Капкан

             — У вас, похоже, не найдётся зелёного чая, — спокойно ответила Одри.       Малек жестом пригласил сесть возле камина, разлил виски в два хрустальных бокала и сел рядом.       — Иногда зелёный чай не избавляет от стресса. — Заметил он, грациозно откинувшись на спинку кресла.       — Я не пью виски. Не люблю, — тихо, едва ли слышно сказала Одри, но в следующую минуту её голос приобрел более презрительные нотки: — И с чего вы вообще взяли, что у меня стресс?       Она резко подняла взгляд, встречаясь с ним глазами. Малек явно получает удовольствие от собственной провокации — его губы растянулись в издевательской усмешке, а глаза потемнели от коварства. Но голос остаётся невозмутимым, не отражая никаких эмоций — от хлынувшего напряжения Одри невольно выпрямляет спину, словно натянутая струна арфы перед первым ударом смычка.       — Одри, вы забыли, что у меня три высших образования в области психотерапии, — Малек слегка качнул бокал, и лёд тихо зазвенел о стекло. — Ваше напряжение читается на лице.       — Ах, да! — Она саркастически воскликнула. — Видимо, я настолько плохой психолог, который не может разобраться прежде всего в себе.       В голове эхом несмолкаемо звенят недавние материнские слова: «Только ты не способна разобраться в собственной жизни. Ты элементарно не смогла выносить ребёнка.»       Психология — то, что помогло ей безошибочно распознать проблему, то, что сподвигло отчаянно защищаться и давать отпор. После свадьбы она приняла твёрдое решение — пока Микаэль строит финансовое благополучие их семьи, её главной задачей станет воспитание будущих детей, создание уюта в доме и настоящей душевной близости. Года в университете даром не прошли — она бы тонко сглаживала острые углы, решала проблемы, если бы это не касалось её саму.       Только вот обратная сторона медали медленно развернулась к ней лицом. И тут выяснилось — не спасают даже книжки и тренинги, которые прежде она выучивала наизусть и рассказывала Микаэлю. Теперь она чувствует себя гадко. Вместо того, чтобы помогать людям и проводить терапии, страх и нерешительность дёргают её за невидимые нити, словно марионетку.       — Не воспринимайте всё так остро, Одри. — Он говорит тихим, чарующим голосом. — Психологи тоже люди, у них тоже есть слабости, сомнения и страхи.       — У вас тоже? — Иронично изогнула бровь.       Малек промолчал, задумчиво опустив взгляд на дно бокала, рассматривая, как растворяется лёд в янтарной жидкости.       — Вы верите в Бога? — вопрос неожиданный, как пуля из свинца.       Одри усмехнулась тихо, почти про себя.       — Вам так хочется поговорить о религии?       — Религию придумали люди — а вера была всегда.       — Боюсь, не получится поговорить со мной о вере, — бесстрастно отвечает Одри. — У меня её нет.       В камине пугающе тихо трещат дрова, будто лопаются маленькие пузырьки и рассыпаются на искры. Мерцающие пламенные тени зловеще выхватывают его черты лица, и издевательская улыбка превращается в угрожающий оскал.       — А вы? — Спрашивает уже она, и глаза Малека наполняются энтузиазмом. — Вы верите в Бога?       — Я верю в себя.       В комнате стало жарко. Одри всматривается ему в лицо — пытается понять: он чёртов шутник или сумасшедший?       Мышцы лица взбунтовались, онемели, отказались повиноваться. Наверное, даже бурлящая прежде кровь застыла, превратившись в каменный, непробиваемый лёд. Малек, в свою очередь, не отрывает от неё изучающего взгляда, выжидая подходящего момента.       — Неужели вы сторонник антропотеизма?       — Что ж, пусть будет так, если вы, милая Одри, так пожелаете. — Он слегка прищуривается, без стыда разглядывая женские колени, от чего у неё по спине бежит вязкий слой мурашек.       Голос совести вырывается из паутины подсознания, просит встать и уйти. Но Одри продолжает сидеть, словно прикованная.       — Только наши поступки ставят нас на ступень выше или ниже. У нас есть свойство от семи благодетелей падать к семи смертным и наоборот.       Он поднялся с кресла размеренно, почти царственно, каждое его движение отточенно до совершенства.       — До меня дошёл слух, что ваша мать продаёт дом.       — Желаете стать покупателем? — Одри произнесла это с демонстративной издёвкой, что Малек скептически приподнял бровь, но промолчал — снова.       Мысли хаотично крутятся в голове, пытаясь сложить два плюс два. Почему разговоры, как призраки в сером тумане, ускользают в разные направления — куда же они ведут?       — Все только и судачат, почему же миссис Коллинз оставляет свою мать одну с непогашенным долгом. Почему не жертвует своим собственным наследством?       Бокал опускается на небольшой столик, Одри невольно вздрагивает, но тут же восстанавливает самообладание.       — Иногда алчность помогает достигнуть цели, даже таким жестоким методом. — Малек стал ходить вокруг неё, словно охотник перед добычей, глаза Одри нервно пробежались по паркету, выискивая спасение от пристального внимания. Какое ему дело до всего этого?       — Цинизм — способ выжить. — Одри вспомнила их разговор на кладбище. — Только вам от этого что? Неужели вы опуститесь до сплетен?       — От светских сплетен не убежать, они везде: жалкие статьи в интернете, написанные на скорую руку, в газетах, разносятся из уст родных и близких. — Он останавливается, прямо смотря ей в глаза. — Но что влечёт вами на самом деле?       — А если я скажу что это не алчность, а гордыня?       — Значит, за этим стоит длинная история.       Кажется, что эту голую правду выставили напоказ. Самые сокровенные точки перестали быть чем-то личным — лишним поводом для обсуждения в СМИ наравне с чужими разводами и секс-скандалами.       Сверлящий мужской взгляд изучает колени, поднимается выше — словно представляет её сидящую без одежды. Одри инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь создать невидимую ограду. Она натянула на себя маску безразличия — как будто это остановит любострастный взгляд.       Двери в дом тихо открываются и заходит Микаэль, с лёгким недоумением глядя на развернувшуюся перед ним картину. Малек делает шаг в сторону столика, его пальцы обвивают стенку бокала, с едкой ухмылкой бросает:       — Твоя жена составила мне отличную компанию в философском разговоре.       Микаэль спокойно, но решительно подходит, его шаги отбрасывают длинную тень между Малеком и Одри, словно очерчивая границу.       — Вижу, что в данном случае философия сопровождается алкоголем, — пробормотал он, разглядывая стакан в руках жены. — Одри, дорогая, тебе ведь сейчас нельзя пить.       — Я и не пила, — резко бросила она, оправдываясь. — Ты ушел, я не смогла заснуть.       Она молча встаёт, бережно опустив бокал виски на стол. Бросив Малеку сдержанное «спокойной ночи», она вышла из кухни вместе с Микаэлем. Малек стоит неподвижно, провожая их задумчивым взглядом, пока звук закрывающейся двери не оборвал мысли.

***

      Утро понедельника началось в пять часов. Дома встретила умиротворяющая тишина, нарушаемая только звуком газонокосилки за панорамными окнами — садовник вовсю облагораживает сад. Свежий запах скошенной травы наполняет дом своим ароматом, проникает в комнаты спящих обитателей.       Микаэль спешно покинул дом, преследуемый настойчивыми перезвонами от подчинённых — оставил за столом недоеденный омлет и одинокую фигуру Одри.       Рафаил и Наум ещё спят. Скрипка Рафаила одиноко ждёт своего часа, чтобы вдохнуть в дом меланхоличное настроение предстоящей осени. В отличие от старшего брата, Наум предпочитает нежится в постели до полудня или ближе к вечеру, когда на горизонте брезжит рассвет новой вечеринки, обещая яркие впечатления и веселье. Одри со вздохом принимается развешивать вещи из дорожной сумки — другого занятия в восемь утра просто нет.       Она бы, как и всегда, могла любезно попросить об этом экономку — в конце концов, это входит в обязанности домашнего персонала. Но мысли о субботнем вечере, чувства и переживания сплелись в одну гамму, и нужно хоть чем-то занять голову, чтобы отвлечься.       — Миссис Коллинз, приехала мисс Беннет. — Быстро проговорила экономка из гардеробной, явно торопясь уйти по другим делам. — Я сказала, что вы здесь.       — Отлично, — пробормотала Одри, внимательно изучая вешалку с белым сарафаном, прикидывая, куда его повесить. — Спасибо, Сара, можешь идти.       Сара вежливо кивает и бесшумно удаляется, через мгновение на том же месте возникает Рут.       — Одри! Ты ещё не переоделась после дороги? — Она подходит ближе, не теряя времени, приветствует поцелуем в щёку.       — Прости, я разбирала вещи после поездки, — с извиняющейся улыбкой отвечает Одри, поприветствовав её в ответ. — Подождёшь, пока я приму душ?       Рут пообещала подождать внизу и, улыбнувшись напоследок, покинула спальню. Одри тут же поспешила в ванную комнату.       Струи воды остужают кожу, в сознании разгорается пожар — противоречия субботнего разговора сжигают остатки спокойствия, не оставляют даже пепла. Её имя — и девичья фамилия, и фамилия мужа — ежедневно мелькает в новостной ленте, будто это приманка до жаждущих сенсации журналистов. Сплетники бесконечно гадают, строят теории, выдумывают новые причины конфликта между женой и дочерью покойного бизнесмена.       Только Одри не хочет этого всего. Если бы она могла, с большим удовольствием заперлась бы сегодня дома — не дала бы новый повод для жёлтой статьи, не попалась под жадные объективы вездесущих папарацци, не стала мишенью для их грязных спекуляций. Но она дала обещание Рут — твёрдое слово помочь с выбором свадебного платья, которое нельзя взять назад. Обещания нужно сдерживать, даже когда на кону собственные желания.       В сознании навязчиво звенят многократные слова Малека: «Вы просто боитесь своих желаний, поэтому, вынуждены их закопать». Одри про себя посмеивается, горько осознавая — в этой жизни, наверное, ей не суждено думать о себе. Мыльная пена пытается унести с собой душевный пыл, но груз проблем давит неподъемной тяжестью — слишком многое обрушилось за эти месяцы.       После сборов Одри спустилась на первый этаж, откуда льётся проникновенная мелодия скрипки, наполняющая безмолвную тишину дома. Рут вальяжно развалилась на диване, поглощённая изучением свежих новостей на телефоне, но мгновенно переключилась на подругу, только что спустившуюся по лестнице.       — Ты видела? — Она резко вскакивает, почти тыча экраном телефона в лицо.       На белоснежном фоне кричащим жирным шрифтом выведен заголовок: «Измена цвета: жена известного бизнесмена поймана с конкурентом собственного мужа.» Одри отступает в сторону, резко развернувшись к подруге лицом.       — Убери это! — Выпалила она, но тут же, срывающимся голосом добавила: — Я тебя умоляю.       — Прости, я не...— Рут не договорила. Одри одним прикосновением смахнула поступающую слезу.       — Я тебе не говорила, но у папы сердечный приступ случился из-за этого, — её голос дрогнул, — он маму с ним застал.       Рут приближается, осторожно приобнимает за плечи, однако Одри быстро приходит в себя.       — Нельзя тянуть, так можно до вечера простоять, — она оборачивается к балкону, откуда льются нежные звуки скрипки Рафаила. — Доброе утро, Рафаил.       Рафаил медленно прекратил играть, позволив последней ноте раствориться в воздухе.       — Доброе утро, Одри.       — Мы с Рут отправляемся в свадебный салон за платьем. Пока меня не будет, проследи, пожалуйста, чтобы Наум сегодня остался дома и занимался подготовкой к школе.       — Я не могу ничего обещать, ты же знаешь его характер, — ответил Рафаил пожимая плечами. — Но я постараюсь поговорить. Микаэлю не понравится его очередное позднее возвращение.       — Я знала, что на тебя можно положиться, — тёплая рука по-дружески опускается на его плечо, как в школе, когда Рафаила нужно было подбодрить.       Рут робко, почти неслышно подошла к балкону, тепло и приветливо улыбаясь. Рафаил не удержался — его лицо осветила такая же дружелюбная улыбка.       — Привет, Рафаил.       — Здравствуй, Рут.       Молчание, словно зашифрованный код, — ни Рафаил, ни Рут не могут подобрать ключ, чтобы продолжить беседу. Единственная связывающая нить между ними — Одри. Рафаил вписался недостающим пазлом в её школьные будни — перевёлся в выпускном классе, одиноко тонул в тени последней парты, внимательно выводя угловатые узоры. Рут появилась позже, на университетском пороге, с ней всё складывалось проще. Её природная открытость и доброта, несвойственные детдомовскому ребёнку, сделали их отношения естественными.       — Рут, не задерживайся, скоро наплыв клиентов! — Одри деликатно потянула подругу за руку, улыбаясь. — Рафаил, до скорого.       За рулём, уже сидя в салоне, Одри постоянно думает об этой злосчастной статье. Вспоминая трагический день смерти отца, она не может не завидовать Рут. Её детство прошло без родителей, но в детдоме она не познала того унижения, какое испытывала Одри, глядя, как мать кричит и оскорбляет отца, а тот, бесхребетный, не мог защитить даже дочь.       Тысячу раз её детское сердце вопрошало судьбу: за что ей досталась эта семья, ставшая для неё такой нестерпимой ношей? Почему всё так несправедливо? Пока вокруг неё дети купались в поддержке и защите, она год за годом томилась в ожидании того дня, когда сможет покинуть родной дом. Но даже сейчас она всё так же беспомощна — попытка бегства через замужество превратилась в очередную ловушку.       Разъярённая душнота расползлась по салону тягучими волнами и стальной хваткой перехватила дыхание. Измождённая Рут с трудом дотянулась до ручки окна, с облегчением принимая хлынувший внутрь бодрящий воздух. Капля за каплей копится напряжение, но чаша терпения лопается, выплескивая ярость через край. В тот же миг весь сдерживаемый гнев находит выход в стремительном ускорении автомобиля.       — Одри, ты что творишь?! — Голубые глаза округляются в немом изумлении, брови взлетают вверх.       Одри не слышит. Отчаяние и обида заключили кровавый контракт с гневом, полностью заглушив голос совести, который ещё недавно молил о благоразумии. Рут что-то говорит — наверное, просит остановится, убавить скорость, но её голос растворяется, доносится размытым эхом.       Удовольствие от адреналина сладостной дрожью разливается по телу, подстёгивая прибавить скорость. Взгляд прикован к дороге, но разум отключился. Машины проносятся мимо — достаточно одного неверного движения, чтобы подрезать, или, что ещё хуже, сбить. Тревога играет с ней, риск подмигивает в новом повороте, но вместо страха совершить непоправимое рождается азартное, сладостное предвкушение.       От ощущения, что стало абсолютно плевать на весь мир, на проезжающие машины и даже на подругу, умоляющую остановиться, приходит странная, освобождающая лёгкость.       — Одри, ты сейчас нас угробишь! — Сознание, как от удара, наконец-то включается.       Глупости, от этого не станет легче — разве что только хуже. Разрушив чужую невинную жизнь, ты разрушишь и свою. Никакой адреналин, никакое удовольствие от преступления не принесут новый аромат жизни — только удушающую тьму. Она не имеет права забирать чью-то жизнь, красть чьи-то мечты и разрушительной, почти чудовищной силой собственной обиды крушить чужие планы.       Одри внезапно тормозит, плавно снижая скорость, аккуратно поворачивает руль в сторону нужной улицы. Машина мягко замирает у свободного места на просторной парковке Westfield London. Одри щёлкает ручником и переводит коробку передач в режим паркинга.       — И что это было? — спрашивает Рут, поправляя рыжие пряди.       — Прости...— Одри откидывается на сиденье, устало прикрыв глаза. — Я не знаю, что на меня нашло. Мне показалось, что я себя совсем не контролирую, мной управляют, но мне это чёртовски нравилось. — Тяжёлый вздох, после чего она добавляет: — В какой-то момент.       В нежном взгляде Рут читается неподдельное сочувствие, Одри до боли в сердце стыдно. Ещё чуть-чуть, и их жизни были бы разрушены из-за её неконтролируемого гнева.       — Клянусь, такого больше не повторится, — её голос вдруг становится бодрым. — А теперь давай займёмся твоей свадьбой, пока я окончательно не испортила нам настроение.

***

      Энтузиазм Рут не знал границ — она примерила множество платьев, но чуткий взгляд Одри отметал неподходящие варианты. Одно сидело мешком, бесформенно обвисая на стройной фигуре, словно на вешалке. Другое через чур вызывающе подчёркивало грудь, из-за чего застенчивая Рут почувствовала себя неловко.       Несмотря на то, что Рут остановила выбор на скромном платье среди роскошных моделей, Одри радуется за неё, но в глубине души завидует. Она сама мечтала об этом моменте: как будет стоять перед зеркалом, окружённая манекенами в свадебных платьях, как каждая модель подчеркнёт её безупречную талию, как жених будет от неё без ума.       Но вместо приятного волнения от предсвадебной суеты её ждала торопливая роспись в ЗАГСе — сразу после защиты диплома, в строгом деловом костюме. Тогда она об этом не думала — она была счастлива, что избавилась от жениха, которого навязывала мать. Глядя на подругу, радостно кружащуюся с платьем перед позолоченным зеркалом в её спальне, Одри с горечью размышляет об утраченных возможностях — надо было спешить с росписью, но на банкет времени уже не оставалось.       Одри терпеливо и внимательно слушает её рассказы о том, как Франц обещает что-то на медовый месяц — и шею плавными, почти неощутимыми движениями обвивает голодная змея, медленно скользя по коже.       Микаэль готов сделать для неё куда больше, чем Франц для Рут, но её сердце не рождает столь же чистую и звонкую мелодию любви. Решив связать судьбу с нелюбимым, она сама вынесла смертный приговор собственному счастью, лишь бы избежать свадьбы с другим — теперь ей остаётся молча наблюдать за другими, без права даже думать о чужой радости.       — Я, правда, ещё не определилась, куда хочу, в Париж или Мадрид, — Рут бережно, почти священнодействуя, опустила платье на кремовое покрывало. — Ты бы куда посоветовала?       — Эдинбург, Милан, — задумчиво произнесла она, грациозно освободив место на розовом диване, словно предлагая разделить не только пространство, но и мысли.       — А как же Будапешт? — Рут с удивлением смотрит. — Вы с Микаэлем же были там два года назад. Неужели тебе не понравилось?       — Дело не в этом, — Одри откидывает волосы назад. — Я просто не хочу вспоминать тот ужасный период.       Рут задумчиво сощуривает глаза, пытаясь разложить услышанное по полочкам.       — Постой, я ведь, как и все, считала вас идеальной парой. Думала, что вы счастливы, особенно учитывая, как быстро вы поженились.       — Он счастлив, я — нет.       Одри встаёт и пластично пересаживается к туалетному столику. Достав из ящика шкатулку, её глаза начинают бегать, выбирая между украшениями.       — Он тебя обижает? — Рут застала её врасплох. — Он абьюзер?       — Хватит придумывать, Рут! — Брови недовольно сошлись на переносице.       Взгляд всё ещё мечется между украшениями, но сознание уже парит где-то далеко.       — Если когда-то зайдёт речь, кто в нашем браке гад — так это я. Но никогда не говори так про Микаэля, он не заслужил.       Последующий вопрос рассекает кажущуюся безмятежность.       — Ты его не любишь?       — Не люблю, — отвечает Одри, не поднимая глаз.       — Тогда зачем ты….? — Рут пытается продолжить, но Одри опрометчиво её перебивает.       — Не знаю, — она наконец смотрит на себя в зеркало и замирает, случайно заметив, как изумрудная яркость глаз потускнела до болезненно-болотного оттенка. — Я думала, что если я выберу мужчину самостоятельно, мама не сможет лезть в мою жизнь.       Обе молчат. Рут то и дело открывает рот, пытается что-то произнести, но слова не вырываются наружу — не хотят.       — Прошу, забудь обо всём, что я тебе сейчас сказала. У тебя через две недели свадьба, ты будешь самой счастливой невестой.       Звук входящего сообщения заставил Рут вздрогнуть, словно её ударило током в самый неожиданный момент.       — Кто там?       — Франц, — руки дрожат, но она натягивает улыбку, как щит.       Одри застыла, словно статуя, только пальцы нервно подрагивают.       — Что-то случилось?       — Нет, нет, всё хорошо…— Рут в спешке хватает сумку. — Мне надо домой.       — Но мы ведь даже не посидели.       — Одри, прости. Он будет злится.       Бестактный вопрос судорожно рвётся наружу, отчаянно стремясь уточнить, не обманывает ли её подруга. Однако та исчезла так стремительно, что они даже не обменялись прощальными словами.       Свадебное платье так и осталось забытым Золушкой — в спешке она забыла забрать. Одри, поколебавшись, разместила наряд в своей гардеробной на самом видном месте.       В гостиной, впрочем как и всегда, тихо. Наум, скрючившись в своей привычной позе, угрюмо сидит на диване, держа книгу с таким пренебрежением, словно драгоценный том не заслуживает и капли его внимания.       Рафаил затаился в углу с небольшим полотном, трепетно спрятав его от посторонних глаз, как прячут незащищённого ребёнка в бурю. Одри непринужденно усаживается на диван напротив, почти незаметно улыбаясь краешком губ.       — Ну надо же — Наум с книгой! Это что, наступил апокалипсис?       — Ненадолго, — буркнул он себе под нос.       — Нет, Наум, пока ты не прочтёшь хотя бы одну книгу из списка летнего чтения, который ты демонстративно игнорировал все каникулы, ни Микаэль, ни я не выпустим тебя из дома!       — Твоего мнения я не спрашивал! — Наум Наум яростно швыряет книгу на пол, отчего она с грохотом распахивается. — И вообще, у меня есть отец!       Одри и Рафаил остаются в пустой гостиной, в этой напряжённой тишине особенно резко звучит порывистый хлопок двери где-то на втором этаже.       — Опять я всё испортила! — Одри тяжело вздыхает, пытаясь нащупать пульт от телевизора.       — Не расстраивайся, Одри, — Рафаил, на секунду оторвался от творческого процесса. — Он сказал, не подумав. Поверь, он уже жалеет об этом, но мы это вряд ли узнаем.       — Я не буду тебе мешать, если включу фильм? — Рафаил молча кивает, с самозабвенным увлечением набрасывая на холст яркие оттенки оранжевого, и его кисть воодушевленно порхает.       Одри отрывисто отдала распоряжение горничной прибрать в спальне до возвращения Микаэля, рассеянно включила первый попавшийся канал с какой-то документальной исторической хроникой, не особо вникая в сюжет.       Так и прошли несколько часов — окончательно позволив себе расслабиться после напряжённого дня, она крепко заснула под монотонный фон включённого телевизора. Два часа спустя она просыпается от осторожного движения Рафаила, заботливо накрывающего её лёгким пледом, вновь погружается в безмятежный сон — слишком устала.       В девять часов вернулся Микаэль. Одри резко проснулась от громкого звука распахнувшейся двери. За окном потемнело: ночные сумерки мягко перекрыли вечернюю зарю. Одри привстала, методично заправляя пряди волос за уши.       — Я тебя разбудил? — Тихо спросил он, подойдя ближе, положив портфель на соседнее кресло, нежно поцеловал её в губы. — Привет, душа моя.       — Спроси у Рафаила, он подтвердит, что я спала далеко не один час и не два, — на поцелуй она отвечает неохотно. — Хочешь, я приготовлю тебе ужин?       Микаэль в изумлении приподнимает бровь, на мгновение застыв.       — Ты же не любишь готовить.       — У Малека мне пришлось готовить, чтобы не сидеть без дела. И знаешь, что самое приятное? Ему действительно понравилось!       — Понравилось, значит...вот как, — он задумался. — Да, мне он тоже об этом сказал.       Одри встает с дивана, с ехидной улыбкой на лице, произносит:       — Не ревнуй.       — Я и не ревную.       Нарочито усмехнувшись, она направилась на второй этаж, чтобы в спальне переодеться и собрать волосы перед предстоящей готовкой.       Затянув волосы в строгий пучок, она тянется за мицеллярной водой, чтобы смыть растрепавшийся макияж, и в этот момент осознает — бархатная коробочка с драгоценными серьгами, что обычно лежит на видном месте, исчезла.       Сердце пульсирует, как церковный колокол, чей звон звучит в унисон с тревогой. В попытке обуздать эмоции, Одри потрошит ящик, в надежде, что по собственной невнимательности переложила коробку, сама того не заметив — но тщетно, она ничего не нашла.       Двери в спальню неожиданно распахиваются, на пороге возникает Микаэль, но она даже не удостаивает его взглядом.       — Что происходит, Одри? — Он в изумлении окидывает взглядом вещи, беспорядочно разбросанные по полу.       Одри обессиленно оседает на небольшой диван, в отчаянии прижимая ладони к вискам.       — У меня серьги пропали.       — Какие именно?       — Семейная реликвия — от бабушки.       Микаэль приложил пальцы к губам, задумчиво блуждая по комнате, пытаясь собрать разбегающиеся мысли.       — Ты проверяла в тумбочке или в комоде?       Одри раздражённо прыскает.       — Ты же знаешь, что коробка с этими серёжками у меня всегда лежит на видном месте. А я ещё не настолько выжила из ума, чтобы забыть что и куда я положила.       Углубившись в свои размышления, он будто не видит, насколько сильно она возмущена его поведением.       — Кто-то посторонний сегодня заходил в нашу спальню?       Одри в смятении перебирает события дня: сначала пришла экономка Сара с известием о приходе Рут. Сама Рут наведывалась дважды, а под конец явилась горничная Хлоя — именно та, кого она просила убраться. И если Рут можно вычеркнуть из списка, то эти две особы определенно заслуживают внимания.       — Я уверена, что это кто-то из прислуги, — поджав губы, отчеканила она.       Микаэль внезапно останавливается, опускается на кровать, пытается поймать её взгляд, что находится всего в паре сантиметров.       — Но ты ведь понимаешь, что это серьёзное обвинение, на которое у тебя нет серьёзных оснований?       Она резко вскакивает, отворачивается к окну, нервно сложив руки на груди.       — Уволь их всех!       — Что прости?       — Я сказала, уволь их всех!       Микаэль устало потёр переносицу. Единственное желание, которое терзает его сейчас — забыться сном, чтобы мысли перестали устраивать свой хаотичный боулинг. Совсем не хочется верить, что среди доверенного персонала завёлся вор, но он твёрдо привык опираться на неопровержимые факты, а не на слепые эмоции. Отец занят у себя в мастерской в центре города, неподкупный Рафаил не пошёл бы на кражу, а Наум почти не заходит в чужие комнаты.       — Нельзя без разбирательств кого-либо увольнять.       — Итак все очевидно. Какие тут ещё могут быть разбирательства?       — Ты слишком импульсивна: виноват один человек, а увольнять всех? — Микаэль нервно растегивает манжеты на рукавах.       — А откуда ты знаешь, что один?       — А откуда ты знаешь, что замешаны все? Неужели ты думаешь, что всем так срочно понадобились твои серёжки?       Одри с металлическим треском задергивает тяжёлые шторы, отгораживая спальню от уличного освещения, словно возводит неприступную крепость.       — Тебе так сильно хочется защитить прислугу и выставить меня истеричной дурой, которая обвиняет всех подряд!       Она не решается обернуться, продолжает неподвижно стоять, как будто боится столкнуться с его взглядом. В комнате застряла неприкрытая обида: она быстротечно проникает в сердце, оставляет там гадкое, мерзкое ощущение незащищённости.       — Я не принимаю ничью сторону, Одри, — Микаэль сохраняет невозмутимость. — Для меня главное — справедливость.       — Ты должен быть на моей стороне! — Голос требователен, но отчаяние прорывается минором, как завершение трагического этюда. — Давай разведёмся?       Случилось неизбежное — слова, как выпущенные из лука стрелы, вырвались наружу и обескуражили Микаэля — её самый страшный страх сбылся. Микаэль подошёл ближе, кажется, что стук его сердца отдается в такт её льющимся слезам.       — Из-за серёжек? — Он несмело обнимает, она хочет оттолкнуть, но силы исчерпались. — Глупости. В этом мире ничего не стоит нашего брака, что бы ни произошло.       — Уходи, пожалуйста...— Одри говорит тихо, почти умоляет. — Не трогай меня.       Микаэль незаметно отстраняется, через минуту двери в спальню бесшумно закрылись — он ушёл так же тихо, как и появился.