циники

Сказки не случилось. Жаль. Полночь не волшебное время, а поцелуй любви не пробудил в принцессе ответных чувств. Только кислое послевкусие во рту.  Воксу ещё немного обидно, но его постепенно начинает попускать. Обиды вообще быстро тухнут, если их правильно отвлечь. Он знает, что его Золушку уже никто не выберет королевой бала, никто не нахлобучит на принцессу пластиковую корону с дешманскими камнями вместо бриллиантов. Пластик всё равно противно натирает лоб и мерзко давит на виски. Стервозную суку никто не видел с середины выпускного. Никто не вспомнит точное время ее пропажи, потому что спизженный у родителей алкоголь, который бережно разлили в красные пластиковые стаканчики и смешали с колой, сильно даёт по мозгам.  Никто не обратит внимание на ее отсутствие на награждении, потому что Вокс романтик. Он знает, Аластор в свободное время разделывает тела задушенных им же собак. И такого ублюдка можно заинтересовать одной короткой и многообещающей смс-кой.  Никто не обратит внимание на школьного фрика, быстро покидающего плохо задекорированный под праздник спортзал.  Сказки не случилось, но Вокс заблаговременно расписал их долго и счастливо. Он был не против провести отсчитанный ему огрызок жизни вместе с Аластором. Потому что где-то год назад в груди родилась одержимость. Для него не существует ничего посередине, Вокса всегда кидает в крайность. Либо пусто, либо так, что ломает рёбра изнутри. Он не умеет любить, не способен привязываться, но профессионально подсаживается на других людей. Садится на них, как на иглу, и делает вид, что контролирует дозировку. Воксу поебать, пройдёт ли это завтра или через месяц. Останется ли потом Аластор рядом или его заменит кто-то другой с таким же правильным прикусом и гнильцой внутри. Главное — сейчас. Вот именно в этот сраный момент нужно, чтобы Аластор согласился. Пока Вокс ещё не перегорел, пока его ещё кроет этим восторгом, пока ему действительно хочется срывать звёзды с неба и стелить их под ноги, даже если это всего лишь битое стекло и мусор с крыши. У Вокса потеют ладони и холодеют пальцы, но он всё предусмотрел. Он аккуратно вдавливал пальцы в чужое горло, чувствуя под кожей хрящи и дёргающийся пульс. Его папаша бился выброшенной на сушу рыбой на засаленном кухонном полу, пятками размазывал старую грязь, захлёбывался воздухом, который уже не хотел заходить в лёгкие. Изо рта тянуло кислым перегаром и чем-то гнилым, слюна тянулась нитями к подбородку. Он шептал проклятья обескровленными губами, но звучало это больше как скулёж. В сказках принц всегда преодолевает какое-то препятствие, чтобы завоевать сердце принцессы. У Вокса вместо дракона — отец в вытянутой майке с пятнами и кухня, где в раковине неделями киснет посуда. Это должно было произвести впечатление. Но Аластор другой. Он никогда не был влюблён, никогда не вешал ярлыков и не собирал «навсегда» в аккуратные коробочки. Он просто искал развлечения. Новые ощущения. Новые границы, которые можно переступить и не поморщиться. Он присвистывает, глядя на посиневший труп в багажнике, и Вокс с жадностью впитывает ненормальный блеск в потемневших глазах. Почти как похвала. Почти как самая сладкая конфетка, которую дают не за поведение, а за изобретательность. Аластор наверняка оценил. Вокс хорошо читает людей — он знает, где у них зудит, куда надавить, чем подкупить. Знает, как правильно развернуть себя, как товар на витрине, и сделать так, чтобы захотели ещё. Чтобы попросили добавки. ты наслаждаешься моментом, когда срываешь шкуру с бездомных псин голыми руками. тебе нравится, как они дергаются, как жизнь выходит из них по кусочкам. но вот я убил рыбку покрупнее. что скажешь, Ал? съебёмся из этого вонючего города вместе? Подонка скручивает в приступе смеха. Его буквально ломает пополам, он хватается за живот, давится, плюётся чем-то резким, наверняка уничижительным. Отвратительно искреннее веселье. Вокс не слушает слов. В моменте ему резко похеровело. Он правда не понял, где облажался. Где просчитался. В каком месте его «подношение» оказалось просто мусором. Отказы — это больно, как выяснилось. А ещё до тупого обидно. Сказки не случилось. Потому что его Золушка проебала туфельку в тот момент, когда он сломал ей ногу. Вторую же она просрала позже, где-то между парковкой и мусорными баками. Когда Вокс тащил её по земле, а ткань брюк собирала пыль, жвачки, чужие окурки и тёмные разводы неизвестного происхождения. Асфальт царапал кожу, оставляя серые ссадины. Аластор сопротивлялся. Плевался, вырывался, матерился сквозь зубы. Все сопротивляются. Это ничего не меняет. Вокс почти сходит с ума за эти несчастные десять минут. Он прикладывает тупую суку пару раз затылком о землю, а та в ответ вцепляется ногтями в его плечи, оставляя глубокие царапины. Сильная тварь. Оказывается, Аластор никуда не собирался. Выпускной — всего лишь перевалочный пункт чего-то серого, унылого, а не яркий взрыв кислотной шипучки и начала новой жизни. Воксу уже плевать на звезды в небе и на Аластора в целом. Его перемкнуло, перегорел окончательно. Наверное, это не совсем нормально, но какая к чёрту разница? Он всё ещё одержим идеей съебаться отсюда и врезаться со всего разгона в мир за пределами этого грязного, шаткого городка. Вокс окутан новым, отвратительно сладким экстазом, он пропускает момент, когда тело под ним перестаёт биться и шипеть. Он поднимается на ватные ноги и быстрым шагом идёт к машине. Аластора найдут ближе к утру, когда посветлеет. А пока он давит на педаль газа, слышит визг шин по мокрому асфальту, запах бензина и пыли, смешанный с осадком ночи. Сказки не случилось. Жаль. Но это не конец света. Завтра Вокс найдёт себе новое развлечение, завтра опять будет считать звезды в небе и срывать их к чужим ногам. Он не может жить сам по себе, без этого жадного глаза, без чужого блеска, без гиперфиксации, которая держит его как на игле, заставляет дышать, чувствовать, быть живым.