Капкан

***

      Солнечный поток закатного блеска тает в вечерней темноте. На асфальте всё ещё лежат прозрачные лужи — небольшой след, что оставил за собой дневной дождь. Тёмно-серый автомобиль вплотную подъезжает к зданию полицейского участка.       Микаэль внимательным взглядом окидывает Давида, что сидит рядом. А тот ведёт себя слишком невозмутимо, словно такие ситуации — привычная обыденность.       — Я прошу тебя действовать профессионально, а не использовать свои любовные дела с Фелонией.— Сказал Микаэль, едва водитель покинул автомобиль.       Прозвучала раскатистая хрипотца искреннего смеха.       — Что-то ты во мне засомневался, я никогда не проваливаю подобные дела, — Давид кинул короткий взгляд на наручные часы. — Всё будет путём, вытащим твоего маленького вредителя, ещё и оправдаем.       — Это ты поэтому так надушился? — Хмыкает про себя Микаэль — Первую любовь решил вспомнить?       Ответа сразу не последовало. Давид выходит из машины, Микаэль за ним.       — При виде меня Фел сразу отдаст распоряжение об ускорении дела.       — Я сюда не стриптизёра привёз, а семейного адвоката.       Величественное здание с элементами викторианской архитектуры возносится вверх. Британский флаг на крыше лениво трепещет от теплого ветерка. Вблизи раздаются тревожные сигналы сирен патрульных машин — они планомерно занимают места на парковке одна за другой, из них выводят арестованных в наручниках.       Из служебной машины появляется внушительный темнокожий патрульный, чья форма идеально подчеркивает крепкое телосложение. Его решительный шаг стремительно направляется в сторону Микаэля и Давида.       — У нас сегодня встреча выпускников, — иронично замечает Давид, приподнимая бровь. — Вечер обещает быть занимательным.       Трое мужчин обмениваются быстрыми рукопожатиями, торопясь приступить к делу.       — Кассиэль, ты участвовал в задержании. Объясни, что там на самом деле произошло, — Микаэль сосредоточенно скрещивает руки на груди, поза выражает непреклонность, взгляд — пронзительность, словно он находится в поисках подсказок. — Пожалуйста, без приукрас и оправданий, ты знаешь, как я это не люблю.       По телефону Фелония категорически отказалась делиться деталями происшествия и настойчиво потребовала немедленно приехать в участок, где, по её словам, всё станет ясно. Кассиэль настороженно осматривается по сторонам, надеясь не встретить никого из своих коллег.       — Всё дело в парковке, — начинает он, отчего Давид и Микаэль обмениваются скептическими взглядами. — По словам свидетелей, он занял чужое место, и тут же вспыхнул скандал прямо у барной стойки. Наум получил синяк, но, естественно, не смог проглотить обиду и ответил ударом.       Давид был бы не Давид, если бы не вставил свои пять копеек, — как всегда, не удержавшись от комментария.       — В таком случае наркотики не имеют к делу никакого отношения — действия можно расценивать как чистую самооборону.       — Судебные речи оставь для зала суда, — строго осаживает Микаэль, чье юридическое образование подсказывает, что даже его влиятельное имя не поможет в этой ситуации.              В их с Кассиэлем прощальных взглядах читается немое соглашение о скорой встрече — после чего оба входят в здание.       Их встречает внушительный пост охраны с пуленепробиваемым стеклом, за которым расположился бдительный дежурный офицер, сканирующий взглядом каждого входящего. С расстояния доносится многоголосый шёпот разговоров, непрерывные трели телефонных звонков сливаются с размеренным стуком клавиатур. Информационные таблички неподвижно следят с белых стен, словно бессонные стражи порядка.       В окошке промелькнуло адвокатское удостоверение — немое свидетельство о законности действий Давида.       — Добрый вечер. Мы по вопросу арестованного Коллинза. Куда пройти?       — Инспектор ожидает вас в двести третьем кабинете, — бросил дежурный с таким выражением лица, будто Наум в участке разворошил настоящий муравейник.       На лестнице, ведущей на второй этаж, распространился легкий запах свежемолотого кофе — дразня ноздри последних героев ночной смены, прикорнувших у кофемашины в бесполезной борьбе с навязчивым сном. На фоне этих усталых лиц Давид и Микаэль сияют отдохнувшим видом и с наслаждением погружаются в радости светского общества. Первый с горем пополам смирился с разводом. Он довольствуется ролью воскресного отца и добровольно обеспечивает ребёнка всем необходимым. У другого — целый клубок семейных проблем: с отцом, женой и, как оказалось, с братом.       Инспектор не заставил долго ждать: держать младшего брата Микаэля Коллинза здесь невыгодно, к тому же недопустимо, чтобы дело получило новое развитие.       Спасение Наума происходит на фоне материалов расследуемых дел — схем, экспертиз и фотографий с мест преступлений, небрежно развешанных на стене, возможно, во время глубоких раздумий детектива. Микаэль испытывает нелепый, почти унизительный стыд. Вся эта бурлящая суматоха вокруг проделки Наума, из-за которой полиция бросила важные дела, теперь выглядит как несерьёзная детская возня.       С профессиональной вежливостью инспектор указывает на стулья напротив, приглашая присесть, — в его взгляде читается готовность к важному разговору.       — Ваш брат был задержан после конфликта, — инспектор перелистнул папку. — Инцидент произошёл из-за разногласий насчёт парковочного места.       Микаэль не понимает, как себя вести. Пытаться воспитывать? Но Науму уже исполнилось восемнадцать, и, кроме него, почти некому подавать ему должный пример.       — Была проведена токсикологическая экспертиза, но также имеются следы самообороны.       — Кто бы сомневался, что наш маленький вредитель обязательно даст отпор, — подшутил Давид, но после колкого взгляда инспектора и недоумения Микаэля, демонстративно прокашлялся.       — Что показали результаты экспертизы? — Лицо Микаэля остаётся непроницаемым, глаза по-прежнему холодны и спокойны. Это ледяное, почти фантастическое самообладание заставляет Давида до боли сжать кулаки под столом — сейчас не место для вспышек гнева, пусть внутри всё и кипит.       — В крови обнаружен кокаин, — инспектор выдержал паузу, его голос, поначалу ровный, теперь звучит с едва заметным сочувствием. — Учитывая обстоятельства самообороны, эти данные не повлияют на дело.       Всё последующее предстало плотным, удушливым туманом. Наум выйдет на свободу — и снова погрузится в липкое болото разврата, засасывающее всё глубже. Томная печаль плетет сети из безнадежной тоски — ему теперь неподвластно что-либо изменить.       Минуты слились в размытое пятно. За это время Давид, оставшись наедине с Микаэлем, успел измучить его своими непрекращающимися, неодобрительными комментариями. То, как спокойно держится Микаэль, будучи старшим братом задержанного, вывело его из равновесия.       Он метался из стороны в сторону, возмущённо уперев руки в боки — немыслимо такое терпеть, когда судьба младшего брата под угрозой. Микаэль замер в молчании, не отрывая взгляда от патрульных машин через маленькое окно. Нести груз ответственности за жизнь Наума он не в силах — но внутри всё болит, сжимается в тугие узлы. Почему он начал принимать? Неужели в глубине его души таится нестерпимая мука?       Так и продолжалось, пока в зале ожидания не послышались шаги зашнурованных ботинок по натертому полу.       — Значит так, мальчики, чтоб через сорок минут как штык были в центральном суде, — строгий голос Фелонии заставил Давида переключить внимание, а Микаэля выйти из размышлений.       — Ты добилась ускорения дела? — Вопрос Микаэля прозвучал риторически.       — Я ведь обещала.       — Комиссар Монтгомери всегда держит свои обещания, — Фелония поморщилась, уловив в тоне Давида неприкрытую издёвку.       — Зато бросить ребёнка посреди ночи может только мистер Грэм, — ехидно процедила она.       — Вообще-то она с няней!       — Давид! — Прервал его Микаэль, отходя от окна. — Нам пора ехать. Фел, спасибо большое за помощь, ты очень помогла.

***

      Экстренное судебное заседание завершилось неожиданно быстро: Наума отпустили, наркотики не были включены в дело, однако запись об этом случае навсегда осталась в базе данных.       Охваченный порывом, Наум, как только вышел из зала суда, тут же бросился в объятия Микаэля. А тот в ответ не обнимает — гладит его белоснежные, чуть всклокоченные волосы. Что бы он теперь ни делал, перед ним всё же стоит младший брат — тот, кого он когда-то кормил с ложечки между строками учебников и экзаменационными тревогами.       По дороге домой они настороженно молчат. Сквозь приоткрытые окна забегает вечерняя прохлада в сопровождении бархатного петрикора. Свежина незаметно, но ощутимо вызывает дрожь в теле — Наум скукоживается, словно маленький ребёнок, что хочет обратить на себя внимание, но Микаэль остаётся безучастным.       И снова Фелония, прежде вызывающая у него только восхищение, оказалась права — Микаэль действительно был бы строгим отцом, который сначала требует — и только потом любит. Наум ощутил это на себе — все детство Микаэль приучал его к безупречной дисциплине: за идеальное поведение в детском садике полагались любимые лакомства, за проделанное домашнее задание в начальной школе — прогулки, которые, конечно, длились до первого звонка.       Но что будет, когда они приедут домой? Как отреагирует Микаэль? Неужели он дистанцируется?       В доме расселась темнота. Капли лунного света разливаются на массивную мебель, призрачный флёр танцует на лестницах — на втором, а затем и на третьем этаже, сопровождает до нужных дверей.       Подростковая комната спасается неброским сиянием светодиодных гирлянд и прикроватных ночников. Из колонки едва слышно доносится композиция рок-группы «Skillet». Приглушённые слова песни почти растворяются в воздухе из-за минимальной громкости — но Наум бесцельно крутится на кресле с отрешённым взглядом в пол.       — Можно? — Микаэль стоит, оперевшись о дверной косяк.       Наум игнорирует вопрос — и Микаэль, решив, что молчание в знак согласия, переступает порог комнаты, прислоняется к ближайшему комоду и строго скрещивает руки на груди.       — Давай поговорим, спокойно, — просит он и надеется, что остатки благоразумия не покинули Наума.       — Снова воспитывать меня будешь? — Наум покидает кресло, которое сделало ещё пару оборотов после него, садится на кровать, напряжённо опустив голову.       — Уже поздно, с тобой надо только по-взрослому разговаривать.       Отчего-то на душе неспокойно. Он чувствует и знает: Наума нельзя перевоспитать, переубедить и слепить под «себя». Представление о том, как его маленький брат, тот непослушный и любопытный ребёнок, каким он был всего пару лет назад, теперь нюхает белую дорожку, болезненно сжимает горло — словно его душат ледяные щупальца морского чудовища.       — Кем ты видишь себя через десять лет? — Наум про себя посмеивается, перебирая в голове неисчислимые сценарии пути своей жизни, но не приходит к одному.       Только вот Микаэлю совсем не смешно.       — Я серьёзно.       — Я тоже серьёзно — не знаю.       Он садится рядом, но на приличное расстояние — Науму кажется, что ему всё же противно общение с братом-наркоманом.       — Ответь мне на один единственный вопрос: почему ты начал принимать?       — Не хватало эйфории, — признался он. — Все вокруг употребляли, я тоже захотел. Попробовал — организм с каждым разом требовал всё больше и больше.       Микаэлю всё это кажется нарушением всех его железных принципов. Он, всю жизнь держась только на самом себе, избегая мимолётных увлечений даже тогда, когда соседи по общежитию предлагали разделить досуг за курением марихуаны, пропустил тревожные сигналы о том, что Наум намерено взращивает в себе зависимость.       — И давно?       — С июля.       Серебряная дымка мягко освещает фотографию на столе — мама. Образ, застывший перед глазами Наума как неразрешимая загадка прошлого, остаётся недоступным для его разума. Он никогда не слышал её голоса, никогда не чувствовал на себе её ласковые прикосновения — но каждый раз, глядя на это фото, в душе трепещет что-то бесконечно родное, к чему он почти не имеет отношения.       Микаэль поднимается с кровати, у выхода тихо бросив:       — Я не буду тебя осуждать, наставлять или давать указания — решай сам, надо ли тебе лечение, нужно ли тебе поступать в университет.       И уходит, осторожно притворив за собой дверь. Гнёт вины снова давит на плечи стальными обручами, игольчато впиваясь в плоть. Испытания, подобно падающему карнизу, свалились одни за другим внезапной лавиной — спрятаться или нагнуться будет не в его стиле и неправильно.       Но тоска по простому человеческому накрывает с лихвой. Поцеловать любимую жену — обсудить с ней планы на будущее, зимний отпуск и совместные выходные под нежную скрипку Рафаила. Ещё вчера это казалось ничем не примечательной рутиной, а сегодня — недоступной роскошью даже для него, кровью и потом заслужившим все средства, которыми он обладает, достигнув всего самостоятельно.       Припоминается сегодняшний поход в церковь, задушевный разговор с викарием:       — Развод — это не решение проблемы, а побег от неё. Ваша задача как мужа быть рядом с ней, разделить это горе и поддержать, даже если она отталкивает. Ведь в минуты скорби мы особенно нуждаемся друг в друге.       Необходимо возобновить прерванный разговор с Одри — её поведение выглядит как детский каприз, а не как взвешенное решение взрослого человека.       Он решительно постучал в дверь комнаты, всё ещё считавшейся их общей, несмотря на то что ночевал он в предназначенной для гостей спальне.       За дверью мучительно тихо.       — Одри?       Снова молчание. Он открывает двери — пусто. Струящийся полумрак угрожающе окружил комнату, словно молоко. Туалетный столик начисто опустошён — элегантные флаконы духов и бутыли мицеллярной воды, что прежде украшали лакированную поверхность, бесследно исчезли.       Витиеватые узоры на изголовье кровати, будто серебряные нити судьбы, мерцают в тусклом свете, словно шепчут: «Уже поздно».       За дверьми личной ванны тишина. Нет привычного шелеста струящейся воды — Одри точно не в душе. Можно было спокойно предположить, что она скоро вернётся — но её вещей нет даже в гардеробной. Свадебное платье Рут сиротливо висит на центральной вешалке, ожидая своего часа. Несмотря на все разногласия, обещание, данное ещё в марте, обязывает их с Одри стать свидетелями на свадьбе друзей — хоть это и тяготит их обоих.       Тело охватил пронзительный, острый озноб — здесь теперь навсегда воцарился леденящий холод, словно зима без предупреждения вторглась, грубо оттолкнув робкий август. Жестокая метель овладела пространством. Она бесчинствует, свирепствует — безжалостно вытесняет хозяев из их пристанища. После того, как она переселилась в другую комнату перед разводом, а затем и переездом, он твёрдо решил не возвращаться сюда. Она сделала свой выбор и он его принял, но эти белые стены до сих пор хранят отголоски лучших времён.       Дверь отказывается подчинятся обстоятельствам, застыв в вечном ожидании — будто всё ещё надеясь застать знакомый силуэт в проёме.

***

      Почти две недели пролетели, словно стая птиц, и вот уже наступило семнадцатое августа — всё ещё теплое, но уже дышащее осенней свежестью воскресенье. Воздух словно застыл в ожидании, даже листья на деревьях, казалось, затаили дыхание в предвкушении. А завтра, в понедельник восемнадцатого августа, должна быть долгожданная свадьба Франца и Рут.       С пятницы до субботы Рут не находила себе места, настойчиво разыскивая стилистов и визажистов, которые смогут поработать в утренние часы новой недели. Одри, грациозно сидя на диване с чашкой чая, наблюдала за ней с тоскливой улыбкой. Чёрная зависть постепенно рассеялась, уступая место чистому, бескорыстному чувству — единственной её мечтой стало счастье Рут, чтобы судьба обошла её теми камнями, что пришлось преодолеть ей самой.       Сегодняшняя генеральная репетиция буквально звенит от предвкушения грядущего торжества. Роскошные праздничные авто, вытянувшись блестящей вереницей, неспешно проезжают по историческим улицам Лондона. Под напором торжественных сигналов все печали и горести отступают — будто в мире осталась лишь радость.       Собралось столько народу, что семейный ужин в последнее Рождество у Коллинзов померк в сравнении. Друзья Микаэля — Кассиэль, а также Давид и Фелония с пятилетней дочерью, которые, несмотря на недавний развод, приехали вместе. Лилит, мать Рафаила, прилетела из Италии со своей дочкой.       Несмотря на душевные терзания Одри при встрече с матерью, Франц и Рут оставались верны этикету. По распоряжению организаторов Беатрис и Лилит оказались в одной машине, а когда прибыли на свадебную церемонию, до Одри донеслись обрывки их разговора:       — Ты не поверишь! Этот клоун смеет обвинять меня в том, что сам же спился! — рассмеялась Лилит, покачав головой.       — Ох, сколько раз я убеждалась — все мужчины слабовольны, что тут скрывать, — вздохнула Беатрис.       Одри снова стыдно за мать. Затевать с ней ссору при Лилит безумие: кроме Микаэля ей не с кем сравнивать мужскую надёжность. Но как можно терпеть такие слова, когда уважение не зависит от пола?       Флористы хлопочут над цветами у свадебной арки: верхняя часть украшена короной из белых роз и пионов, дополненной нежной зеленью, — словно самый нежный и возвышенный сон невесты. Ветер игриво теребит полупрозрачные шторы, изящно свисающие по центру. У подножия обрамления, словно стражи праздника, стоят вазы с белоснежными цветами, создавая изысканный ансамбль ворот счастья.       Гости постепенно занимают отведённые места, а Одри краем глаза замечает Малека. Зачем он здесь? Появившись этой зимой в их кругах, он, кажется, нашёл общий язык с Микаэлем, но когда успел сблизиться с Францем? Или это лишний повод обсудить рабочие вопросы?       Его взгляд упал на неё, стоящую сбоку от арки. Губы растянулись в хитроумной улыбке. Память воскрешает эпизоды на даче, где он позволил себе недопустимую вольность — бесцеремонно разглядывал её, зная, что рядом находится её муж. Однако Одри сохраняет королевскую осанку, делая вид, что не замечает жадного взгляда.       Свадебный марш гремит во всей своей парадной мощи, заставляя болтливых гостей застыть в молчании. Рут появляется на дорожке невесты в длинном платье — пробном свадебном наряде, — а рядом с ней, слегка краснея и держа её под руку, следует Рафаил.       Эта идея принадлежит Одри, и Рафаил не решился спорить — ведь некому подвести Рут к алтарю. Его смущённый взгляд, устремлённый в землю, вызывает у гостей одновременно и умиление, и тихий смех.       Вслед за ними, с корзинками искусственных цветов, шествуют юные участницы церемонии — Меллиса, дочь Давида и Фелонии, и Изабелла, младшая сестра Рафаила по материнской линии. По тому, как девочки радостно играли в прятки минуту назад, видно, что они успели сдружиться.       — Ну, нет, так никуда не годится! — под голос строгой организаторши резко оборвался свадебный марш, заставив Рафаила и Рут вздрогнуть. — Пробуем ещё раз!       Раз за разом отрабатывают каждый шаг, пока не достигают совершенства — только смущение Рафаила остаётся неизменным. Франц, не удержавшись от язвительного комментария, один раз даже произнёс: «Ты как будто ведёшь вас обоих на казнь.»       «Мы идём на казнь!» — Весело повторяли дети, не понимая значения слова. Вскоре репетиция подошла к концу — началась проверка микрофонов и технического оборудования.       — С этим смущением Рафаил никогда не женится! — С досадой заключила для себя Лилит, наблюдая, как все рассаживаются за праздничным столом. — И в кого он такой стеснительный?       Сидящая рядом Беатрис не удержалась и вставила своё слово.       — Вот что объединяет всех сыновей Генриха — их невозможно понять. Микаэль как ледяная статуя, Рафаил витает в творческих облаках, а Наум вообще сам по себе, никому не понятный.       — Подумать только, и как ты с ними всеми под одной крышей уживаешься, Одри? — не скрывая удивления, с теплотой в голосе обратилась Лилит.       Одри отвечает сдержанной улыбкой.       — Я просто живу со своим мужем, — печаль разлилась по телу холодной водой.       Мужа у неё больше нет — лишь формальность в документах, да и та временная. Сама виновата — зачем заикнулась о разводе? Но отчего же этот факт так ранит?       — Кстати говоря, где он? Я его сегодня не видела, — начала Лилит. Одри хотела было ответить, но Беатрис, не скрывая нетерпения, беспардонно вмешалась.       — Насколько я понимаю, сегодня у него итоги тендера. После выкидыша его из офиса не вытащить.       Одри вмиг опустила взгляд, будто её оглушили неожиданным ударом — а Лилит с искренним сочувствием в глазах посмотрела на неё.       — Прости, я даже не спросила. Как ты?       — Родит ещё, — фыркнула Беатрис. — Двадцать пять лет, ещё далеко до женского кризиса.       Напряжение развеялось благодаря Изабелле — едва освоив новый стишок, она с энтузиазмом поспешила поделиться им с мамой. Неподалёку Давид с особой нежностью усаживает Мелиссу к себе на колени — с её кудряшками и голубыми глазами она словно его миниатюрная копия. Слёзы рвутся наружу водопадом — но их нет, словно иссяк источник, всё выплаканный ещё в Греции, когда её экстренно госпитализировали в больницу.       Так хочется сбежать — но куда? Вокруг шумное веселье, пусть это лишь репетиция свадьбы, но до её душевной боли никому нет дела.       — Я отойду, — сказала она, и Лилит понимающе кивнула, в то время как Беатрис даже бровью не повела.       Ветер стал прохладнее — вальяжно разгуливает по свадебной площадке. Он беспокойно теребит пепельные волосы, обрамляющие лицо — а она, даже не заправляя, подходит к одинокой свадебной арке, изучает цветы, будто в их лепестках скрыты ответы на вопросы о будущем.       Вспоминая разговор с Малеком на кладбище, ей хочется лишь одного — последовать его совету и довериться течению, которое унесёт её прочь с этой земли. Какой смысл бороться за жизнь, когда терпишь одни потери — а долгожданное счастье так и не появляется?       — А что, если там одни пауки или что-нибудь в этом роде? — Гипнотический голос раздался сзади, эхом цитаты из хорошо известного ей произведения, но Одри не сразу обернулась.       — Нам вот всё представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! — Процитировала Одри в ответ.       Малек медленно надвигается, а в улыбке проскальзывает триумф.       — Всегда приятно общаться с начитанными людьми, — его глаза с интересом изучают её реакцию. — Любите Достоевского?       — К нему точно нельзя равнодушно относиться, — Одри словно освободилась от липких нитей своих переживаний.       Достоевский всегда оставался для неё чужим, но на третьем курсе, преодолев себя, она прочитала «Братьев Карамазовых». Внезапно охваченная жгучей тоской после прочтения, она взялась за «Бесов» и «Преступление и наказание», поглотившие её целиком.       — Я догадывалась, что вы поклонник русской классики, и тем более Достоевского, — произнесла Одри с неподдельным интересом. — Какие ваши любимые произведения?       В его глазах — холодных, как ледяные глыбы, — вдруг разгорелся новый огонь. Точно такой же огонь, потрескивавший в камине той ночью на даче, когда он пытался поговорить о вере и религии.       — Невозможно выделить лишь одно произведение, — начал он. — В творчестве Достоевского каждая книга, словно через призму, показывает самые потаённые уголки человеческой души.       Одри ёжится и обхватывает плечи руками, защищаясь от внезапной прохлады.       — Образ Раскольникова поразил меня до глубины души, — продолжил Малек. — В его нравственных исканиях заключена вечная истина о сущности преступления и цене человеческой жизни.       — Хотите сказать, Раскольников гораздо больше, чем обычный псих? — Одри усмехнулась, приподняв бровь.       — Всё гораздо сложнее, чем кажется, — произнёс он. — Раскольников — не безумец, а потерянная душа на грани дозволенного и запретного.       Их разговор прервали Рут и Франц, оживлённо приглашая Одри присоединиться к репетиции танца молодожёнов и свидетелей.       Микаэля всё ещё нет, и Одри уже собралась отказаться от репетиции и вообще от танца, но Малек, словно вихрь, подхватил её и увлёк на танцевальную площадку.       После долгих раздумий предпочтение было отдано танго, поскольку выбранный ранее Микаэлем вальс его не удовлетворил.       Мужская рука уверенно и властно опустилась на женские лопатки, словно проверяя, насколько крепки её защитные барьеры. Холод его ладони поразил Одри — такой же пронзительный и ледяной, как его взгляд.       Пылающая мелодия ворвалась в их пространство, принуждая встретиться взглядами. Сердце Одри стучит в лихорадочном, сбивчивом ритме, дыхание предательски прерывается. Малек ведёт с уверенностью и абсолютным бесстрастием — а она из последних сил пытается соответствовать его холодной манере.       Их движения сливаются с музыкой, стопы рисуют на асфальте невидимые линии, словно Одри пытается ускользнуть от его взгляда, а Малек настойчиво преследует её.       Нет совести — нет сожалений, только мелодия сиюминутных желаний.       — Раскольников тоже поддался минутному порыву, — шепчет он, словно прочитав самые сокровенные её мысли, — но ничего хорошего из этого не вышло.       — У нас разные порывы, — с натянутым самообладанием отвечает Одри.       Струны души рвутся под натиском нарастающего градуса — зелёные очи вновь загораются живым изумрудным огнём.       Снова резкий оборот — мужское дыхание обжигает тонкую шею, в животе рождаются трепещущие, назойливые бабочки. Сладострастный трепет некстати пробегает пьянящими, но такими блаженными мурашками вдоль позвоночника.       Малек как запретный соблазн — невозможно не желать, чтобы он продолжал властно управлять, игнорируя Микаэля и прочих. Эти горячие всплески вскоре угаснут — но этот миг стоил всех испытаний. Как благодать, только не с небес, а из глубин ада.       В лучах закатного солнца виден точёный профиль Микаэля — в его взгляде читаются недоумение и боль.