты ни решила, я с тобой.       Моргана улыбнулась – впервые за весь вечер искренне, тепло – и сделала глоток шоколада. Горячий, сладкий, он согревал её изнутри, как и присутствие Итана.       — Знаешь, — сказала она тихо, — иногда мне кажется, что ты — единственное, что у меня есть по-настоящему настоящее. Всё остальное — маски, игры, страхи. А ты — просто ты.       — Ну, я не настолько прост, — усмехнулся он. — Я очень сложный. У меня есть свои драмы, свои тайны. Например, я до сих пор не могу решить, какое зелье лучше всего помогает от похмелья.       — Ты невозможен, — закатила она глаза, но улыбнулась.       — Знаю. Поэтому ты меня и любишь.       Она не ответила, но когда он взял её за руку и сжал пальцы, она не стала её выдёргивать. Она позволила себе просто быть – быть рядом с ним, чувствовать его тепло, его присутствие.       Где-то в глубине Хогвартса Том Риддл наверняка улыбался в темноте, чувствуя, что его сеть начинает затягиваться. Но сегодня Моргана не думала о нём. Сегодня она думала о том, что впервые за долгие годы чувствует себя почти счастливой. И этого было достаточно.