Капкан

      Манящая чашка утреннего кофе так и остыла нетронутой — неотложный допрос прислуги нарушил привычную рутину. Первой была экономка Сара — она отвечала на вопросы без тени волнения, спокойный взгляд придавал её ответам особую убедительность. Садовник Джон, похоже, услышал об утрате серёжек впервые — это читалось в его растерянном взгляде.       Остались только молодые горничные, по возрасту близкие к Науму. У одной в этот день был выходной — её не было в доме. Вторая, по личному распоряжению Одри, не заходила на второй и третий этажи. Третья, которая как раз вчера убирала в спальне, твердила одно и то же: «не видела», «не знаю». Если верить её словам, она не подозревала о существовании серёжек, даже когда те лежали буквально перед носом.       Допрос окончен. Микаэль погруженно откидывается на спинку, пытаясь понять, как поступить. Вчерашние слова Одри: «Давай разведёмся?» засели ржавым гвоздём в голове, который пульсирует сверлящей болью. Он закрыл глаза, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Неужели ситуация дошла до этого? Два года брака, казалось бы, они преодолеют вместе любое горе — и вдруг айсбергом становится всего одно лето, наполненное трауром и отчуждением.       Может, это просто манипуляция? Попытка повлиять на него, заставить создать список подозреваемых? Но что-то подсказывает — нет, не похоже на Одри. Она не из тех, кто использует психологическое образование с целью давления. В самых сложных ситуациях она оставалась импульсивной, но честной, даже когда эта честность обходилась дорого.       Взгляд упал на остывшую чашку кофе, всё ещё стоящую на столе. «Может, надо было тогда запретить ей подниматься на ту гору?» — вдруг мелькнула мысль, острой иглой уколовшая сердце и заставившая его болезненно сжаться. Не уговорил её остаться в номере в эту невыносимую жару, позволил испытать страх высоты и взобраться на гору. А потом ещё и не обратил внимания на длительные кровотечения — выходит, сам во всём виноват.       Он встал из-за стола и подошёл к окну. В саду Джон планомерно проводит шланг между клумбами утонченных лиловых цветов, словно в мире нет ничего важнее этих ровных струй воды, будто сегодняшний день — мимолётная искра в его размеренной жизни.       Микаэль достаёт телефон, автоматически перебирая знакомые имена. Пусть она злится, пусть требует развода — он готов принять любое её решение. Но одно он знает точно: он должен вернуть ей серёжки, даже если для него самого они всего лишь безделушка.

***

      Воздух на террасе пропитался влажной духотой. Густые серые тучи безжалостно закрыли пробивающееся солнце. Атмосфера праздника растворилась в тягостном молчании за столом — омлет кажется безвкусным, чай — слишком крепким, пространство — сжатым, словно стрелка на часах остановилась и не двигается. Наверное, кто-то испортил часовой механизм.       Белая чашка размеренно опускается на блюдце с едва слышным позвякиванием.       — Что-то мне совсем не хочется чай, — равнодушно протянула Одри. — Хлоя, принеси лимонад.       Микаэль прочертил молчание, как линейкой на доске.       — Я позвонил во все ювелирные магазины по Лондону, — негромко сказал он, — если придут продавать серьги, похожие на твои — мне дадут знать.       — Спасибо, — Одри не поднимает взгляда.       Ветер пытается пробиться сквозь неподвижную стену духоты — но бессильно падает, не в силах остудить тяжёлый воздух. Точно также вдребезги разбился их брак — с трудом верится, что всё заканчивается на такой ноте: они не пережили потерю вместе, как любящие супруги, а теперь разводятся из-за какого-то барахла. Абсурд.       — А если серьги не найдутся? — Её глаза, наконец, встречаются с его, и он видит в них немой вопрос.       Микаэль спокойно, но с горечью отвечает:       — Тогда я закажу новые. Точно такие же.       — Они — фамильные, а жалкая копия мне не нужна. — Одри торопливыми движениями снимает обручальное кольцо, положив прямо перед глазами Микаэля. — Впрочем, можешь не стараться, теперь я твоя жена только по документам.       Блеск тускло отсвечивает жгучей горечью на красной скатерти, разум Микаэля застывает, отказывается верить в реальность происходящего.       — Я не понимаю, неужели это всё из-за серёжек? — Вопрос, на который он не получил ответа, уносит ветер. — Их украли, но ты обвиняешь меня — наказываешь разводом?       Одри чуть не сорвала отчаянное: «Я просто тебя не люблю, серьги здесь не причём». Но предательский язык не выдает признания, даже когда развод показался на горизонте.       — Дай мне, пожалуйста, время, — он тяжело выдыхает, опустив голову. — Неделю, или максимум две — и я подключу Давида к бракоразводному процессу. Нас разведут быстро.       Нас разведут быстро — почему-то эта фраза отдалась в ушах несколько раз, пока Одри, застывшая в оцепенении, полностью не осознала её контекст. Плечи уверенно распрямились, кровь весело заиграла в жилах, свободно раскрылись лёгкие — долгожданное облегчение, как луч солнца во мгле, пробилось сквозь тьму.       С разрешением ситуации в руках появился новый ключ без двери — впереди вырисовываются не просто проблемы с разделом имущества и поиска источников дохода помимо отцовских активов, но и мучительный вопрос о том, как правильно сообщить эту новость близким людям.       Узнав об этом накануне своей свадьбы Рут, с большой долей вероятности, будет глубоко потрясена — мечта о дружбе семей разлетится вдребезги, подобно хрупким фарфоровым снежинкам на твёрдом полу.       — И ещё, — Микаэль поднимается со стола, задвигая за собой стул. — Наум не должен об этом узнать, хотя бы сегодня. Сегодня для него важный день, а своими выяснениями отношений мы только испортим ему настроение.       Подставить другую щеку — сейчас самый лучший вариант. Микаэль решает промолчать даже тогда, когда аромат напряжения мчится за километр — лишь бы не расстраивать брата в светлый праздник его совершеннолетия.       — За серьги не переживай, найду вместе с вором, потому…       Он осекся — Хлоя внезапно уронила графин с лимонадом на пол. Звон разбитого стекла смешался с шумом разливающейся жидкости. Побледневшая девушка кинулась подбирать осколки дрожащими руками, её глаза наполнились паническим страхом.       — Простите меня, я…я сейчас всё уберу, — пролепетала девушка, не замечая, как кровь стекает по пальцам от осколка стекла.       — Стой! — он сделал шаг вперёд, и его голос прозвучал, на её удивление, мягко и твёрдо одновременно. — Не нужно ничего убирать. Просто вызови уборщиков и иди обработай рану. Я позабочусь об остальном.       Хлоя поднялась, её глаза, наполненные безотчётным страхом, заискрились неподдельной благодарностью. Одри приблизилась, её поза выражает непримиримую решительность, губы сжаты в тонкую линию.       — В следующий раз держи свои эмоции при себе. Ты меня поняла? — Голос твёрд, как камень.       Хлоя, по-детски наивно кивнула, поспешно юркнула за дверь, а Микаэль наградил жену взглядом, в котором читается явное неодобрение, но молча ушел.

***

      В просторной мастерской тихо, но заметно поселился творческий беспорядок. Стеклянные бутылки, как солдаты по стойке смирно, выстроились на столе, на полу — везде. Потускневшие картины сиротливо валяются на полу, покрытые слоем прочно осевшей пыли. В воздухе ритмично переплетаются ароматы женских духов: от дешевых с розой, мятой и клубникой до изысканных Dolce&Gabbana и Chanel. Даже сизый табачный дым не может заглушить атмосферу мимолетных романтических встреч.       Мрачно-зелёные стены сегодня особенно погрустнели без солнечных лучей, что щекотали весь июнь и июль. Огромная подставка для холста встала преградой между отцом и сыном — столь похожих внешне, но различимых внутренне. В каждом уголке этой мастерской спрятаны воспоминания тяжёлого детства и беспокойной, почти бессонной юности.       Портреты с обнаженными женщинами в жанре эротики заняли здесь почётные места по всем свободным стенам. Созданные под гнётом вожделения, они лишены привычного подтекста и философской глубины. В студенчестве Микаэля его работы вызывали настоящий фурор. Однако со временем талант отца утратил новизну, аудитория истончилась. Единственным стимулом теперь остаётся преходящее очарование чувственных наслаждений.       И теперь перед ним стоит художник одного жанра. Рука методично движется кистью по полотну, глаза горят пламенем страсти, мысли где-то в сказочных мечтах — но не с сыном. Вопрос: «Зачем я вообще сюда пришёл?» напрашивается поневоле, остатки надежды хором гласят, что отец ещё сможет стать отцом, даже так поздно, даже если не ему.       — Науму сегодня исполняется восемнадцать. Может, хотя бы сделаешь вид, что тебе не всё равно и придёшь? — Микаэль чувствует, что бестолку бьётся головой о кирпичную стену.       — У меня завтра выставка, надо готовиться, — последовал ожидаемый ответ. — Ты пойми, это мой единственный шанс после долгих лет…       Кисть легла в стакан, окрасив воду в холодно-синий — зимний оттенок. Единственный шанс после многолетней попойки. После букета венерических заболеваний, которые он подарил женщинам. Из ниоткуда взявшейся депрессии, возникшей, когда речь зашла о воспитании младшего сына.       — А к маме на кладбище поедем? — В отцовских глазах мелькнула искра сожаления, но лишь на миг. — Сегодня тоже восемнадцать лет, как её нет.       — И всё-таки, зря ты приехал, — мужчина берёт бутылку водки и с патологической, неконтролируемой жадностью опорожняет до дна. — Я не знаю, что такое быть отцом. Я вас не воспитывал — ни тебя, ни Рафаила, ни тем более Наума.       — Значит, поеду один, — в голосе проскальзывает затаённая горечь. — Как и всегда.       Полдень только наступает, а Наум родился в четыре часа дня. Время уговорить отца ещё есть, но стоит ли создавать иллюзию, в которую никто не поверит? Разве Наум захочет этого фарса?       — И что мне ему сказать?       — Правду, — сказал он резко, словно рубя топором. — Что ваш отец — пьяница и бабник. Не пытайся обелить меня, Микаэль. Я знаю, что не заслуживаю ничего, кроме презрения и жалости.       Томный вздох — молчаливый свидетель трагедии. Родительство не сложилось, вряд ли теперь сложится. Попытки вернуть отца в семью провалились. Наум так и остался сиротой при живом родителе. А теперь ещё предстоит развод с Одри. Эти проблемы кажутся поистине небесным наказанием. Но за какие грехи?       — Ты ведь даже не представляешь, во что превращается жизнь Наума, — отец делает вид, что выбирает подходящую кисть, и не слушает, но Микаэля это не останавливает. — Ты даже не знаешь, с какой компанией он связался. И как ужасно, что я ничего не могу с этим сделать.       Микаэль подходит ближе, внимательно всматривается в почти законченный портрет, с трудом сдерживая ужас. Очередная обнажённая натура — то, что уже до тошноты приелось избалованной публике, но продолжает манить художника своей загадочной притягательностью. Он с омерзением отпрянул к окну, за которым пульсирует центр Лондона.       Башня Биг-Бен гордо возвышается над городом. По дорогам бегут машины: кто-то спешит на день рождения любимого ребёнка, кто-то опаздывает на работу со сэндвичами, наспех приготовленными заботливой женой. А башня по-прежнему стоит, пережив не одно столетие — ни одна буря, ни одно испытание времени не может сломить её. Микаэль чувствует странное родство с этим величественным сооружением. После смерти матери, когда забота о младших стала его обязанностью, он тоже чувствовал себя несокрушимым, но глядя теперь на бесконечность циферблата через окно, понимает — где-то внутри он уже надломлен.       — Я прошу не для себя… — Он делает паузу, собираясь с мыслями. — Мне уже тридцать два — у меня своя жизнь, свои проблемы, я вообще скоро разведусь. — Микаэль снова разворачивается к отцу. — Я прошу ради Наума. Ему родители нужны, хотя бы ты один.       — Я думал, что он воспринимает как отца тебя, а я фоновый человек в его жизни, — мужчина отворачивается от художеств, его голос дрожит, он наконец, смотрит сыну в глаза, ища понимания. — И мне казалось, что Одри, если не заменила ему мать, он хотя бы к ней прислушивается.       Разве можно говорить о замене родителей так цинично?       — Он её ни во что не ставит.       — И правильно делает, — он приближается почти вплотную, в глазах читается презрение. Микаэль недоуменно приподнимает бровь. — Если дошло до развода, значит, я был прав с самого начала — она тебе не пара.       Отцовская рука указывает на центральное «царское» место, где висят две картины. Вновь женские образы — но не обнажённые, а одетые в роскошные платья, как самые сокровенные создания. Первая — блондинка с глазами цвета утренней росы, в которых читается невысказанная история. Взгляд покорный, смиренный — одним словом, мученически блаженный, но с нотами невысказанной грусти, таящимися в глубине души. Узнать свою мать было нетрудно — в последний раз он видел её в больничной палате роддома, когда ему было всего четырнадцать. С тех пор её миловидное лицо не потеряло ни единой черты, застыло в памяти.       Вторая — с тёмными вьющимися волосами, от которых исходит едва уловимое сияние, и жгучим, острым взглядом, способным пронзить насквозь. Узнавание пришло мгновенно — это была она, женщина, чей многолетний роман с отцом, несмотря на паузы, продолжается.       — В моей жизни след оставили две совсем разные женщины — Аврора — твоя с Наумом мать, и Лилит — мать Рафаила.       Микаэль даже не заметил, как разговор незаметно свернул в другую сторону.       — Понимаешь ли ты разницу между ними? — Его глаза горят от давно терзающих мыслей. Микаэль не отвечает, лишь ждёт продолжения. — Они не просто противоположности во внешности — они суть самой страсти, её начало и конец.       Он игнорирует отца, будто тот разговаривает с пустотой: не смотрит на него, не замечает жестов, пропускает мимо ушей циничные слова о женщинах. В голове крутятся мысли о пережитом — возможно, высшие силы дают понять, что он пока не готов к родительству по-настоящему?       — Твоя мать всегда мне повиновалась, была идеальной женой, как и полагается женщине. А с Лилит я познал ту первобытную страсть, о которой писал Гюго.       — И зачем ты мне сейчас об этом говоришь?       — Я к тому, что женщина — компас для мужчины, а мужчина — корабль. Куда она укажет путь — туда он и направится.       Его руки мечутся, выставляя картины в идеальный ряд, будто он готовит их к выставке.       — Эти картины — плод моего нового понимания страсти, — в его голосе звучит триумфальный восторг. — Лилит вдохнула жизнь в мою безвестность, сделав из меня известного художника Генриха Коллинза!       И словно одержимый демоном, он с оглушительным грохотом разметает картины по сторонам.       — Но всё это фасад! Посмотри на меня — посмотри, во что меня превратила эта слава.       Микаэль резко выпрямился и направился к выходу. Всё его старания напрасны — Науму не нужен такой отец.       — Реши, кто для тебя Одри: женщина, с которой ты построишь будущее, или та, что уведёт тебя в пропасть, лишив всех стремлений. — говорит Генрих. Микаэль, поколебавшись, замирает на пороге, его рука сильно сжимает дверную ручку, от чего костяшки побелели. Ответ звучит как приговор:       — Спасибо за твоё решение не приходить. Думаю, Наум поймет. Не провожай.

***

      Сверкающие капли дождя бьются об асфальт, объединяются в лужи, орошают цветы у могил. Беспокойно каркают вороны, кружат над головой, наполняя небо пронзительными, режущими слух звуками.       Белые розы почтительно склонили головки у надгробия, оберегая покой усопшей. Восемнадцать лет назад юный Микаэль стоял точно так же — тогда его жизнь разделилась на «до» и «после». Повседневную рутину наполнили пелёнки, смеси и бессонные ночи. Судьба заставила его не по годам рано примерить роль отца — эта ответственность пришла неожиданно и навсегда, но он принял вызов, как настоящий взрослый.       Единственным отголоском юности остались его безупречные снежные локоны — ныне он человек влиятельный и богатый, но уставший.       Есть что рассказать: потеря ребёнка, которая разрушила их с Одри жизнь, о том, как это привело к решению развестись. И так хочется излить накопившуюся боль — кто поймёт лучше родной матери?       Но мысли тают, не превращаясь в слова, он хранит их в тишине своего сердца. Быть может, там, наверху, их всё равно услышат?

***

      Решение свернуть к церкви возникло неожиданно — как раз в тот миг, когда он выбирал, в какую сторону направить руль.       Лавочки с деревянными подставками для колен, обычно занятые прихожанами во время службы, сегодня одиноко пустеют в нефе церкви, обращённые к кафедре. Преосвященный отец, облачённый в темно-фиолетовый стихарь с серебряными галунами, медленно выходит из ризницы.       Микаэль замер в почтительном положении, его тень вытянулась по полированному полу, пока он не смеет сдвинуться с места, ожидая момента быть замеченным.       — Благословенен Господь во веки, — проницательный и спокойный взгляд преосвященного отца, смягченный добротой, остановился на нём. Его руки, украшенные старинными перстнями, чуть подрагивая от возраста, медленно, с особым благоговением осенили его крёстным знамением.       — Благословите, Ваше преосвященство, — Микаэль склонил голову в почтительном поклоне, сложил правую руку поверх левой и протянул их для благословения, ощущая на себе пристальный взгляд преосвященного отца.       Викарий приблизился, коснулся его ладоней.       — Мир вам, сын мой. Что вас привело? — Викарий мягким жестом пригласил его следовать за собой к небольшому возвышению у алтаря, где можно присесть и поговорить в более спокойной обстановке.       Они приблизились к укромному уголку, где красноватые блики от множества свечей создают уютную, приглушённую атмосферу. Викарий первым опустился на деревянную скамью, и его ряса издала тихий шелест. Он с отеческой заботой указал Микаэлю на место рядом.       — Говори, сын мой, я слушаю тебя.       Микаэль не спешит с ответом, его мысли путаются, но с каждой секундой давление сдерживаемых эмоций растёт, кажется, ещё немного и плотина его самоконтроля рухнет.       — Ваше преосвященство, случилось непоправимое — мы с женой потеряли ребёнка. — Он с трудом подобрал слова. — Я чувствую на себе огромное давление, но понимаю, что это мой жизненный крест. Мне страшно сломаться и сбросить его.       — Потеря ребёнка — это великое испытание, посланное нам свыше. Позвольте выразить вам мои искренние соболезнования.       Микаэль замер, его взгляд остекленел, устремлённый в пустоту. Лицо — каменное, неподвижное, но в каждой линии читается нечеловеческая боль, которую он пытается заточить внутри себя.       — Ваше состояние вполне объяснимо. То, что вы называете «жизненным крестом» на самом деле возможность проявить истинную силу духа. Господь не даёт испытаний не по силам, но помните — крест не нужно нести в одиночку.       — А если жена требует развода?       — Развод — это не решение проблемы, а побег от неё. Ваша задача как мужа — быть рядом с ней, разделить это горе и поддержать, даже если она отталкивает. Ведь в минуты скорби мы особенно нуждаемся друг в друге.       Мерцающий огонёк, будто живой, едва дрогнул в своём танце, и он осознал, насколько безрассудно всё происходящее.       — Семья это не только радость, но и умение любить, терпеть, прощать даже тогда, когда это трудно. В данном случае, развод — импульсивный шаг. Не стоит идти на поводу у эмоций, если хотите сохранить семью.       — А если я чувствую, что ей будет лучше без меня?       — Самопожертвование — это прекрасно, но истинное оно тогда, когда мы остаёмся рядом с любимым человеком в беде, а не бежим от трудностей, — тихо произнес викарий, зажигая ещё одну свечку.       Как он и предполагал — серёжки это всего лишь предлог, а отчаянное «давай разведёмся» раздалось динамитом из глубины души. Кто бы он ни был — Одри должна быть счастлива с ним или без него. Какое он имеет право заставлять её испытывать чувства, к которым её сердце не лежит?

***

      На пороге встречает запах запечённой в духовке курицы — это уже стало своеобразной семейной традицией: в чей-то день рождения всегда подают на стол. Одри отрешённо сидит на диване, затерявшись в бесконечном потоке новостной ленты. Микаэль трепетно жаждет поцеловать её как прежде — до тех самых слов вчерашним вечером.       Осознание, что жена больше не его жена, острыми коготками маленького котёнка царапает сердце. Теперь её теплые объятия не согреют его холодными ночами, губы не коснутся её губ с первыми лучами солнца. Они не поедут в совместный отпуск зимой — не будут греть друг друга в холодной постели.       Он больше не имеет на неё права: не имеет права обнимать со спины, заправлять за ухо белокурую прядь. Глупо теперь на обрыве отношений шептать ей о любви — она должна быть свободна. Но как не подойти и элементарно не заговорить? Разве это возможно?       — Ты пришёл. — Одри отрывается от телефона. — Как всё прошло?       Микаэль стягивает с себя пиджак, аккуратно кладёт на кресло.       — Никак, — коротко и ясно. — Он начал нести всякий бред, а я развернулся и ушёл.       Он видит сочувствие в её взгляде, то, как она поднимается, кладёт руку ему на плечо в знак поддержки. На мгновение он даже забывает, что в ежедневник своих дел занёс встречу с Давидом — семейным юристом.       — Наум уже взрослый, пусть всё остаётся, как есть.       Сегодняшняя встреча с отцом напомнила, насколько Одри права. Он напьётся, скажет всяких небылиц — как же отреагирует Наум, не привыкший к таким откровенным разговорам?       — Пойдём, ты же хотел его поздравить. — Рука быстро отпрянула, и Одри ушла. Но прикосновение отпечаталось глубоко в душе, затронуло самые уязвимые, но скрываемые ниточки.       Тяжёлый шлейф древесно-пряных нот парфюма окутал подростковую комнату — открыв двери, выражение лица Одри недовольно исказилось, однако улыбка появилась быстрее, чем она успела себя выдать.       Тёмно-синие стены создают агрессивное впечатление: словно в частной галерее для бунтовщиков на них висят чёрно-белые фотографии рок-концертов и протестных митингов в строгих рамках. В этой спальне, по мнению Наума, особенно чувствуется отсутствие привычного штриха Одри — впервые она не выбирала ни оттенков, ни мебели, комната выглядит чужеродно на фоне других помещений в доме.       Никаких помпезных украшений: ни воздушных шаров, ни праздничных колпаков — Одри и Микаэль решили, что элегантной упаковки подарка будет вполне достаточно. Однако даже в эти короткие мгновения она не может избавиться от чувства неуместности в идиллии для двух братьев. Сейчас они не просто брат и невестка, а родители, о которых он мечтал восемнадцать лет жизни. Последующие дни принесут неизбежное: развод, делёж нажитого, возврат девичьей фамилии — будто её присутствие в семье Коллинз было лишь кратковременным сном.       Наум с головой погрузился в стрелялку, наслаждаясь объёмным звуком новых массивных наушников — щедрого подарка Рафаила. Оторванный от игры внезапным вторжением, он порывисто снимает наушники, небрежно кладёт возле клавиатуры и поднимается во весь рост.       Пару секунд он помалкивает, оглядывается по сторонам — словно ищет присутствия того, кто не пришёл. Микаэль мягко прерывает поток его мыслей, протягивая миниатюрную праздничную коробочку.       — Это от нас с Одри, — Наум кривит лицо в недовольной гримасе, в то время как Одри отвечает саркастичным блеском глаз, однако никто не произносит ни слова.       Он нерешительно, будто боясь нового разочарования раскрывает коробку, и уже через минуту его глаза сияют от неподдельного счастья — в руках заветные ключи.       — Я не знал, какие цвета машин тебе нравятся, но, кажется, тёмно-синий — именно то, что нужно.       — Шутишь что ли?! Я об этом столько мечтал!       Братья радостно заключают друг друга в объятия, а Одри, с меланхоличной улыбкой, стоит, опираясь плечом о дверной косяк. Это мог быть не Наум — это мог быть их общий сын, чья внешность рисовалась в её воображении с того дня, когда она впервые узнала о беременности. И чья призрачная фигура даже сейчас, после выкидыша, не покидает её воображение.       Тихо покинув комнату, она осталась незамеченной — и это было именно то, чего она добивалась.       Оставив двери широко распахнутыми, она прислонилась спиной к холодной стене, невольно улавливая отзвуки восторженной беседы.       — Как-нибудь вместе проедем несколько километров, хочу посмотреть, как ты водишь.       — А можно сегодня за руль? Обещаю, если выпью — только на парковке оставлю.       Какой бы постыдной ни была эта потребность, Одри изнывает от желания, чтобы сегодня он снова отправился к друзьям. Есть не хочется не потому, что не голодна — просто невыносимо скрывать истинные чувства за маской непринуждённости, которую придётся натянуть за праздничным столом.       — В ресторан, значит, не едем?       — Да что мне там делать? У меня сегодня встреча с друзьями, хочу с ними отпраздновать.       Медленно, почти неосознанно, Одри облегчённо выдыхает. Этот вечер обещает тотальное одиночество — но не тягостное, к которому она привыкла, а добровольное и желанное.

***

      Мелодия, рождённая из лучей заходящего солнца, окутала дом золотистым покрывалом. Рафаил, стоя на балконе, играет на скрипке с такой проникновенностью, что каждый звук завораживающе озвучивает строчки из романа, который читает Одри.       Нет спасения тому, кого любят без взаимности, ибо над чужой страстью ты уже не властен и, когда хотят тебя самого, твоя воля становится бессильной.       Одри тоже чувствует себя совершенно бессильной. Она всегда предполагала, что развод — это неприятно, но не представляла, насколько разрушительным он может быть.       Пусть к Микаэлю она не испытывает любви и никогда не испытывала — но видеть его сегодня таким поникшим, когда он только пришёл домой, было невыносимо больно, и эта боль до сих пор пульсирует где-то в глубинах её сознания.       Но оказаться в капкане собственных чувств — участь куда более страшная: он достоин взаимной любви, а ей остаётся лишь принять возмездие за свой обман.       Почувствовав чьё-то присутствие, она замирает, не отрывая взгляда от книги. Микаэль тихо садится рядом, и ей остаётся лишь неохотно положить книгу на журнальный столик.       — Одри, давай попробуем ещё раз поговорить.       — По-моему, мы исчерпали все темы для разговоров.       Одри пересаживается, мгновенно сворачиваясь в клубок. К чему разговоры? Чего он хочет, если они всё решили?       — Почему ты так резко захотела развестись? — Вопрос, которого она не ожидала.       Голова склоняется набок, рассеянный взгляд скользит по безжизненному экрану телевизора, прежде чем плавно соскользнуть к зеркальной глади пола.       — Дальше так жить невозможно, — голос звучит отрешенно, почти безразлично.       — Мы с тобой живём ровно два года. И то, что нам пришлось пережить, забыть не получится. Эта рана кровоточит, но это только начало нашего совместного пути. Неужели мы дадим возможность разрастись трещине в наших отношениях?       Стальная пружина распрямилась, переключатель нерешительности щёлкнул в обратную сторону — момент решительности настал, решение признаться во всём кажется единственным верным.       Внезапный звонок грубо прерывает такой важный разговор. Микаэль, увидев на дисплее знакомое имя, нахмурился, извинился перед Одри и поспешил отойти в сторону.       — Я слушаю тебя, Фелония.       — Братья Коллинзы не перестают меня удивлять, — женский голос на том конце провода прозвучал с лёгкой насмешкой. — Старшего в люди не вытащить, а самый младший славится на весь Лондон драками в пабе.       — Фел, выражайся яснее!       — Уточню детали: Наум ввязался в драку в пабе. Провели анализ на наркотики…И, Микаэль, мне искренне жаль это говорить, но результат положительный.