циники

Тино, конечно, имел талант — вляпываться по самые уши и ещё удивляться, чего это вокруг так пахнет. Мама ему всю жизнь говорила: радуйся, шо имеешь. Однокомнатная на первом — это, между прочим, не приговор, а стабильность. Но Тино стабильность не уважал. А Виня — тот вообще был из их же двора, с таким же первым этажом и такими же облупленными стенами, только амбиции у него были этажом повыше. Минимум — третий. Желательно с балконом и видом, чтоб было куда плюнуть, если жизнь опять пойдёт не туда. Тино рубли любил. А Виня был из тех, кто не брезгует: если что-то уже чиняли до него — значит, можно разобрать заново и собрать лучше. Или хотя бы дороже продать. Так шо когда им стало «уже не дети, но ещё дураки», они таки съехались — назло мамам, советам и здравому смыслу. Потому что слушать — это для тех, кто никуда не лезет. А этим двоим как раз очень хотелось. Вине вообще хотелось всего и сразу — и чтоб обязательно сверху, с видом на остальных. Стоять над всеми, желательно так, чтобы тень падала длинная и неприятная. Но по молодости нашёлся кто-то, кто имел счастье  или наглость обломать ему крылья. Не насовсем, нет. Так, чтобы летать больше хотелось, чем получалось. И с тех пор Вине нужно было уже не просто всё и сразу, а ещё немного сверху — на компенсацию, на проценты, за моральный ущерб. Тино того мудилу как-то прощёлкал из виду. Не то чтобы специально — просто в тот период он был занят делом поважнее: пробивал себе дорогу наверх собственными локтями. С чётким пониманием, что если не ты — то тебя. И если кому-то по дороге становилось тесно или больно — ну, значит, не туда встал. И таки получилось — потому шо сейчас он заведующий буфетом при Доме культуры моряков. Должность вроде смешная, а место жирное: народ ходит, рты открывает, деньги шуршат. Виня имел талант крутить и выкручивать всё строго в свою сторону, так шо в итоге всегда выходило, будто так и было задумано. А Тино к тому моменту уже имел счастье с ним съехаться — не из любви к тесноте, а из здравого смысла. Вот они и перекрутили всё аккуратно, без лишнего шума: по бумагам — самое что ни на есть общественное питание, котлеты, компот и культурный досуг. А по факту — встречи, сделки и разговоры вполголоса. «Передайте тому человеку», «скажите, шо я в курсе», «мы потом договоримся» — и всё это между пирожками и стаканом чая. Одесса такое уважает: без крика, но с результатом. Виня в тот летний вечер, а вечера в Одессе тогда были эталонные, тёплые и липкие, как абрикосовый сок на пальцах, опять крутил свои радиоприёмники и настраивал волны, будто они ему что-то лично задолжали. Дядя Беня из второго дома справа сам себе наклацал приёмник до истерики, а потом принёс его Вине чинить, жалуясь, шо радио теперь кашляет, хрипит и вообще ведёт себя как человек с плохой судьбой. Виня приёмник принял, повертел, послушал и ещё долго потом доказывал Тино, шо дядя Беня таки всё испортил собственными руками, потому что слишком много трогал, куда не надо. Аппарат, по словам Вини, был почти здоров, просто начал ловить «лишние волны» — такие, шо в инструкции не прописаны и приличным людям не показываются. Тино на эти волны чхал с высокой колокольни. Ему было решительно всё равно, кто там что ловит и кто что наклацал. Потому что Вине ещё предстояло объяснить, на кой чёрт им вообще понадобился импортный ящик коньяка — и желательно так, чтобы это не звучало как признание в бытовом бандитизме. Виня сказал, шо их влияние должно расползаться дальше Пересыпи и дальше того жалкого огрызка Дома культуры моряков. Что сидеть в одном буфете — это не стратегия, а временная отсрочка. А потому надо сделать так, шоб все им были должны. Чувство, конечно, неприятное, липкое, как недомытая рюмка, но именно оно лучше всего заставляет людей делать то, шо им не хочется. И именно для тех, для кого им совсем не хочется. Сначала Виня собрал дяде Бене новый приёмник — аккуратный, исправный, шоб тот уже успокоился и перестал трезвонить им в дверь с утра пораньше и с выражением лица, как на похоронах. А старый он забрал себе. Тот самый, который периодически кашлял чужими разговорами, шипел между частотами и ловил интересную информацию — не всегда вовремя, но почти всегда к месту. — Тино, ты шо, поц последний? — Виня щурится, как на плохую погоду. — Ты шо, не можешь этот ящик оформить на какую-нибудь пустоту, шоб он был, а отвечать за него — никого? Они сидят во дворе, на холодных ступеньках, крутят папиросы неловкими пальцами и лениво пялятся, как чья-то мама развешивает бельё: простыни хлопают, как флаги, и вся жизнь вроде бы идёт своим чередом. Тино в такие разговоры лезть не любит — чем дальше, тем громче потом аукается. Он только кривит рожу лица. — Винцентий, — тянет он с нажимом, — а ви таки смелый, как петух перед супом. Это ж потом мине будут перья дергать, а ви будете рассказывать, шо «так получилось». Виня фыркает. Ему не по нутру, когда с ним спорят и, не дай бог, сомневаются в его гениальности. Он молчит секунду, потом кладёт ладонь Тино на колено — уверенно, по-хозяйски — и ведёт ниже, как будто разговор можно закончить не словами, а жестом. Мол, не умничай. Мы ж с тобой всё равно в одном котле. На Тино это всегда работало без осечек. Он ещё задолго до всей этой бурной молодости понял одну простую вещь: крепкие ноги и мужской торс тянут его сильнее, чем любые девичьи груди, хоть в кружевах, хоть без. Без трагедий, без объяснений — просто факт, как погода у моря. Виня до этого доходил дольше и с куда большим скрипом. Хотя бы потому, что девичьи груди его интересовали ничуть не меньше, и расставаться с этим интересом он не спешил. Но у Тино с их двора было то, что перебивало все сомнения разом: кожа, выжженная одесским солнцем, харизма — такая, что в помещении становилось тесно, и шило в заднице, от которого невозможно было отмахнуться. Виня сопротивлялся. Долго, нудно, с внутренними торгами и самообманом. Копырсался, как умел. Но, как показывает практика, от некоторых вещей не спасает ни упрямство, ни опыт. — Ладно. На этом и порешали, без лишних прений и философии. Тино таки приволок домой ящик импортного коньяка — французского, трофейного и, что особенно грело душу, совершенно «неучтённого». Ящик был тяжёлый, падла, так что во двор его тащили вдвоём и строго под покровом ночи, когда даже кошки делают вид, что ничего не видят. Не то чтобы Тино сильно сомневался в себе, но Одесса учит простому правилу: если можно перестраховаться — перестрахуйся, а потом ещё раз подумай, не мало ли. Потому что если их вдруг засекут, Виня сумел бы так складно и с выражением рассказать, кто, что и где украл, да ещё и посмотреть при этом таким взглядом, что свидетели сами полезли бы вспоминать лишнее. Причём с подробностями и инициативой. Радовались они недолго, потому что Виня снова засел за свои приёмники и поймал какие-то непонятные волны. В ходе подслушки радиопереговоров выяснилось, что кто-то собирается списать пропажу коньяка на диверсию. У Тино всё внутри опало, он начал крутить себе нервы, потом переключился на Виню и яростно требовать, чтобы тот сделал всё как было. Но Виня был товарищем оперативным, с делом у него всегда порядок: коньяк уже частично выпит теми, кто потом будет говорить «спасибо» и это «спасибо» отрабатывать; частично — продан по большой наценке; а остальное тихонько лежит у тёти Сони (сестры Винниной мамы), потому что «пусть полежит, вдруг свадьба». Тино готов уже топиться в тёплом море с пирса, потому что если дело пойдёт вверх, буфет прикроют, а его самого отправят в «командировку без обратного адреса», мама поседеет, а Виню он чисто из принципа сдаст, шоб тот вместе с ним поехал. Но Винина монополия таки расползлась вширь, а потому он бистро приобщил всех к благому делу. И в тот вечер во дворе у них засела целая орава должников, охотно желающих помочь — кто руками, кто ухмылкой, а кто и слухами, шоб Виня был доволен, а Тино не открутил ему уши. — Так и шо ви меня заливаете за тот коньяк, коль я его и не пил, а даже если и пил, то он не фонтан был и просто обсох на губах! — А вы попробуйте его в следующий раз не мешать с тем шмурдилом с Привоза, может тогда дойдет до желудка и таки что-то останется в памяти! Виня бесится, старательно переливает другой коньяк в правильные бутылки, старается не мять этикетки. Тино сидит на ступенях, крутит папиросу и щурится на луну, фыркая. Они тут развели бурную деятельность из пяти человек и каждый пытается откреститься, но каждый продолжает клепать. С улицы слышен лай дворовой собаки, где-то старушки переговариваются через забор, а во дворе кошка прыгает по крышам. — Ну, Тино, — ворчит Виня, — хватит моргать! Иди сюда, тут еще три бутылки подделать надо. Им таки повезло, потому что ящик торжественно «нашёлся». Никто не понял, что он был другим, потому что он выглядел достаточно похожим. Тино вспотел так, что потом выжимать пришлось, но комиссия осталась довольна. Слав-те-господи, коньяк никто не попробовал, мол, «не положено». Вечером Виня и Тино сидят на тех же холодных ступеньках во дворе и пьют чай с подстаканниками. — Слушай, — говорит Тино, — а если бы проверили? — Так я ж потому и переживал, — отвечает Виня. — Что не проверят. Тётя Соня, женщина «слегка за», на чьей полке до сих пор стоят две оригинальные бутылки коньяка и которая не захотела их отдавать под предлогом «где это видано, шоб такое качество пилось из обычных бутылок, шо люди про меня подумают!», сейчас кричит им с окна кухни: — Мальчики! Вы тут за государство или просто так? — Мы за государство, — хором отвечают они. — Но без фанатизма.