циники

Вокс вдавливает ветку в пластилиновый шарик. Вдавливает и не сразу отпускает пальцы. Пластилин тёплый, неприятно тёплый, липнет к коже, забивается под ногти. Вокс косится на часы, потом снова косится, и сразу же злится на себя за это дерганье. Сидеть здесь невыносимо, в кружке очумелых ручек, где всё делают медленно и старательно, клепают одинаковые поделки, притворяясь, что в этом есть смысл. Сегодня икебана. Икебана, икебана. Вокс копошится рукой в коробке: листья, листья, жёлуди, ягоды. Листья сухие, ломкие, крошатся между пальцев. Ягоды сморщенные, шуршат, как мусор. Жёлуди перекатываются, застревают в складках картона. Вокс роется в этом дольше, чем нужно, раздражённо, без интереса. Он не понимает икебану, не понимает, зачем собирать это вместе, если можно просто взять и подарить букет. Вокс ёрзает на стуле, потому что стул низкий, парта низкая, всё низкое, всё рассчитано на младшую школу. Вокс записался сюда из-за девочки. Из-за девочки, которая ему нравилась. Она тоже сидела здесь, в этом же классе, делала икебану. Делала и улыбалась. Девочка, которая ему нравилась, пропала месяц назад. Месяц назад — и её до сих пор не нашли. У Вокса всё выходит криво, икебана расползается и больше похожа на ежа, которому наступили на лапу, чем на что-то путное. Он смотрит на неё и понимает: ерунда. Сидеть за партой невозможно, ноги затекли, затекли давно, но он терпел, терпел, терпел. Теперь не может. Вокс резко встаёт и идёт в конец класса — не столько смотреть, сколько просто сменить точку опоры, выйти из этого липкого круга. Там Аластор. Аластор сидит один. Он тоже возится с ветками и листьями, так же неловко, с тем же напряжением в плечах. Раньше рядом с ним сидела девочка. Та самая девочка. Та, которая нравилась Воксу. Она сидела рядом, за той же партой. Делала икебану. Делала и была. Теперь её нет. Девочка пропала месяц назад. Месяц назад — и её так и не нашли. Не нашли тогда, не нашли потом. И рядом с Аластором теперь пусто. Воксу не нравится Аластор. Не нравился с самого начала — за тишину, за блеклость, за то, как он будто всё время уменьшается, старается занимать меньше места. Вокс не такой. Вокс яркий, шумный, его видно сразу. Он — лидер, заводила, тот, вокруг кого собираются. И ему приятно, почти физически приятно — вытаскивать таких, как Аластор, на свет, в центр, под взгляды. Дать почувствовать, а потом отпустить. Отпустить и смотреть, как они не выдерживают, как снова съёживаются, замыкаются, уходят в себя ещё глубже. Это тешит. Это облизывает эго. Это доказывает: Вокс выше. Был и будет. Но Аластор не ведётся. Аластор игнорирует, не смотрит, не реагирует. Как будто Вокса нет. Как будто его шум — это фон. Это раздражает, злит, чешет что-то внутри и не отпускает. Аластор живёт в маленьком доме у леса. Дом серый, низкий, как вросший в землю. С мамой. Вокс это знает. Знает, потому что ходил за ним. Один раз, потом ещё, потом снова. После школы. Просто шёл. Просто смотрел. Аластор не оборачивался. Ни разу. Вокс уверен. Уверен, что девочка пропала из-за Аластора. Девочка, которая ему нравилась, которую до сих пор не нашли. Он не знает как. Не знает почему. Шериф тоже не знает. Не знает и не хочет знать. Ему и не надо. Город маленький. Тесный. Десять тысяч — и то с натяжкой. Все друг друга видят. Все друг друга знают. Или делают вид. Недавно протянули автомагистраль, обещали развитие, рабочие места, движение. Получилось наоборот: люди начали уезжать, но ещё чаще — пропадать. Икебана шуршит в пластиковом пакете, торба раскачивается на руке, как маятник, и Воксу хочется от неё избавиться. Выкинуть где-нибудь по дороге. Мама вряд ли поймёт, отец тем более. Это не подарок, это мусор, аккуратно собранный мусор. Хочется швырнуть её, хочется попасть. Хочется, чтобы было слышно, чтобы Аластор обернулся. Но Аластор идёт впереди. Метрах в десяти. Идёт и не смотрит. Вокс считает шаги. Раз. Два. Три. Вряд-ли попадёт, не с такого расстояния. И пакет снова шуршит. — Зачем ты таскаешься за мной, как псина? — Аластор поворачивается резко, почти на месте. — Нравится? Голос злой, колючий. В руках у него такой же пакет, тонкий, растянутый, только держит он его без перчаток. Пальцы красные от холода, костяшки шершавые, будто Аластор их грызёт. Вокс жмёт плечами. Медленно. Он вменяемый. Он знает, что обвинениями без доказательств бросаться нельзя. — Ты меня подозреваешь? — Аластор замолкает, говорит не сразу, будто решается. — Можем поискать её вместе. Я лес хорошо знаю. Мы с отцом там раньше охотились. Пауза. — Но только если ты отвяжешься. Вокс кивает. Потому что да — он подозревает Аластора. Потому что да — он хочет пойти её искать. Потому что да — он действительно отвяжется. Но Аластору от этого станет хуже. Другим становилось. Вокс всё ещё стоит выше остальных. Был и будет. Они действительно ищут, ходят, кричат. Кричат и слушают, как звук вязнет. Заглядывают в овраги. Тыкают болото толстой палкой. Палка чавкает, болото молчит. Для Вокса это выглядит как приключение, почти как игра. Он всё меньше уверен, что та девочка ему действительно нравилась, и ещё меньше — что он хочет, чтобы её нашли. Наверное, лучше, если она так и останется на доске пропавших. На той, что стоит при въезде в город. Там все фотографии чёрно-белые, лица серые, глаза тёмные и сам город кажется таким же. Потому что поздняя осень. Потому что туман. Потому что дождь идёт и идёт, и идёт. Вокс ищет краски в телевизоре — в их толстом, угловатом ящике с пятью каналами. Там нет ничего интересного, но реклама между новостями держит. Держит цветом, шумом, светом. Воксу хочется залезть внутрь экрана и жить там — в мире химических напитков и слишком громких звуков. Аластор говорит, что это глупости. Что палитру можно настроить самому. Он теперь сам ждёт Вокса после уроков. Ждёт и тащит в лес. Они снова ищут, прочёсывают. Каждый раз заходя глубже. Вокс идёт впереди, он не боится. Ему интересно. Он хочет докопаться до истины, увидеть зрелища: кишки на ветках; тело, прибитое к дубу. Вокса тянет к чему-то жёсткому, настоящему. Жить в этом городе ему невыносимо — слишком тесно. Но назад уже он идёт за Аластором. Всегда. Потому что тот ориентируется, потому что тот знает дорогу. Вокс не затыкается, постоянно что-то рассказывает. Про взорвавшийся в СССР реактор, Вокс путается в названии города, но это не важно. Он пересказывает передачу взахлёб, пока Аластор не добавляет подробностей. — Ты тоже смотрел? — Нет. Писали в газете. Вокс принципиально не читает газеты. Это было бы изменой телевидению. Вокс снова клепает икебану, косится в конец класса. Туда, где сидит Аластор. Думает, что хорошо, что девочка пропала. Пропала два месяца назад. И её так и не нашли. Потому что место рядом с Аластором пустое. Потому что теперь его можно занять. — Убожество. Вокс кивает — подделка и правда убожество. Кривая, расползшаяся, ни о чём. Его это не задевает. Скорее забавляет. Забавляет Аластор — его сухая серьёзность, его болезненная придирчивость, с которой он смотрит на чужую работу, будто выносит приговор. Они прочесали почти весь лес. Не сразу, не за раз — по кускам, по дням. Вокс каждый раз провожает Аластора домой, и каждый раз — пусто. Ничего не всплывает, ничего не лопается. Вокс ждёт. Ждёт упрямо, с раздражением, с зудом под кожей. Ему нужно, чтобы что-то пролилось. Чтобы стало видно, наконец, что там внутри. Ему нужно попасть в дом Аластора. Нужно зайти в его комнату. Нужно залезть ему в голову и поковыряться там пальцами. Потому что в голове у Аластора точно что-то не так. Болезнь. Опухоль. Абсцесс — что угодно. Что-то, что давит изнутри, пережимает нервы, поэтому эта вечная улыбка, этот спокойный взгляд, будто ему всё заранее известно. Вокс думает, что человек — существо социальное. Человеку нужен кто-то рядом, иначе он трескается. Но Аластор, кажется, держится сам по себе. Ему хватает собственной тишины, а Воксу он всего лишь делает одолжение.  Раньше Вокс сам всем делал одолжения, но теперь он стоит по другую сторону. — Сраный дождь! Я насквозь мокрый! Они торчат под навесом на крыльце уже минут тридцать. Не прячутся — именно торчат. Вода лупит по крыше, по ступеням, по ботинкам, забивается под воротник. У Вокса ходуном ходит челюсть, зубы клацают сами по себе, тело колотит крупной, злой дрожью. Пальцы на ногах он больше не чувствует — их просто нет. Там пусто и холодно. Он косится в сторону дороги и думает, что если сейчас дернется домой, его просто смоет. Смоет к чертям, в канаву, в грязь. Поэтому Вокс остаётся. Топчется под дверью. Мокнет. Злится. Аластор рядом. Его трясёт ещё сильнее — видно по плечам, по тому, как он вжимается в стену, будто хочет в неё врасти. Он не двигается к двери. Не тянется к ручке. Не предлагает зайти. Он не любит гостей. Он не хочет пускать Вокса внутрь. Аластор ждёт. Ждёт, что Вокс свалит сам. — Ал, мы завтра сляжем с горячкой. — Ты давишь на жалость, — Аластор цедит слова, будто выплёвывает. Голос дрожит, губы уже синюшные, зубы сжаты. — Это отвратительно. И ты напрашиваешься в чужой дом. Это дурной тон. — Дурной тон — это упрямо сдохнуть на крыльце, — Вокс огрызается, дергает плечом, вода летит с куртки. — Из вредности. В ущерб себе. — Я тебя не звал. — А дождь, значит, звал? — Вокс кивает в серую стену ливня. Аластор сжимает челюсть, отворачивается к двери, будто она может за него ответить. Пауза тянется, липкая, мерзкая. Дождь лупит громче. — Ты бесишь, — глухо говорит он и звякает ключами. Внутри тепло, тянет сладким — то ли вареньем, то ли старым деревом. Вокс присаживается прямо на край, разминает пальцы на ногах ладонями, жмёт, пока боль не сменяется теплом. Кровь возвращается неохотно. Ему суют кружку с чаем, и только тогда он поднимает голову и видит стену в коридоре — рога, рога, рога, почти сплошняком. — Это… настоящие? — Вокс таращится, тянется рукой. Аластор резко хлопает по ладони, почти шлёпает, и шипит: — Настоящие, — сухо. — Я же говорил. Мы с отцом охотились. — А где он сейчас? — Вокс поворачивает голову, ловит профиль. Ему правда интересно. Аластор молчит дольше, чем нужно. Смотрит на рога, будто пересчитывает. Потом переводит взгляд на Вокса — медленно, оценивающе. И только после этого улыбается. Слишком жутко. — Умер, — говорит он спокойно. — Несчастный случай. Олень разорвал. Вокс моргает, ему становится не по себе. Он внезапно вспоминает про девочку, которая ему нравилась, которая пропала два с половиной месяца назад и её так и не нашли.  Икебана с каждым разом выходит всё хуже. Всё хуже и хуже. Воксу уже плевать, что заберёт домой. Плевать, что выкинет. Выкинет в ведро на кухне. Ничего не радует. Нарыв не вскрывается. Палитра всё такая же: чёрно-белая, сухая, пресная. Как Аластор, который сидит справа и делает вид, что они незнакомы. Воксу давит это на мозг. Давит и скребёт, цепляет внутренности. Они ходят по чаще с фонариками, уже почти не кричат. Потому что вряд-ли найдут кого-то живого. Лес вязнет под ногами. Перегнившие листья шуршат, шуршат и скрипят, как старая бумага. Аластор улыбается странно, не глядя прямо, будто уголком рта. Тянет Вокса в сторону, не туда, где они уже ходили, а вбок, глубже. Всё время сверяется с компасом, щёлкает крышкой, смотрит, снова щёлкает. Как будто боится промахнуться. — Я её нашёл. Слова падают не сразу. Вокс сначала думает, что ослышался. Что это не про неё. Что это вообще не сюда. Но они спускаются в овраг, и там действительно лежит тело. Почти целиком под листьями, слежавшимися, тёмными, мокрыми. Листья липнут к ботинкам, к штанам. Они сползают ниже, чтобы рассмотреть. Чтобы убедиться. Кожи почти нет. Там, где должна быть кожа, — рыхлое, разъеденное, серо-бурое. Вонь стоит такая, что режет глаза, будто их трут грязными пальцами. Мухи жужжат густо, лениво, копошатся в пустых глазницах. Под тряпьём на шее что-то белое, живое, шевелится, пульсирует. Вокса тянет блевать, живот сводит, горло сжимается. Это уже не девочка, которая ему нравилась. Не она. Это что-то сгнившее, вонючее, липкое. Отвратительное. То, что пролежало здесь три месяца. Пропало — и осталось вот так. — Теперь можешь нажаловаться шерифу, — Аластор пожимает плечами, будто речь о чём-то бытовом. — У неё нет нижней одежды. Скорее всего, изнасиловали. Он разворачивается и идёт быстрее, не оглядываясь. Вокс почти бежит за ним, спотыкаясь, задыхаясь, не успевая проглотить тошноту. Всё ощущается смазанным. Как будто развязка пришла раньше, чем должна была, и не туда. Он ожидал большего — чего-то резкого, яркого, окончательного. А получилось это: зелёно-серое, разложившееся, пустое. Воксу хочется плакать от бессилия, от того, что ничего не совпало. Не так. Не то. Ему не хочется выходить из леса. Потому что там, за деревьями, всё закончится. Их хождение. Их поиски. Их маленький секрет. Вокс не хочет идти к шерифу. Не хочет говорить. Ему кажется, что если промолчать, если не произнести это вслух, можно сделать вид, что они ничего не нашли. Что ещё есть кого искать. Аластор идёт впереди. Спина напряжённая, шаги ровные. Вокс догоняет его со спины и резко прижимает к дереву. Воксу нравится реклама фруктового льда. В их местных магазинах он не продаётся, но реклама такая яркая, такая липкая, что на неё смотришь — и во рту уже холодно, уже сладко, уже сводит челюсть. Как будто дали попробовать и тут же отобрали. Это раздражает. Вокс целует чужие губы резко, долго не думая. Тело дёрнулось вперёд само и внутри наконец что-то перестало сдерживаться. Воздух в лёгких сжимается, сердце бьёт глухо и часто, адреналин давит изнутри, его слишком много. Наконец-то что-то развязалось. Наконец-то не пусто. Он кусает нижнюю губу Аластора — не сильно, но до боли. Кожа тонкая, податливая, и когда она рвётся, Вокс это чувствует зубами. Тёплое сразу размазывается — кровь вперемешку со слюной, по подбородку, липко, живо. Это добивает. Дыхание сбивается. Вокс спускается ниже, не отпуская, проверяет, насколько далеко можно зайти. Он жадно целует шею, прижимаясь губами к мокрой коже. Обводит языком кадык, чувствует, как тот дёргается. Кусает, оставляя следы. Руки тянут ворот ветровки, растягивают ткань, мешающую, лезущую под пальцы. Ему нужно больше кожи, больше тепла, больше реакции. Аластор бьёт первым, кулак влетает в висок, и Вокс даже не успевает понять, откуда пришло. Голова дёргается в сторону, мир плывёт, ноги подкашиваются, и он валится в грязь, в мокрую листву, которая тут же липнет к щеке, к губам, к крови. В ушах звенит, воет. Больно так, что хочется заорать, но воздуха не хватает. Аластор не даёт ему опомниться. Он дёргает Вокса за воротник, тянет вверх, почти ставит на ноги, и тут же бьёт снова. В нос. Хрустит глухо, внутри черепа, и лицо заливает тёплым. Вокс захлёбывается, кашляет, снова падает, но на этот раз его уже не держат. Плевок прилетает прямо в лицо. В кровь, в грязь, в месиво. — По-моему, мы договаривались, что ты отвяжешься. Аластор наклоняется ниже, почти вплотную, так что Вокс чувствует его дыхание — тёплое, злое. — Не ври себе, — тихо говорит он. — Ты с самого начала не хотел её найти. Тебе было всё равно, жива она или сгнила. Ты просто ждал, что что-нибудь вспыхнет. Что станет страшно. Красиво. Он выпрямляется, вытирает руку о штаны. — Ты не искал человека. Ты искал ощущение. И когда оно кончилось — полез ко мне. Пауза. Самая мерзкая. — Это не моя вина, что ты пустой. Аластор разворачивается и уходит. Шаги быстро тонут в шорохе листвы, в мокром лесу, будто его здесь никогда и не было. Вокс остаётся лежать. Лицом в гнилых листьях, в холодной грязи, с пульсирующей болью в голове и во рту, полном крови. Он дышит часто, рвано, пальцы судорожно сжимают землю, будто она может его удержать. И только сейчас доходит. Его вытянули — и кинули. Не он бросил, не он отпустил. Его оставили.