циники

Are you man enough, are you man enough to take the blame for this?

— Твой папаша сейчас трахает ту рыжую потаскуху из бильярдного клуба, да? — Вал с чувством посасывает косяк, смакуя дурь слишком долго, будто наркотику нужно время, чтобы решить, выходить или остаться внутри. Потом расползается по подоконнику — ленивый, тёплый, самодовольный, как эта чёртова жара. — Заткнись, — Винсент морщится, потому что это задевает, потому что этот цветной не должен настолько легко плеваться его семейной грязью. — Ты всегда так разговариваешь? — Только когда угадываю, — Вал усмехается и выдыхает в потолок. Дым липнет, не хочет подниматься. Он ёрзает задницей по лакированному дереву, и протёртый вельвет противно шуршит. — Расслабься, я ведь прав. Винсент фыркает, распахивает окно шире и почти благодарен, что спальня выходит на закрытую часть территории — туда, где соседи не лезут глазами, где тень гуще и жара притворяется терпимой. Ниже — узкая тропинка от смежного участка, по ней любит ходить отец. Винсент не позволяет себе думать, что будет, если тот когда-нибудь поднимет взгляд. Такие мысли лучше не трогать. — Ты вообще не боишься болтать? — бормочет он, устраиваясь ближе. Потому что Винсент боится, потому что привилегии плохо переносят риск, а он уже достаточно умён, чтобы не путать смелость с самоубийством — А смысл молчать? — Вал пожимает плечами, охотно льнет вперед. — Здесь итак все про друг друга всё знают. В этом и вся чёртова проблема, поэтому Винсенту не по себе. Он то и дело косится на улицу, будто там уже стоит кто-то с готовым взглядом и правильными вопросами. Он кусает губы, не находит себе места, мечется внутри собственной кожи. Хочется — до дрожи, до липкого тепла под рёбрами, — и одновременно колет так, будто удовольствие сразу идёт с крючком, почти до мяса. Но травка медленно распускается в голове, как что-то приторное. Мысли размягчаются, теряют форму. Винсент жмётся лбом к чужой груди и долго выдыхает. От Вала несёт потом и чем-то сладким, вызывающе неуместным. Мужчины так пахнуть не должны — это привилегия женщин, и именно поэтому запах липнет сильнее. Винсента слегка подташнивает, а ещё у него кружится голова. Если долго смотреть на одинаковые белые дома за окном, они начинают прыгать, сливаться, терять осанку — как будто и им надоело держаться прямо. Вал ведёт загорелой рукой по его пояснице, поверх накрахмаленной, выглаженной рубашки. Под тканью — шрамы от линейки. Некрасивые, полезные. Они научили ходить с прямой спиной и терпеть боль. Белый цвет, белый, белый. Как дома вокруг. Как кожа людей в этом районе. Как порошок, который он видел пару раз у Вала. Всё слипается в один шумный, светлый ком, давит на глаза, на мозг, на шею. Жара стоит уже несколько дней, она расползлась по штату, как жирное пятно, и, по слухам, не собирается уходить ещё месяц. Винсент не знает точно, просто отец сообщил утром, не отрываясь от газеты, словно там печатают не прогноз погоды, а расписание жизни, и каждый вдох обязан подчиняться этому порядку. Винсенту, по-хорошему, тоже стоило бы начать читать газеты. За тем же столом, в то же время, с тем же лицом, ровным и пустым. Но Вал мажет губами по его лбу и умоляет никогда не опускаться до такого. Даже под страхом смерти. Он не вынесет, если Винсент станет скучным, маленьким, предсказуемым. Тёмная кожа Валентино на фоне белого света комнаты почти светится, контраст смещается в голову, концентрируется в висках, и от этого всё внутри расплавляется. Винсент, на самом деле, уже стоит ниже некуда. Потому что не сообщил в полицию, что парень смешанной расы развозит почту в районе для белых без пропуска. Потому что быстро затащил его за кусты, когда Вал врезался в калитку и растёкся лужей по асфальту. У того были зрачки ненормального размера, которые почти перекрывали зелень радужки. Он нес какой-то бред про посылки из Англии, смеялся слишком громко, слишком легко и говорил, что, если крутить педали достаточно быстро, никто не успеет спросить про чертов пропуск. Винсенту было решительно всё равно на пропуск. Ему было страшно от пистолета, выглядывавшего сзади, из-под вельветовых штанов. Он улыбался, чтобы не спровоцировать, но внутри чесалось другое: хотелось кольнуть, напомнить, кто здесь свой, а кто — ошибка. — Что с пушкой, чувак? Валентино тогда отшутился, ляпнул очередную ересь — как делает всегда, как делает и сейчас, когда целует линию челюсти, прикусывая рядом с кадыком. С ленивым пониманием, куда именно нужно попасть. Это приятно, и это предательски отзывается теплом внизу живота, из-за чего Винсент сжимает самокрутку зубами сильнее, почти до боли. У них не бывает секса — только неловкие, затянутые прелюдии между приходами. Так проще. Так формально чище. Потому что такая связь богопротивна, а Винсент — убеждённый католик. А таких не должны привлекать мужские рельефы, низкое сбитое дыхание и короткая щетина на подбородке, но всё это липнет к нему, как жаркие стоны, и невозможно оторваться. Впрочем, в его доме у каждого есть свои грехи, аккуратно замазанные и спрятанные за правильным фасадом коттеджа. Такого же белого, как и все вокруг, белого, белого. Винсент же закрывает глаза на то, как отец по пятницам таскается к миссис Уотлинг с параллельной улицы, пока её муж играет в гольф; как мама спивается коньяком, и по вечерам от неё пасёт кислым перегаром сквозь улыбку и уложенные волосы. Семейная мораль давно работает выборочно. Поэтому и он, по тем же пресловутым пятницам, затаскивает в свою спальню Валентино. Того, кому в таких домах не место. Того, кто никакой не почтальон, а мелкий дилер в цветных районах, волей случая решивший сократить путь через белый. Того, чья кожа слишком тёмная для этих стен. Винсенту удобно считать это мелочью, временной слабостью, грязным пятном, которое можно смыть, когда придёт время, в отличие от чужого цвета кожи, который никуда не денется. Тем более, через месяц он отправляется в военный колледж, где у всех одна форма вне зависимости от погоды, где нужно будет терпеть, сжимая зубы, не выделяться, выглядеть достойно. Служба его не привлекает. Там все серые, скучные, как эти дома вокруг, как эти идеально подстриженные газоны. Винсенту хочется чего-то яркого, наляпистого, чтобы брызгало во все стороны. Поэтому он жмётся ближе, придавливая Валентино к стене рядом, поэтому он вытаскивает рубашку из чужих штанов и сжимает торс ладонями.  У него трясутся руки, и очень жарко: солнце слепит снаружи, открытое окно не даёт прохлады, а Вал выставляет колено, поднимая выше, делая пространство между ними тесным и липким. Он шепчет Винсенту расслабиться, не бояться, что он никому не расскажет, что тот «такой хороший»: примерный для отца и матери, послушный для преподавателей, идеальный для мира, который оценивает только видимость. Винсент стонет, подмахивает бедрами, целует мокрый висок Вала, ощущая, как срывается каждый вдох, как руки скользят по телу, как всё это — зной, кожа, запах — смешивается в вязкую массу. Ему почти ничего не нужно. Всего-то, блять, щепотку одобрения. Это очень выгодная сделка, потому что они оба дают друг другу прикоснуться к тому, чего никогда не имели сами. Потому что Вал вырос в зашарпанном районе на окраине, с образованием, которое едва дотягивает до среднего. «Винсент, ты не понимаешь. Там учат быть идиотами, стадом. Теми, кто послушно убирает и вылизывает грязь под ногами за другими. И всё это из-за того, что я latino!» — он смеётся, но в этом смехе слышится яд. Винсент не особо понимает проблему. Ему кажется, что это естественный порядок вещей. По крайней мере, так учили его дома. Вбивали в голову ударами, пощечинами и всем, что оказывалось под рукой. Мама была против таких методов. Она цеплялась за плечи отца и умоляла прекратить. Винсент даже не уверен, что она говорила именно это. Кожу жгло, в голове шумело, сосредоточиться на словах было нереально. Возможно, она кричала совсем о другом — про измены, про несчастливый брак, про убитую молодость. Всё это звучало одинаково громко и одинаково бесполезно. Потому что через полчаса они снова сидели вместе за обеденным столом, держась за руки, читая молитву. Как будто ничего не произошло. Как будто у Винсента не рассечена спина, как будто отец прилежный семьянин, как будто мама не сходит медленно с ума, шаг за шагом. Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые… Винсент повторял слова вместе со всеми, потому что так положено. Его учили, что они по праву рождения выше всех. Чище, достойнее, будто ближе к Богу уже по умолчанию. В это легко верить, когда за послушание дают конфетку, гладят по голове и усаживают за круглый стол, чтобы не сбился с линии. У Вала, кстати, была особая любовь к этому столу. Винсент пару раз водил его через гостиную в спальню, когда дома никого не было. Валентино всегда задерживался, садился с краю, робко, но с каким-то вызовом в глазах, и уходил мыслями куда-то далеко, молча, будто его мозг делал что-то, чего Винсент никогда не увидит и не поймет. Синоптики не соврали, они точно всё рассчитали и аккуратно вписали в газеты. Знойная погода действительно длится около месяца, но Винсента она не греет. С каждой неделей у него всё сильнее холодеют конечности, всё плотнее сжимается внутри под ложечкой. Его накрывает паранойя: он постоянно заглядывает в лица соседям, когда здоровается, боясь увидеть отвращение, разочарование. Ему кажется, что кто-то уже всё заметил, что кто-то всё понял. Винсент накручивает себя до предела, и ему начинают сниться кошмары: отец заходит не вовремя, он размазывает голову Валентино по полу, лишает сына всего, что у того есть. Поэтому в дом он Вала больше не приглашает. Они прячутся за ангаром, в густой тени, где жара кажется чуть терпимее. Винсент успокаивает себя мыслью, что совсем скоро его не будет здесь, что армейская дисциплина быстро превратит летнее баловство в блеклый фон. Но Вал снова смотрит на него этим взглядом — таким же, как тогда, когда уставился на стол в гостиной или на фотографии в резных рамках. И почему-то обнимает крепче, обещает зайти на следующей неделе, потому что это их последняя встреча. Винсент рассеянно кивает, ощущая, как сердце липнет к собственному страху и чужой уверенности. Во дворе слышится ругань, крики, хруст чего-то ломкого. Винсент не сразу понимает, что кричит отец, выбегает на улицу — и на секунду его окатывает дурнота. На земле, скрючившись, лежит Валентино, руками закрывает разбитую голову. Он стонет, пытается крикнуть, но голос ломается, как хруст тростника. Отец пинает его в бок, потом хватает за волосы и подтаскивает ближе к дому. — Скажи мне, Винсент! — рявкает он, лицо в морщинах и красноте. — Этот грязный выблядок говорит, что знает тебя, что вы с ним друзья! Скажи мне, это правда?! Винсент стоит, словно парализованный жарой и страхом, зубы сжаты. В голове шумит только одно: если скажет «да», всё рухнет. Если «нет» — Вал, возможно, не переживёт. А отец ждёт, давит, глазами насквозь сверлит. — Я… яя… — Говори же! Винсент ощущает, что сознание вот-вот выскользнет, сердце бешено колотится, ноги гнутся под тяжестью страха. Ему хочется закричать в ответ, выругаться, рвануть всё к чертям, но язык прилип к нёбу. Почему ты, блять, не у миссис Уотлинг? Почему Вал приперся раньше обычного? И почему вся эта грёбаная дичь, этот беспредел, теперь на его плечах? Пространство давит, воздух липнет к коже, к каждой поре. И он понимает, что даже малейший вздох, любое слово может выстрелить в его лицо, раздавить так, что уже не будет возврата. Он смотрит на лицо Валентино, где всё смешалось в кровавое месиво, где под глазом уже виднеется гематома. И думает, что не хочет такого у себя. Грязь должна быть там, где ей и место. Его одежда слишком белая, чтобы пачкать её кровью. Мама потом вряд ли отстирает. Она будет ругать его, придираться к отцу за несдержанность. А тот, в свою очередь, будет открещиваться, стыдиться, что его сын связался с ниггером. И Винсент говорит, почти с облегчением: — Нет. Я с ним не знаком и, в принципе, не вожусь с подобной падалью. Потому что место в пищевой цепи для него важно, а мнение окружающих — тем более. Оно формирует статус, силу и привилегии. Потому что он не готов брать на себя ответственность за что-то одноразовое и совершенно незначительное.