циники

У Вокса внутри что то чешется и зудит, где-то глубже, под рёбрами, в костях. Ебучие муравьи ползают по тканям, вгрызаются в мышцы, расширяют свою колонию, прокладывают ходы. Наверное поэтому он бесконечно дёргает пуговицы на рубашке, наверное поэтому он смахивает пыль с брюк, которой нет, и нервно дёргает ногой, потому что если замрёт хоть на секунду — муравьи доберутся до мозга и начнут жрать уже его. Он ненавидит это место, этих синих тупиц, что сидят в кривом кругу на скрипучих стульях и смотрят одинаковыми, пустыми и влажными глазами; Вокс тоже на таком сидит, дёргает ногой, и это блядское дерево противно под ним стонет. признание проблемы запускает процесс… Вокс сгрызает мясо с собственной губы, потому что сухую корку он сорвал зубами минут пятнадцать назад, когда согласился признать проблему, которая запускает процесс…но для этого необходима проблема, которая запустит процесс… у Вокса её нет, у него небольшой конфликт на работе, а ещё невыплаченная компенсация коллеге. Просто недоразумение, был просто рабочий момент; бедный, бедный Бакстер на больничном с выбитым зубом и разбитым носом, такой хрупкий оказался.  …запускает процесс… Вокс запускает только процессор своего компьютера, когда сидит в офисе в семь утра, где-то на двадцать пятом этаже их компании. У него хроническая бессонница, которая давно перетекла в хроническую потребность в кофеине, именно поэтому руки дрожат, а веко дёргается. От его кружки несёт паром, на ручке виден старый скол, но Вокс из принципа её не меняет, потому что если начать менять кружки, придётся менять и всё остальное, а на это у него нет ни времени, ни нервов. Ему нужно склепать очередную таблицу в экселе, что-то связанное со статистикой, с подсчётами финансов, с цифрами, которые необходимо свести к логическому… …процесс… Процесс давно запущен, только не туда, куда они тут блеют, он медленно идёт в сторону регресса. У Вокса в голове скопированные из ИИ коды вперемешку с обрывками чужих фраз, и полное, звенящее непонимание действительности. Потому что, какого-то хера, всем не похуй на его личную жизнь. вера в возможность изменений… Никто из этих посиневших не верит в возможность изменений, ни на грамм, они просто повторяют это как мантру, потому что так дешевле для их ближних — оплатить терапию, поставить галочку, чем потом выкупать участок на кладбище и слушать священника.  Ха! Удачи, лошары, верьте дальше. Вокс верит только в то, что, когда он получит ебучую справку, он вылезет из душного гадюшника и переедет обратно в личный, комфортабельный офис. А ещё сократит того мудака. …возможность изменений… Воксу ничего менять не надо, ему нужно просто пересмотреть дозировку таблеток, которые он глотал до срыва. У него была своя система, но потом бессонница усугубилась, а держать себя в фокусе нужно. Про это он на терапии не рассказывает, он выплёвывает сухие факты из своей жизни и ждёт восьми часов вечера, чтобы съебаться, вдохнуть воздух без вони чужого одеколона  и дешёвого антисептика. Он уверен, что стрелки часов подкручивают специально, что кто-то из них тайком тормозит механизм, растягивая секунды, потому что иначе почему они двигаются так медленно, так издевательски вязко? …изменений…  Сегодня они сидят плотнее, плечо к плечу, колено к колену, и Воксу кажется, что стены комнаты сужаются, будто кто-то аккуратно подкручивает пространство, но мистер-как-там-его-фамилия Аластор с вежливой улыбкой объясняет, что какой-то из тупиц завершил курс, успешно, конечно же, мы все за него рады. Воксу решительно всё равно, но утром он видел в газете среди объявлений о пропавших без вести знакомое синее лицо с выпученными глазами, и почему-то никто здесь его не вспоминает. работа над собой, признание ошибок… Вокс всю жизнь работает над собой, он всю юность отпахал где-то на галёрке, чтобы, блять, в резюме светить опытом, аккуратно проталкивая себя выше. Он обсасывал сплетни в курилке, вбивая в головы нужных людей, что вот та серая масса вокруг насквозь пропахла потом и скандалами, а он, Винсент, свежий, амбициозный, пышет идеями и энтузиазмом. Они переполняют его до сих пор, эти идеи, жужжат, разрывают изнутри, но в семь тридцать вечера он вынужден сидеть на скрипучем стуле и в который раз врать про то, как его жизнь свелась к горлышку бутылки, как будто всё это сводится к алкоголю, а не к тому, что внутри него что-то давно треснуло. …признание ошибок… Ооо, Вокс признаёт, что тому мудиле надо было рожу всмятку разбить сильнее, чтобы уж наверняка не клацал больше своей ручкой и не мельтешил перед глазами. Тот в пищевой цепи стоял ниже, гораздо ниже, был таким жалким, таким бесполезным, с вечно потными ладонями и папками под мышкой, постоянно бегал по офису с какими-то бумажками, как крыса. Вокс видел это, видел сквозь окна своего кабинета на двадцать пятом этаже, сверху вниз, как и положено. Он автоматически хлопает себя по карманам, проверяя наличие блистера, пальцы шарят быстро, и на секунду сердце падает куда-то в желудок. Он чист уже около месяца, потому что ему необходимо сдавать ебучие анализы, потому что иначе вскроется не то, что нужно. Потому что легче было соврать про алкоголизм, чем доводить дело до серьёзных разбирательств, легче было кивать и изображать раскаяние, чем объяснять, какие именно таблетки он глотал и почему без них под рёбрами начинают шевелиться муравьи. Легче было согласиться на эту блядскую групповую терапию алкоголиков, чем выслушивать от шефа его тягучие, язвительные замечания о несдержанности и нестабильности, произнесённые тем самым голосом, которым увольняют. Его не сократили только потому, что он сжирает такой объём работы, который не может переварить пол отдела, он перерабатывает цифры, людей, данные, он быстрее, жёстче, эффективнее, и пока он приносит результат, ему прощают треснувшие носы и выбитые зубы. …признание… Это больно колется. Вокс почти подсидел место своего руководства, почти сместил его с поста, уже примерял этот кабинет, этот вид из окна, этот тон голоса на совещаниях, и теперь мысль о том, что всё сорвалось в последний момент, зудит сильнее любых муравьёв. Ему невыносимо слышать осуждающий шёпот в спину, даже если он существует только в его голове, невыносимо думать, что он всё просрал, что добровольно согласился на понижение своей должности, чтобы, блядь, уменьшить стресс, как будто стресс — это то, что ломает его, а не наоборот. По чутким рекомендациям куратора как-там-его-фамилия Аластора, с его мягким голосом и внимательными глазами, которые якобы видят глубже. Это невыносимо, Вокса не хватает даже на победные десять минут показного смирения, он резко поднимается, стул с визгом отъезжает назад, и он уходит к чёрту, не дослушав ни одной реплики. Плюёт что-то уничижительное в смазливое лицо Аластора, почти с наслаждением, и громко, с хрипом, говорит каждому из присутствующих, что он думает о них, об их жалких жизнях, об их «процессах» и всей ебучей богадельне в целом, потому что если он сейчас не выговорится, то точно вцепится кому-нибудь в горло. возмещение вреда… Аластор звонит ему тем же вечером, хотя не имеет права, хотя должен был связаться с его лечащим врачом и уже тому высказывать своё фэ, но вместо этого его вязкий, почти заботливый голос льётся Воксу прямо в ухо. Вокс слушает где-то на периферии, стоя у окна, глядя на своё отражение в чёрном стекле, и на каждое замечание его так и подмывает спросить про сужающийся круг, про их неэффективное лечение, про то, что большая часть его синюшных, закадычных друзей внезапно пропадает без вести. — Как это так, господин Аластор, — почти ласково произносит он, — не думаете ли, что Вы хуёво в чужих мозгах ковыряетесь, что люди после Вас уходят в незабытие? — Как это так, господин Вокс, — отвечает голос без интонации, — что Вы лечитесь от алкоголизма, а торчите на препаратах? — Простите, что? — Что, простите? …вреда… Вокс расставляет скрипучие стулья, один за другим, выравнивая их по воображаемой линии, собирает бланки с чужими корявыми признаниями и аккуратно складывает стопкой на столе, потому что руки должны быть заняты, иначе начнут дрожать. Его как будто оставили после уроков. Унизительно. Потому что раньше его всегда оставляли после уроков, и он всегда знал, что ничего хорошего не услышит. Аластор ходит вокруг, напевая какие-то весёлые мотивы. — Какой процент лжи в ваших рассказах? Вокс не оборачивается, поправляет край стула, чтобы не смотреть ему в лицо. — Это имеет значение? — О, безусловно, — Аластор подходит со спины и фамильярно шлёпает его по плечу, — Вам нет места в кругу этих людей. помощь другим зависимым… Толстяк в растянутой футболке заливается слезами, трёт опухшими пальцами посеревшее лицо, размазывает воду и бесконечно жалеет себя. Вокс жалеет своё время, ему становится почти стыдно за дёргающуюся ногу, когда он ловит внимательный взгляд Аластора на себе. Тот сидит вне плотного кольца, немного в стороне, наблюдает. И у Вокса внутри расползается тихое, вязкое удовлетворение, потому что его скрипучий стул тоже отставлен чуть назад, ломая их аккуратный круг. Он не совсем с ними. И это почему-то важно. помощь другим… Вокс плох в играх в долгую, он привык делать всё короткими, резкими рывками, а потом оглядываться вокруг в поиске одобрения, подтверждения, аплодисментов, хоть какого-то кивка, что он молодец. Он терпеливо слушает женщину напротив и старается не скривиться. У неё спутаны на затылке волосы, кожа рыхлая, а изо рта пасёт кислятиной и старым кофе. Воксу глубоко похуй, что у неё забрали детей, но он участливо кивает. Ему всего лишь нужна справка с печатью, плотная бумажка, которой он будет тыкать в нос тупорылым идиотам на работе, когда те начнут шептаться. Пожалуйста, ему правда-правда больше ничего не нужно для счастья. Возможно, ещё таблетки, но об этом он подумает потом. О таком часто вспоминать нельзя, иначе рот наполняется слюной, будто он уже чувствует горькую оболочку на языке, а в руках появится тремор. Он и так с трудом функционирует, держится на тонкой растянутой нитке, он почти разваливается. Какой-то из тысячи блядских процессов уже запущен, потому что он, наконец, признал проблему. Ублюдок Аластор его игнорирует. Вокс не может запомнить его фамилию, она тупо расплывается на бейджике. С того раза они не разговаривали. Аластор продолжает делать вид, что алкоголизм — это действительно проблема Вокса, кивает в нужных местах, задаёт правильные вопросы, ничего не делает с полученной информацией и, судя по всему, выпускать в мир его не собирается. Их маленький-маленький секрет, спрятанный под протоколами и галочками. Как мило. …другим зависимым… Их кружок по интересам странно разросся. Это какой-то бред. Так это не должно работать, но Аластор как будто делает только то, что ему заблагорассудится, и никто не решается спросить: по какому, собственно, протоколу. Вокс плохо помнит людей, с которыми начинал, их лица стёрлись, поблекли, зато новые лезут вперёд, занимают пространство, вытесняют старых. Ему приходится горбиться, наклоняться, чтобы расслышать то, что шепчут обескровленные губы напротив, и этот шёпот больше похож на утечку воздуха, чем на признание. Его стул слишком явно выпирает из круга, стоит чуть дальше, ломает геометрию, и хочется принять это на свой счёт, решить, что его выделяют, что он особенный, но не получается. У него до сих пор нет блядской справки. Аластор давит рукой ему на плечо и Воксу приходится задержаться. Он нервно провожает взглядом других, как те почему-то до отвратительного медленно поднимаются, надевают куртки, плетутся к двери. Кто-то тянется поставить стулья на место, вернуть правильный круг, но Аластор лишь шикает и машет рукой, и скрипучие ножки так и остаются стоять. — Зачем? — У Вокса не хватает терпения, не хватает нервов. Муравьи снова под кожей, в костях и к этому зуду примешивается навязчивая мысль о недоделанной сводке, о том, что файл надо собрать, упаковать в пдф и отправить, пока кто-нибудь не решил, что он снова нестабилен. Ему не хочется задерживаться, не хочется слушать, не хочется стоять в этой полупустой комнате. Его каждый раз дёргает от одной мысли, что кто-то из знакомых увидит его в радиусе километра от этого центра счастья и сделает выводы. — Принесите кофе из служебной кухни, пожалуйста. Бесит. — Это сейчас изощренное издевательство? — Вокс не скрывает раздражения, ему в принципе тяжело держать себя в руках. Аластор тихо выдыхает, отрывается от бланков и наконец смотрит прямо: — Вам бы не препараты глотать, а смирение ложками есть. И гаденько хихикает. Вокс показательно фыркает, разворачивается резко, почти цепляя косяк плечом, и уже в дверях, когда рука ложится на холодную ручку, слышит в спину: — Там нет камер. Своруйте конфетку, отомстите всем нам. …зависимым… — О, привет. Ты долго. Вокс хмурится. На кухне сидит один из тех бедолаг. Один из тех оставшихся тупиц, что торчат здесь с самого первого появления Вокса в группе. Один из самых жалких, который бесконечно размазывает сопли по лицу и остервенело кается. Один из самых бесперспективных, потому что барахтаться в своём дерьме безработицы ему, кажется, отчаянно нравится. И пить с понедельника по среду — тоже. Он как-то шепнул Воксу, мол, пособия выплачивают неплохие, так в чём проблема? С моих налогов они тебе перепадают, съязвил тогда Вокс. В этом и вся чёртова проблема. А признание проблемы запускает процесс… — Ты кофе не видел? — Зачем тебе? — стеклянные глаза удивлённо распахиваются. — Аластор сказал, что ты хотел поговорить. Что тебе тяжело открываться и что мы с тобой похожи. Муравьи, муравьи, бесконечные муравьи добрались до мозга, вгрызаются в извилины и шуршат там. Вокс слишком долго сидел в бездействии: пока сюда ехал, глядя в отражение в лобовом стекле, пока целый час считал царапины на скрипучих стульях во время терапии, пока плёлся по коридору к служебной кухне, слушая, как гулко стучат шаги. Так нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя. Нужно найти блядский кофе и срочно ехать домой. Нужно надломить таблетку и выпить хотя бы половину, просто чтобы шорох в голове стал тише, чтобы круг перестал сужаться, чтобы чужие стеклянные глаза снова стали просто глазами, а не отражениями его собственных страхов. Этот тупица бредит, Аластор не мог такого ляпнуть, не мог сравнить их, не мог поставить их в один ряд, он же сам сказал, что в этом закрытом кругу Воксу не место, сам выдвинул его стул, отодвинул назад, выдернул из плотной геометрии. Сам. Сам. Сам. Вокс шарит по полкам, дёргает дверцы, там неисчерпаемые запасы чая всех сортов: зелёный, ромашка, чёрный, опять ромашка. Где кофе? Где, где, где же? Пальцы цепляют коробки, пачки, что-то падает, шелестит. — Эй, чувак, я понимаю, что правда в глаза колет, но ты пойми… Мы все тут вязнем в одном болоте, а тебя просто комплексы за шею душат. Потная, липкая рука ложится ему на плечо. Вокс спиной чувствует тяжёлое, кислое дыхание. Слишком близко. — То, что ты на себя рубашку выглаженную надел, не делает тебя лучше. — Конечно делает! — Вокс хватает идиота за грудки и встряхивает. Хорошо так, с чувством, с накопленным за недели зудом. Ткань трещит под пальцами, глаза напротив наконец перестают быть стеклянными — в них на секунду вспыхивает что-то живое, испуганное, осознанное. — Посмотри на себя, ты же… Грузное тело дёргается, мужик машет руками вслепую и попадает ему в живот. Вокс морщится, воздух коротко выбивает из лёгких, и в ответ он прикладывает ублюдка об стену. Потом ещё раз. И ещё раз, выравнивая картину. Можно схватить за волосы. Можно впечатать лбом в угол стола. Ещё раз. И ещё. Пока дёрганье не станет слабее. Пока изо рта не перестанет литься этот бесконечный поток кислых слов. Пока кухня не наполнится только тяжёлым дыханием и гулом крови в ушах. Муравьи на секунду замирают. И Вокс даже думает повременить с таблетками. У него, в конце концов, сдача анализов в пятницу. — Оу! Вокс шарахается, ему на секунду становится дурно. Он резко не знает, куда деть глаза, поэтому взгляд мечется от тела к Аластору, от Аластора к телу. И так по кругу. — Я… я… — О, дорогуша, пустяки! — Аластор подходит ближе, аккуратно переступает через вытянутую руку, с интересом разглядывает труп, чуть склоняет голову, щурится. Вид такой бодренький, будто не трагедию оценивает, а эксперимент. Потом смотрит на Вокса без тени паники, осуждения и улыбается. — Полегчало? Хотя кого я спрашиваю, конечно полегчало. Аластор проводит пальцем по краю стола, где осталась вмятина. — Вы как настоящий муравей. Почти как санитар леса, избавили этот мир от мусора. Знаете, самое сложное — это не сам поступок, а честность с собой после него. Вы сделали шаг. Большинство здесь только ноет о болоте, а вы — действуете. Аластор смотрит на него так, как смотрят на перспективных учеников. — Осталось лишь отказаться от лишних подпорок. Таблетки притупляют инстинкт. А вам, Вокс, он очень к лицу. Зависимость — вещь упрямая, но её можно направить. В правильное русло. Он мягко хлопает его по плечу в одобрительном жесте. — Я вами почти горжусь. — Почти? признание проблемы запускает процесс…