циники

Они едут в машине. Валентино упрямо молчит, потому что полчаса назад они разосрались, и тишина теперь как наказание. Вокса от этой тишины рубит. Его клонит, тянет, давит, ему сейчас нужно что-нибудь липкое и приставучее на фоне, хоть голос, хоть дыхание, хоть тупая болтовня ни о чём. Вал бы подошёл идеально — тёплый, знакомый, раздражающий. Но Вал молчит. И Вокс бесится. Он лупит ладонями по рулю, машина вздрагивает, но не отвечает. Извиняться он не собирается. Не потому что прав — потому что не хочет. Потому что если сейчас откроет рот первым, это будет выглядеть как слабость, а слабость его только злит сильнее. Они наматывают круги по городу, потому что вечер поздний, асфальт забит машинами, и всем вдруг срочно нужно домой — именно ехать, именно медленно, бампер к бамперу. Вокс каждый раз дёргает руль и уходит с трассы куда-нибудь вбок, во двор, под арку, в тёмные проезды. Стоять в пробке невозможно: его начинает рубить сильнее, а желудок лениво переворачивается. Салон пропитан дымом — Вал спокойно крутит свои джойнты и курит прямо здесь, и воздух становится густым, липким, как будто им дышат не лёгкие, а что-то внутри головы. В теории можно было бы бросить машину где-нибудь и дойти пешком. Но тогда пришлось бы идти рядом. Молча — или, что хуже, говорить. А любое слово ведёт к одному и тому же, и Вокс это знает. Извиняться. Этот вариант он даже не трогает, как больной зуб языком. Поэтому они продолжают петлять. Поворот, тормоз, передача, снова поворот. Пока пальцы заняты рулём, а нога сцеплением, мысли вязнут и не складываются в фразы. Пока машина едет, Воксу не нужно думать о Валентино, о том, что тот рядом, тёплый и упрямый, и о том, как отчаянно ему хочется спать. Дома он тоже извиняться не собирается. Не словами — точно нет. А вот мазнуть губами по чужому плечу, почти случайно, как будто мимо проходил, — это да. Может, Вал оттает. Может, тело решит раньше головы. Может, в коридоре всё сведётся к ленивому, тягучему трению, когда никто ничего не называет своими именами. В теории это могло бы случиться уже сейчас. Прямо здесь, в машине, в этом густом воздухе, пропитанном дымом и недосказанностью. Но для этого Валу пришлось бы оторваться от своих вонючих джойнтов, а Воксу — выдавить из себя извинение. Хотя бы одно. Хотя бы наполовину. Он этого не делает. Вокс снова вжимает сцепление, будто давит что-то внутри, переключает передачу и уводит машину в темень. Они съезжают на пустую трассу, и Вал наконец шевелится. Не оживает — именно шевелится, как что-то, что долго лежало неподвижно и вдруг вспомнило, что у него есть тело. Он морщится, дёргает головой, будто темнота полезла в салон сама, без приглашения, села между сиденьями, застряла под кожей. Эту дорогу Вал знает слишком хорошо. Про неё шутят, грязно и с усмешкой: с одной стороны сидят, с другой — лежат. Он бы, может, и фыркнул, если бы в девятнадцать не посидел там сам. Тогда он был слишком смазливым — липким для чужих глаз, удобным. Таких быстро замечают, быстро трогают, быстро учат, что тело — это не убежище. Память поднимается, как тёплая, вязкая жижа. Вал ёрзает, потому что сиденье вдруг кажется узким, потому что швы давят не туда, потому что кожа вспоминает раньше головы. Он не может устроиться — любое положение неправильное, каждое движение тянет за собой след, как будто кто-то всё ещё держит за бёдра, за плечи, за горло. Асфальт под колёсами тянется ровно, спокойно, а у Вала внутри всё скользит и липнет, как если бы он снова оказался по ту сторону дороги — где смеются только снаружи, а внутри всё давно застряло и не собирается отпускать. Вокс предпочитает не лезть в чужие болота — там засасывает тихо, без всплеска, и потом уже не вытащишься. Он уверен, что у Вала болото именно такое: приторное, сладковатое, липкое, из тех, что сначала пахнут карамелью, а потом тянут ко дну. Поэтому Вокс смотрит влево. Туда, где за стеклом проплывает кладбище. Он знает, что оно старое, элитное, с правильными оградами и фамилиями, которые не стираются временем. Официально там давно никого не хоронят, но за хорошую сумму всегда можно лечь поверх — аккуратно, без лишнего шума, как последний жест статуса. Вокс думает, что если на старости лет у него окончательно сорвёт башню, он без колебаний вложится в свой посмертный выход. Красиво лечь. Чтобы даже смерть не выглядела случайной. Они почти проезжают половину трассы, как на обочине что-то цепляется взглядом. Силуэт расползается, Вокс плохо различает, но это парень. Молодой, странный, фрик какой-то. Он машет руками, тянет к себе внимание, скользит по обочине и почти кидается под машину. Вокс резко тормозит — весь мир скользит, прилипает к стеклу, сердце стучит. Страх жмется к рукам, к пальцам, которые будто слипаются с рулём. Вал рядом почти бьется о стекло, и Вокс видит, что ему тоже стремно — просто так, в эту секунду, давить людей. Потому что Вал не хочет на правую сторону дороги, туда, где тюрьма и туда, где сидят. — Вечер добрый! — Парень залезает в заднюю дверь, суёт голову в салон. — Какова вероятность, что нам по пути? Вокс ощущает, как воздух вокруг сгущается, холодный металл руля впивается в ладони. Он думает, что нулевая. Но извиняться первым он все еще не планирует. Этот жиголо выглядит достаточно наглым, чтобы пиздеть без умолку, скользить словами по мозгу Вокса, вытаскивать сознание из сонной дремы, как липкая тянущаяся субстанция. Он коротко кивает, тянет руку: — Вокс. Ладонь сжимается в ответ: — Аластор. — Валентино, — Вал лишь на долю секунды поворачивает голову назад, но тут же снова тонет в своих джойнтах, в темноте окна, в собственном раздражении и в этом клейком пузыре обиды.  Вокс не прогадал — у парниши рот реально не закрывается. Он с пеной у рта лепечет про падение рынка акций, про то, как надо было играть на понижение, и тогда все оказались бы в плюсе. Вокс косится в зеркало заднего вида и ловит себя на мысли, что не может вспомнить, когда в последний раз экономика страны сходила с ума настолько. Аластор криво улыбается: — Джентельмены, а чего вы такие кислые? Давайте я вам ручку, что ли, озолочу. Валентино фыркает, резко поворачивается, не глядя на машину, и протягивает руку. Вокс бы закатил глаза, поржал и сказал: «Вал, чё ты на всякую ересь ведёшься», но для этого сперва нужно выдавить извинения — а это выше его достоинства. Поэтому Вокс молчит, сжимает губы, и напряжение липким слоем оседает в груди. Аластор сзади пыхтит, тонкими пальцами скользит по чужой ладони, цепляется, давит, размазывает. Вал думает, что хорошо, что золотые кольца на другой руке — хер его знает, чем этот парниша промышляет. Руки у него действительно умелые, это ощущается до костей. — А высаживать тебя, где хоть? — Вокс почти не смотрит на дорогу. От трассы до их дома всё по прямой, только перед сквером свернуть влево. Снаружи густой туман и Вокс убавляет скорость, включает противотуманные огни. Аластор молчит, ковыряется в чужой ладони, щёлкает фалангами, бормочет что-то себе под нос. Приятно. Липко. Тепло, но с шершавыми краями. — Просто у обочины будет достаточно. Мне не повезло лежать там, где хочется, — Аластор делает глубокий вдох. — Приходится стоять там, где сидят. Вал хмурится. Они всё ещё не разговаривают, но глаза цепляются за Вокса, чтобы убедиться: бред слышит не он один. Вокс притормаживает у обочины, трет глаза, как будто пытается стереть то, что видел, но это не выходит. Усталый взгляд скользит по Валу, потом он голосом обращается к пассажиру: — Приехали. Приятель, на выход. Оборачивается — и замирает. Сзади никого нет. Вокс неверяще хлопает Вала по плечу, но тот всё ещё держит руку назад, как будто она застряла в невидимой хватке. Они оба всматриваются в темный салон — и понимают, что он пуст. Но пустота давит. Она холодная, она ощущается на коже, в костях, в груди. Вал сжимает ладонь, морщит лицо. Там что-то было. Они оба знают это, но теперь нет доказательств. Только тревога. Вокс поднимает мелкую купюру с пола. Она чужая, странная, как будто случайно оказавшаяся здесь, но теперь уже часть этого вечера, этой обочины, этой дороги. — А как ты ехал всё это время? — Вал впервые с момента ссоры подает голос, тихо, с этим хриплым оттенком усталости и напряжения. Вокс моргает, он не понимает, о чем тот говорит, смотрит в окно. Эта та же трасса между тюрьмой и кладбищем и ровно тот же огрызок обочины, где они подобрали того фрика.