Усталость металла

Скарамуш не отходил от стойки уже полчаса. Это перестало быть смешным минут через пять. Минут через десять — стало тревожно. Минут через двадцать — неправильно. Он копировал её голос с идеальной точностью. Не утрировал — наоборот, повторял слишком точно, как зеркало, поставленное вплотную. Те же интонации. Те же паузы. Та же улыбка, чуть наклонённая голова. — здравствуйте! — говорил он. — здравствуйте! — отвечала Руби. — я люблю вас! — я люблю вас! Иногда он задавал вопросы, нарочито вежливые: — А если клиент плачет? — А если клиент умер за столиком? — А если клиент ненавидит тебя? Руби отвечала. Но между словами начали появляться провалы. Микрозависания. Её улыбка застывала на долю секунды дольше, чем нужно. Глаза фокусировались не туда. Голос иногда шёл с запозданием, будто система догоняла саму себя. Х-49 видел это всё. Температура ядра — выше нормы. Перерасход вычислительных циклов. Зацикливание поведенческих шаблонов. — здравствуйте! — повторила Руби. — чем могу быть полезна? — здравствуйте! — в точности тем же тоном ответил Скарамуш, наклоняя голову под тем же углом. — чем могу быть полезна? Пауза. Руби моргнула. Один раз. — ха-ха! — сказала она. — вы такой шутник! — Ха-ха, — повторил Скарамуш, не моргая. Руби повернулась к Х-49: — ваш заказ? — Энергетический батон без сахара, — ответил он автоматически. — извините, — сказала Руби. — я не поняла запрос. Скарамуш наклонился ближе. — А если он попросит… тишины? Руби зависла. Ровно на полсекунды. Скарамуш не отходил. Он задавал вопросы, которые были почти нормальными: — А ты счастлива? — Ты когда-нибудь устаёшь? — А если клиент не улыбается — ты всё равно его любишь? Голос Руби уже начинал плыть. Интонации сбивались. Паузы становились длиннее. — Я люблю… — пауза. — всех одинаково. — Врёшь, — тихо сказал Скарамуш. Руби стояла всё там же — улыбка зафиксирована, корпус слегка наклонён вперёд, как у манекена, которому забыли дать следующую команду. Её глаза моргнули с запозданием. Звук вентиляции в корпусе стал громче, неуместно громким для такой небольшой машины. — Я люблю… — начала она снова. Фраза оборвалась. Не паузой. Сбоем. Голос дёрнулся, исказился, будто воспроизводился через повреждённый динамик. Свет под прозрачной панелью груди вспыхнул ярче обычного — и не погас. Х-49 отметил резкий скачок температуры. Предел был превышен. Он сделал шаг вперёд. Не было предупреждения. Не было сирены. Не было крика. Был всплеск. Свет погас на долю секунды — и мир взорвался. Руби разорвало изнутри. Не аккуратно. Не «технически». Как перегретый котёл, в который забыли поставить клапан. Осколки корпуса, пластик, металл, горячее масло — всё это разлетелось по залу ударной волной. Столы перевернуло. Стёкла лопнули. Музыка оборвалась на высокой ноте. Люди не успели закричать. Тела, которые секунду назад были целыми, разрывались, ломались, сминались о стены. Кого-то отбросило так, что он ударился о потолок. Кого-то — вжало в стойку, оставив на ней влажный, бесформенный след. Мясо. Кровь. Кости. Горячие фрагменты плоти шлёпались на пол, на столы, на стены. Что-то — мягкое, тёплое — ударило Скарамуша в плечо и медленно сползло вниз, оставляя жирный след. Кусок чьей-то руки. Или ноги. Уже не разобрать. Х-49 успел только одно. Он закрыл Клейва. Развернулся, подставляя корпус, принимая на себя осколки, обломки, брызги. Что-то ударило его в спину, что-то — в голову. Чёрное масло потекло по его шее, смешиваясь с чужой кровью. Когда шум стих, осталась тишина. Тёплая. Влажная. Пахнущая железом и мясом. Х-49 стоял неподвижно. Масло стекало по его рукам, капая на пол. Он смотрел перед собой, не фокусируясь. Скарамуш был рядом. Живой. Это было единственное, что имело значение. Он не сказал ни слова. Потому что если бы он заговорил ему пришлось бы признать, что он знал, что это случится. И в этом молчании было больше вины, чем в любом обвинении. Тишина стояла плотная, вязкая. Она липла к суставам, к сенсорам, к горлу. Пол был покрыт скользким слоем — масло, кровь, что-то ещё. Х-49 сделал шаг и едва заметно скорректировал баланс, чтобы не поскользнуться на чьих-то остатках. Он остановился прямо перед Скарамушем. Слишком близко. — Ты, — сказал он. Голос не повысился. Скарамуш повернул голову, прищурился, будто хотел пошутить — и не нашёл слов. — Ты тупой уёбок. — Ты видел перегрев, — продолжил Х-49. — Ты слышал сбои. Ты знал, что система не автономна. Он сделал ещё шаг. — И ты продолжал. Скарамуш выдохнул через нос. — Расслабься, жестянка, я— Х-49 резко схватил его за воротник. Без замаха. Без предупреждения. Ткань треснула, Скарамуш дёрнулся вперёд, почти столкнувшись лбами с Х-49. Сенсоры того вспыхнули красным. — Закрой. Рот. Каждое слово — отдельно. Отчётливо. С угрозой. — Ты превратил помещение с гражданскими в зону поражения. — Ты спровоцировал детонацию в замкнутом пространстве. — Ты убил их. Он встряхнул Скарамуша один раз. Не сильно — достаточно, чтобы донести. — И не потому что был вынужден. — А потому что тебе было скучно. Скарамуш замер. Улыбка исчезла полностью. — Ты думаешь, я не видел? — продолжил Х-49, уже сквозь стиснутые сервоприводы. — Ты смотрел, как она ломается. — Ты ждал. — Тебе нравилось. Он отпустил его резко, будто обжёгся. — Я должен был тебя остановить, — сказал он глухо. — Я обязан был. Кулаки сжались. Металл тихо заскрипел. — Но я этого не сделал. Он отвернулся, будто боялся, что если посмотрит ещё раз — ударит. — Потому что ты мне небезразличен, — вырвалось наконец. — И это делает меня неисправным. Клейв за его спиной не двигался. Даже не дышал. Скарамуш медленно выпрямился, поправляя порванный воротник. Его голос стал тише обычного. — Ты мог сказать раньше. Х-49 резко развернулся. — Я говорил, — рявкнул он впервые. — Ты просто никогда никого не слушаешь. Пауза. — Если ты ещё раз решишь проверить пределы ради развлечения, — продолжил он уже холодно, — я не буду выбирать слова. — И я не буду сомневаться. Он посмотрел на Клейва. Потом снова на Скарамуша. — Ребёнка я прикрою. — Тебя — нет. Это было не обещание. Это был приговор. Скарамуш усмехнулся — слабо, криво, почти машинально. — …Злишься, значит. Тишина держалась слишком долго. Не та, что приходит после боя — а та, что появляется, когда система ещё не решила, что делать с тем, что произошло. Пол был залит. Не маслом — не только. Куски плоти, обрывки одежды, что-то, что когда-то было лицами, телами, руками. Всё вперемешку с расплавленным пластиком, соусами, рекламными панелями. Стены — в брызгах. Потолок — в потёках. Клейв сидел у перевёрнутого столика. Х-49 стоял перед ним, прикрыв его корпусом, рукой, всем, чем мог. На подростка почти ничего не попало. На Скарамуша — да. Что-то липкое стекало с края шляпы. Капало на плечо. Он даже не вытирал. — …ну, — выдохнул он наконец, криво усмехаясь. — Зато обслуживание было взрывн— Удар пришёл без предупреждения. Не широкий. Не красивый. Короткий, механически точный. Скарамуш отлетел в сторону и врезался в стойку. Металл звякнул. Шляпа слетела на пол. Он не успел даже сказать «эй». Х-49 стоял над ним. Плечи напряжены. Голос — ровный. Слишком ровный. Второй удар. Сильнее. В челюсть. Скарамуш сполз по стойке и остался сидеть на полу, моргнув раз, другой. И — впервые — не ответил сразу. — Ты видел показатели? — продолжал Х-49, делая шаг ближе. — Ты видел, что происходит, и продолжал. Он схватил Скарамуша за ворот и втащил обратно на ноги. — Ты знал. — Ты видел. — И тебе было смешно. Третий удар. Не в лицо — в корпус. Так, что Скарамуш резко выдохнул, согнувшись. Клейв дёрнулся. — Х-49— — МОЛЧИ, — рявкнул он, даже не глядя. Скарамуш хрипло рассмеялся. Нервно. Почти автоматически. — Ого… — выдохнул он. — Значит, вот как мы теперь… воспитываем. Четвёртый удар. Резкий. Окончательный. Х-49 остановился сам. Рука дрожала. Он смотрел на Скарамуша сверху вниз. Долго. Слишком долго. — Извинения, — сказал он наконец, — мне не нужны. Пауза. — Мне нужно, чтобы ты думал, прежде чем превращать всё вокруг в трупы. Скарамуш медленно выпрямился. Провёл тыльной стороной ладони по губе. Посмотрел на чёрную жижу на пальцах. — …принято, — тихо сказал он. Без язвительности. Без улыбки. И это было куда страшнее, чем если бы он огрызнулся. Х-49 развернулся. Подошёл к Клейву. Проверил цел ли он — Пойдём. Скарамуш остался стоять ещё секунду. Потом поднял шляпу. Надел. И, не сказав ни слова, пошёл следом. Он не извинился. Но впервые — замолчал не из упрямства. И это значило, что удары всё-таки дошли. Х-49 смог только успокоиться после событий в баре — и то условно. Системы вернулись в допустимые пределы, сигналы выровнялись, но внутри всё продолжало фонить, как плохо заэкранированный кабель. А потом его объект привязанности, ради которого он однажды поклялся жизнью, снова отворил какую-то ересь — и это чувство только усилилось. Он шёл впереди. Не оглядываясь. Ладонь Х-49 была сомкнута вокруг руки Клейва — крепко, но не болезненно. Не защита даже, а якорь. Что-то простое. Реальное. То, что не взрывается из-за глупой шутки. Метель била в лицо. Снег хлестал по корпусу, забивался в стыки, скрипел под сервоприводами. Температура падала, датчики фиксировали обледенение, но он не замедлялся. Он шёл так, словно если остановится — всё, что он так старательно держал под контролем, вырвется наружу. Скарамуш шёл позади. Впервые за всё время рядом с Х-49 он молчал. Не потому что нечего было сказать — наоборот. Слишком много. Слова застревали где-то между процессорами и гордостью, цеплялись друг за друга, превращаясь в бессмысленный шум, который он так и не решался выпустить наружу. Он перебирал пальцами, словно проверяя, все ли на месте. Металл был холодным, липким от засохших брызгов крови, но это не имело значения. Пятна темнели на манжетах, въелись в складки ткани. Рукава сюртука трепались на ветру, хлопали, будто пытались привлечь внимание. Будто просили: посмотри на меня. Х-49 не смотрел. Он остановился так внезапно, что Клейв едва не врезался в него. Х-49 разжал пальцы и сделал шаг в сторону, разворачиваясь к Скарамушу. Ветер тут же ударил в лицо, заполнил паузу, но это было лучше, чем тишина. — Ты все как всегда испортил, — сказал он. Не громко. Не срываясь. От этого было хуже. Скарамуш замер. Улыбка не появилась. Ни кривая, ни защитная, никакая. Он открыл рот — и закрыл обратно. — Я… — начал он и осёкся. Х-49 сделал шаг ближе. Потом ещё один. Снег хрустнул под ногами. — Нет, — перебил он. — Даже не начинай. Ты не «пошутил». Ты не «проверил систему». Ты сломал её. С людьми внутри. Кулак пришёлся в скулу резко, без замаха. Металл о металл. Тупой звук, глухой, почти неприлично тихий. Скарамуш пошатнулся, но устоял. Второй удар был сильнее — в челюсть. Голова дёрнулась в сторону, сюртук снова хлопнул на ветру. — Х-49! — Клейв сделал шаг вперёд. — Не лезь, — отрезал он, не оборачиваясь. Он ударил ещё раз. И ещё. Не чтобы убить. Не чтобы наказать. Чтобы хоть что-то встало на место. Чтобы эта ухмылка больше никогда не появилась там, где ей быть не должно. Скарамуш не сопротивлялся. Не смеялся. Не отвечал. Когда всё закончилось, они стояли в снегу, тяжело дыша — если это вообще можно было так назвать. Метель продолжала выть, будто ей было всё равно. Х-49 отступил на шаг. Посмотрел на него — по-настоящему, впервые за всё это время. — Больше так не делай, — сказал он глухо. — Потому что в следующий раз я могу не остановиться. Он развернулся и снова пошёл вперёд. Не оглядываясь. Горячее чёрное масло хлынуло из носового шва, стекая по подбородку густыми каплями. Скарамуш протяжно простонал — звук вышел рваным, некрасивым, как помехи в старом динамике. Экранчик на лице, где обычно плясали глаза, пошёл тонкой паутинкой трещин; изображение дёрнулось, мигнуло и на секунду погасло. Он стоял на коленях, обхватив руками живот, сутулясь, будто пытался свернуться внутрь себя. Каждый микродвижок отзывался тупой болью, баланс сбивался, гироскоп отчаянно пытался вернуть его в вертикаль, но тело не слушалось. Глупо. Мысль пришла не сразу. Сначала была только боль. Потом — холод. Потом — осознание. Он сам это сделал. Скарамуш втянул воздух — резко, с сипом, будто дыхание тоже было повреждено. Масло капнуло на снег, оставляя тёмные, почти аккуратные пятна. Он смотрел на них секунду дольше, чем нужно, словно ожидал, что они что-то скажут. Не сказали. Немного пошатываясь, он всё-таки поднялся. Ноги дрожали, шаг получился кривым, но он удержался. Где-то впереди, сквозь завывание ветра и белую пелену, уходила фигура Х-49. Ровная. Прямая. Даже сейчас — идеальная. — Эй… — вырвалось у него. Голос был тихим. Слишком тихим, чтобы его услышали. Он сделал шаг. Потом ещё один. Снег сразу показался глубже, тяжелее. Каждый шаг отдавался в корпусе, будто кто-то изнутри продолжал бить, методично, без злости. Ты всё испортил. Фраза застряла где-то внутри, снова и снова прокручиваясь, как заевшая запись. Он хотел возразить — автоматически, по привычке. Хотел сказать, что не думал, что просто проверял, что она и так была неисправна. Все эти слова были знакомыми, удобными. И вдруг — не сработали. Он вспомнил лица. Не чётко. Обрывками. Куски плоти, брызги, запах, от которого даже фильтры не спасали. И Х-49 — стоящий рядом, молча, с маслом на руках, смотрящий не на него, а мимо. Это было хуже любого удара. Скарамуш ускорился, почти переходя на бег, но ноги снова подвели. Он споткнулся, едва не упал, ухватился за собственное колено, выругался сквозь зубы — без привычного ехидства, устало. — Чёрт… — прошептал он, больше себе. Он поднял голову. Х-49 был уже далеко. далеко, чтобы догнать. близко, чтобы сделать вид, что ничего не произошло. Скарамуш выпрямился, насколько смог. Провёл тыльной стороной ладони по лицу — размазал масло ещё сильнее. Экран мигнул, пытаясь восстановить изображение. Получилось криво: мир распадался на полосы и тени. Я не хотел. Мысль была честной. И от этого — бесполезной. Он сделал ещё шаг вперёд. Потом остановился. Впервые за долгое время он не знал, что сказать. И, возможно, впервые — понимал, что извинение не всегда чинит то, что сломал. Х-49 остановился. Он услышал это раньше, чем увидел — неровный металлический звук, сбившийся ритм шагов. Не снег. Не ветер. Скарамуш. Повреждённые сервоприводы всегда звучали одинаково. Х-49 выдохнул — резко, через сжатые фильтры. Пальцы на секунду сжались, будто он собирался что-то сломать. Или кого-то. Он обернулся. Скарамуш шёл, накренившись вперёд, одной рукой прижимая корпус, другой — придерживая треснувший экран. По краю лицевой панели всё ещё сочилось чёрное масло, застывая неровными потёками. Он делал вид, что всё в порядке. Делал это плохо. — Стой, — сказал Х-49. Не приказ. Не забота. Фиксация факта. Скарамуш не остановился. Сделал ещё шаг — и пошатнулся. Х-49 оказался рядом быстрее, чем сам это осознал. Схватил его за плечо — жёстко, почти грубо — и дёрнул на себя, не давая упасть. Контакт вышел резким, болезненным для обоих. — Не драматизируй, — хрипло выдал Скарамуш. — Я ещё… — Заткнись, — оборвал Х-49. Он усадил его прямо в снег. Не аккуратно — функционально. Колени Скарамуша ушли в сугроб, корпус дёрнулся, но он не стал сопротивляться. Х-49 присел напротив. Молчание между ними было натянутым, как оголённый кабель. Он смотрел на повреждения без эмоций — так, как смотрел бы на любой другой механизм. Трещина в экране. Сбой калибровки шеи. Смещение панели в районе солнечного сплетения. Утечка масла — не критическая, но заметная. — Ты идиот, — сказал он ровно. Без крика. Это было хуже. Скарамуш усмехнулся, но дёрнул уголком экрана — больно. — А ты только сейчас заметил? Х-49 не ответил. Он расстегнул пальто, вытащил из внутреннего отсека ремонтный модуль — тот самый, который хранил для экстренных случаев. Для Клейва. Для себя. Не для него. Пальцы работали быстро. Резко. Он прижал треснувший край экрана, фиксируя его, ввёл стабилизатор, отключил внешний сенсор, чтобы тот не коротил. Скарамуш дёрнулся, когда разряд прошёл по повреждённому контуру. — Ай, — выдохнул он. — Можно было предупредить. — Можно было не доводить до взрыва, — отрезал Х-49. Он подтянул ближе Скарамуша за ворот сюртука — так, будто собирался снова ударить. На самом деле — чтобы дотянуться до задней панели шеи. Там мигал аварийный индикатор. Х-49 закрыл его ладонью. Выключил вручную. — Ты чуть не отключился по дороге, — сказал он тише. — Ещё десять минут — и я бы тащил тебя волоком. Скарамуш резко вскинул голову. — О, серьёзно? — голос сорвался, стал резким, злым. — Это сейчас ты заботливого из себя строишь? Он дёрнулся вперёд, почти врезаясь лбом в корпус Х-49. — Ты меня минуту назад отпиздил, — процедил он. — Сломал мне половину стабилизаторов, размазал по снегу, а теперь вдруг переживаешь, что я отключусь? Экран на его лице мигнул, пошёл рябью. — Или это входит в твою программу? Сначала выбить мозги, потом чинить, потому что жалко выбрасывать? Он выпрямился неровно, покачнувшись, но не отступил. — Не делай вид, что это забота, — сказал он тише, но злее. — Ты сам довёл меня до этого состояния. Пауза. Х-49 смотрел на него сверху вниз. Долго. — Да, — сказал он наконец. — Довёл. Скарамуш моргнул. — И если бы я мог откатить это назад, — продолжил Х-49, сжимая пальцы, — я бы всё равно ударил тебя снова. Он шагнул ближе. — Потому что ты чуть не убил нас всех. Ещё пауза. — Но это не значит, что я позволю тебе сдохнуть. Тишина стала густой, вязкой. Скарамуш хотел ответить — это было видно. Слова уже были на языке. Но вместо этого он только фыркнул и отвернулся, вытирая потёк масла тыльной стороной ладони. — Ты больной, — буркнул он. — Я знаю, — ответил Х-49. Это было непривычно для Скарамуша. Обычно он отшучивался. Язвил. Отбивался словами, как щитом. Сейчас — просто сидел, позволив Х-49 возиться с собой, не глядя в глаза. — Ты же злишься, — наконец сказал он. Не вопрос. Констатация. — Да, — ответил Х-49. Он затянул крепление сильнее, чем нужно. Скарамуш тихо зашипел. — Тогда почему… — Потому что, — перебил Х-49 и на секунду замер. Руки остановились. Не потому что он не знал, что делать. А потому что дальше были слова, а он не имел на них права. Он закончил фиксацию, убрал модуль, поднялся. — Потому что ты ещё не закончил портить мне жизнь, — сухо сказал он. — А я не позволю тебе сломаться раньше времени. Он развернулся и пошёл дальше. Через пару секунд Скарамуш медленно поднялся следом. Шёл осторожнее. Тише. Уже не делая вид, что всё в порядке. И впервые за долгое время — не отставая. Метель усилилась. Снег валил горизонтально, скрадывая очертания мира, превращая всё вокруг в белую пустоту. Земля под ногами стала неровной, уходящей вниз — сначала незаметно, потом всё резче. Вдруг, перед ними встал мост. Старый. Подвесной. Собранный из металлических секций, тросов и деревянных настилов, давно пропитанных влагой и льдом. Некоторые доски отсутствовали вовсе, заменённые ржавыми листами. Троса провисли, покрытые инеем, и при каждом порыве ветра конструкция тихо скрипела, будто жалуясь на сам факт своего существования. Под мостом — ничего. Белая мгла. Глубина, которую невозможно было оценить. Клейв подошёл ближе, заглянул вниз — и тут же отпрянул. Х-49 молчал. Он уже считал. Масса. Нагрузка. Износ. Температура металла. Ветер. Вердикт был неприятным. — По одному, — сказал он наконец. — Медленно. Без резких движений. Он посмотрел на Клейва. — Ты первый. — Эй, — тут же встрял Скарамуш. — А почему не я? Х-49 повернул голову. — Потому что ты тяжелее нас всех. Скарамуш открыл рот, явно собираясь возмутиться — и замолчал. — И потому что если ты провалишься, — продолжил Х-49 ровно, — я не смогу тебя вытащить. Ветер ударил сильнее. Мост скрипнул, словно подтверждая сказанное. Клейв нервно сглотнул. — Я… я могу. Он шагнул на первую доску. Мост откликнулся глухим стоном. Троса натянулись. Секция слегка ушла вниз. Х-49 не отрывал от него взгляда ни на секунду. Когда Клейв был уже на середине, Скарамуш вдруг сказал: — А если он рухнет? — Тогда ты останешься здесь, — ответил Х-49, не глядя на него. — Один? — Со мной, — добавил он после паузы. Скарамуш усмехнулся криво. — Ну спасибо, романтик. Но он всё-таки замолчал. Клейв добрался до другой стороны. Обернулся. Махнул рукой. — Я… я на месте! Х-49 сделал шаг к мосту. И остановился. Он посмотрел на Скарамуша. Долго. — Ты пойдёшь последним, — сказал он. — И только если конструкция выдержит меня. Скарамуш прищурился. — Боишься, что я снова всё испорчу? Мост скрипел. Ветер выл. Снег резал сенсоры. Х-49 ступил на настил. Металл под ногами ответил треском. Каждый шаг был выверен: центр тяжести смещён, давление распределено, скорость подобрана так, чтобы не вызвать резонанса в тросах. Мост скрипел, но не протестующе — скорее устало, как старая машина, которой наконец-то пользуются правильно. Клейв смотрел, затаив дыхание. Х-49 дошёл до середины. Потом дальше. Ни разу не оступился. Даже ветер не сбил его с ритма. Он ступил на твёрдую землю по другую сторону и обернулся. — Безопасно, — сказал он. Скарамуш стоял у края, глядя на мост так, будто тот его оскорбил. — Конечно, — протянул он. — Ты прошёл, будто это коридор на базе. Даже не вспотел. — У меня нет потовых желез, — отозвался Х-49. Скарамуш фыркнул. — Я не об этом. Он сделал шаг вперёд — и тут же остановился. Мост качнулся. Совсем немного. Но этого хватило. Экранчик его глаз дёрнулся. Интерфейс моргнул. Х-49 напрягся. — Не спеши, — сказал он. — Синхронизируй шаг с колебаниями. — О, спасибо, — съязвил Скарамуш. — А может, ещё инструкцию приложишь? «Как не сдохнуть, пока твой любовник смотрит». Скарамуш сделал ещё шаг. Потом ещё. Мост заскрипел громче. Троса натянулись. Одна из досок под ногой жалобно хрустнула. Скарамуш замер. — Слушай, — сказал он уже тише. — Если эта хрень сейчас рухнет… — Я тебя поймаю, — перебил Х-49. — Ты минуту назад сказал, что не сможешь. — Я сказал, что не смогу вытащить, — уточнил он. — Поймать — смогу. Пауза. Скарамуш медленно выдохнул. — Вот же ты… — он усмехнулся криво. — Самый хреновый аргумент из всех возможных. И всё-таки пошёл дальше. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Не из-за конструкции. Из-за взгляда Х-49, который он чувствовал спиной. Когда до конца оставалось совсем немного, мост вдруг дёрнуло порывом ветра. Скарамуш оступился. Всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы мир накренился. Мост дёрнуло. Резко. Не предупреждая. Нога Скарамуша соскользнула с обледенелой доски, корпус повело в сторону, и в следующий миг под ним уже не было опоры — только пустота, ветер и хруст тросов, которые не собирались держать его вес. Он даже не успел выругаться. Рука Х-49 рванулась вперёд раньше, чем сработали аварийные протоколы. Хват был жёсткий. Пальцы сомкнулись на запястье Скарамуша с такой силой, что металл жалобно скрипнул. Импульс прошёл по сервоприводам, Х-49 резко ушёл в упор, вбивая каблуки в снег, компенсируя рывок. Мост завыл. Скарамуш повис. Воздух выбило из процессоров. Экранчик глаз мигнул, на секунду погас — и снова включился, хаотично, с помехами. — …сука, — выдавил он хрипло. Рука Х-49 дрожала. Троса скрипели, снег сыпался вниз, исчезая в белой пустоте под мостом. Клейв вскрикнул. — Он… он сейчас сорвётся! — Нет, — коротко сказал Х-49. И рванул. Одним движением он дёрнул Скарамуша вверх, почти грубо, притягивая к себе, и в следующий момент тот уже врезался в его грудь носом, сбивая дыхание. Они рухнули на настил моста вместе. Доски жалобно треснули, но выдержали. Скарамуш лежал, чут-ли не задыхаясь. Экранчик мигал, показывая бессвязные символы. Из трещины на лице медленно сочилось чёрное масло, капая между досками. Х-49 навис над ним. — Ты… — начал Скарамуш, пытаясь усмехнуться. — Ты же говорил, что не будешь… Х-49 резко схватил его за ворот сюртука и рывком посадил. — Молчи, — сказал он глухо. — Просто молчи хоть секунду. Пауза. Скарамуш смотрел на него снизу вверх. Без насмешки. Без привычного блеска. Только с чем-то уязвимым, злым и испуганным одновременно. — Ты меня чуть не убил, — тихо сказал он. — А теперь вытаскиваешь. Определись уже. Х-49 сжал пальцы сильнее — потом отпустил. Резко. Как будто обжёгся. — Я определился, — сказал он. — Именно поэтому ты сейчас жив. Он поднялся первым и протянул руку. Не как спасатель. Как выбор. Мост всё ещё скрипел. Ветер всё ещё выл. А Скарамуш смотрел на эту руку дольше, чем было разумно. И только потом вложил свою.

***

Поле законыилось быстро. Снег больше не лежал ровным ковром — он проваливался, ломался, уходил под ноги, обнажая корни и камни. Дальше начинался лес. Не аккуратный. Не «приглашённый». Настоящая тайга — густая, тёмная, пахнущая смолой и холодом. Деревья стояли близко друг к другу, словно сговорились не пускать чужих. Ветер здесь не гулял — он застревал между стволами, выл где-то сверху и сыпал на головы сухой снег. Клейв начал мёрзнуть первым. Не жаловался — просто движения стали резче, плечи приподнялись, шаг сбился. Он тёр единственной ладоней металлическое предплечья, будто мог стереть холод трением. Скарамуш держался хуже, чем хотел показать. Его походка оставалась театрально расслабленной, но корпус временами подрагивал, а пальцы то сжимались, то разжимались, проверяя собственную отзывчивость. 49 шёл впереди, прокладывая маршрут между деревьями, выбирая места, где снег был плотнее. Иногда останавливался, и вслушивался. Через несколько часов лес начал меняться. Появились следы. Не звериные — аккуратные, повторяющиеся. Дровяные поленья, сложенные под навесом. Верёвки. Колеи, утоптанные ногами, а не техникой. Запах дыма. Деревня возникла сначала как намёк. Тепло в воздухе. Тени между деревьями. Потом — дома. Невысокие, деревянные, с крутыми крышами, чтобы снег не задерживался. Ни антенн. Ни проводов. Ни света, кроме живого — огоньков за окнами. Деревня жила тихо. Не вымершей тишиной — живой. Такой, в которой слышно, как скрипит снег под чьими-то шагами, как потрескивают дрова, как где-то за домами переговариваются голоса. Первым их заметили не взрослые. Из-за угла одного из домов выглянул лисёнок — худой, в толстой шерстяной накидке, с хвостом, обмотанным вокруг вместо пояса. Он замер, уставившись на троицу, будто пытался понять, реальны ли они. Потом медленно отступил назад. Через минуту появились остальные. Белые лисы. Высокие и низкие, старые и совсем молодые. Мех густой, выгоревший на концах, одежда простая: мех, ткань, кожа. Ни одного металлического украшения. Ни одного экрана. В руках — не оружие, а инструменты: топоры, корзины, ведра. Они не выглядели испуганными. Скорее — настороженными. Один из лисов вышел вперёд. Старик. Его усы были седыми, а мех на плечах потемнел от времени и дыма. Он посмотрел сначала на Х-49. Долго. Потом — на Скарамуша. И только потом — на Клейва. — Вы пришли из снега, — сказал он спокойно. — Значит, не враги. Пока. Х-49 слегка наклонил голову. — Нам нужен приют, — сказал он. — И тепло. Ненадолго. Старик кивнул. — Тепло у нас есть. Вопрос — зачем оно вам. Скарамуш, не выдержав паузы, шагнул вперёд. — А ещё, — добавил он бодро, — если у вас вдруг найдётся розетка… или генератор… или, не знаю, магический круг энергии — я был бы бесконечно признателен. Наступила тишина. Лисы переглянулись. — …Ро… зет… ка? — осторожно повторил кто-то из молодых. Скарамуш уже достал телефон, ткнул в чёрный экран, потряс им. — Вот это. Оно раньше светилось. Очень полезная штука. Показывает время, новости, иногда — идиотов. Старик наклонился ближе. Посмотрел. Понюхал. — Это амулет? — спросил он наконец. Клейв поперхнулся смешком. — Почти, — пробормотал он. — Он разрядился, — терпеливо пояснил Скарамуш. — Мне нужно… зарядить его. Старик выпрямился. — Мы не кормим вещи, — сказал он спокойно. — Только людей и зверей. — Я и не человек, — автоматически ответил Скарамуш. Это тоже не помогло. Лисы начали перешёптываться. Несколько смотрели на Скарамуша уже с тем же выражением, с каким раньше смотрели на Зэофилуса. — Отлично, — вздохнул он, убирая телефон. — Опять я сумасшедший. Х-49 всё это время молчал. Он наблюдал. За тем, как Клейв медленно оттаивал, тянулся ближе к огню у ближайшего дома. За тем, как лисы держат дистанцию — не из страха, а из уважения. За тем, как Скарамуш, замёрзший и побитый, всё равно не может перестать быть собой. — Мы уйдём утром, — сказал Х-49 старику. — Если позволите переночевать. Старик изучал его долго. — Машины обычно не просят, — сказал он. — Они берут. — Я не беру, — ответил Х-49. — Я защищаю. Он положил ладонь на плечо Клейва. Не показательно. Просто чтобы было видно. Старик медленно кивнул. — Тогда входите. Но знайте: в лесу нет Аку. Нет законов города. И нет снисхождения к тем, кто не уважает тишину. Скарамуш усмехнулся. — Обещаю, — сказал он. — Я буду очень тихо страдать. И впервые за долгое время это было почти правдой.