Почти медовый месяц.

Самое худшее в кризисах — это то, что их невозможно просто проигнорировать. Я не могла вернуться в постель, забраться под одеяло и проспать следующий месяц, потому что уже в восемь утра, всего через час после ухода Риты, тиа Мария написала мне, что я должна прийти в «Камелию» и поговорить с Дэвидом о работе. Дэвид был лет на десять старше меня, но с мальчишеским лицом и той самой игривой улыбкой, которая странным образом помогала не замечать пульсирующую фоновую боль в голове — того желания рвать на себе волосы, кричать и пинаться от бессилия. Я бывала в «Камелии», наверное, сотни раз. Но видеть её изнутри, глазами сотрудника, оказалось чистым сюрреализмом. Дэвид вручил мне униформу, показал, где на кухне к стене приклеено расписание смен, как устроены процессы, и где персонал собирается на ужин перед открытием ресторана каждый вечер. У меня за плечами были годы работы официанткой — в том числе и у моего кузена Дэвида в другом ресторане, — но я никогда не работала в таком шикарном месте. На работе я теперь носила чёрные брюки и накрахмаленную белую рубашку с простым фартуком на талии. Мне предстояло заучивать постоянно меняющееся меню. А ещё — пройти обучение у сомелье и кондитера. Признаюсь, этих двух пунктов я ждала почти с восторгом. Дэвид познакомил меня с остальными официантами, стараясь не упоминать, что я его кузина, а также с шеф-поварами, су-шефами и барменом, который, как оказалось, ещё и занимался инвентаризацией. В моей голове уже теснились имена, лица и обрывки инструкций, поэтому я была благодарна ему, когда он повернулся ко мне и сказал, что завтра вечером я должна быть здесь на собрании персонала и на репетиции, которая начинается в четыре. Мне предстояло делать всё так же, как официанту по имени Питер. Когда Дэвид подмигнул мне, явно намекая, что Питер ещё и симпатичный, у меня вдруг неприятно сжался желудок. Я не хотела никакого «симпатичного Питера». Я хотела быть со своим самым красивым итальянцем — тем, кто покорил меня остроумием и смехом, а ещё своими бицепсами и этими чертовыми ключицами, которые будто были вылеплены специально, чтобы на них смотреть слишком долго. Но я злилась на него. А он, возможно, злился на меня. И, клянусь жизнью, я понятия не имела, как теперь может выглядеть наше сближение. Дэвид, должно быть, что-то заметил на моём лице, потому что тут же наклонился, поцеловал меня в макушку и сказал: — Ах ты моя дорогая! И я вдруг оказалась в его объятиях — и позволила себе утонуть в них. Неважно, была ли это рука судьбы или результат многих усилий моей семьи, я не могла не признать: у меня действительно удивительные люди рядом. Когда я возвращалась домой, был ещё только полдень. И мне стало грустно от осознания, что у Гамильтонов я бы сейчас знакомилась с новыми коллегами, открывала счета, вживалась в совершенно другую жизнь. Но при этом где-то глубоко внутри меня теплился слабый проблеск… облегчения. Даже не совсем облегчения — скорее чего-то очень на него похожего. Дело было в том, что я уже смирилась с произошедшим. Я всё испортила — и меня из-за этого уволили. Этот факт было невозможно обойти, как и другой: благодаря семье у меня появилась работа, которая может приносить мне ровно столько, сколько нужно. И впервые у меня появилось пространство, чтобы остановиться и понять, чего я действительно хочу от жизни. После аспирантуры у меня был короткий постдок, а затем я сразу ушла в фармацевтику — стала связующим звеном между учёными-исследователями и врачами. Мне нравилось «переводить» науку на понятный клинический язык. Но если быть честной, у меня никогда не было работы, которая по-настоящему зажигала бы меня. Разговор с Пьеро о том, чем он занимается в жизни, заставил меня почувствовать себя каким-то Дилбертом в юбке. Почему я должна тратить свою жизнь на то, что меня не зажигает, если его дело буквально искрится у него в глазах? Это напоминание о Пьеро чуть не заставило меня застонать вслух. И хотя я знала, что он сейчас на на каком-то очередном интервью , я всё равно достала телефон и быстро написала: О: Я буду дома сегодня вечером, если ты захочешь заехать. Он ответил через пару минут: П:Я буду у тебя около семи. И ещё три сообщения. Взглянув на часы, я увидела, что у меня есть еще семь часов до приезда Пьеро. Я прибралась, сделала покупки, поспала, позубрила меню «Камелии» и занялась своим любимым делом — на нервной почве что-то готовить на кухне. Все это заняло у меня часов пять. Время тянулось бесконечно. Этот день, кажется, решил не заканчиваться вовсе. Я не могла позвонить Рите и поболтать с ней обо всем этом — была уверена, что она все еще не разговаривает со мной. Но сколько это продлится? Неужели она будет до бесконечности верить Францу, и мне придется взять свои слова назад? Хотя… я ведь не сделала ничего плохого. Я положила меню на кофейный столик и растянулась на ковре. От мысли, что этот разрыв между мной и Ритой может стать постоянным, у меня закружилась голова. Может, стоило бы выбраться с кем-нибудь, чтобы отвлечься? Но Диего, Наталья и Джулс были на работе, а мама только зря начнет волноваться. Звонок кому-нибудь еще из семьи приведет к тому, что пятнадцать человек появятся у меня на пороге с сочувствием и ужином — ровно в тот момент, когда мы с Пьеро будем пытаться все уладить. К счастью, Пьеро не заставил себя ждать. Он пришел ровно в семь, держа в руках коробочки с едой из тибетской кухни. Они пахли куда соблазнительнее, чем пицца, которую я уже заказала для нас. — Привет, — сказал он и слегка улыбнулся. Потом наклонился, будто собирался поцеловать меня в губы… но в последний момент свернул и коснулся моей щеки. Мое сердце словно провалилось. Я отступила, пропуская его внутрь, и мне вдруг стало жарко в собственной квартире. Все показалось слишком маленьким. Я старалась смотреть куда угодно, только не на его лицо. Если я посмотрю на него и почувствую, что между нами действительно что-то не так, я не смогу удержаться для разговора, который нам необходим. Все было странно. Он прошел за мной на кухню, мы расставили тарелки с едой, а потом уселись на пол в гостиной — по разные стороны кофейного столика, лицом друг к другу. Тишина разрасталась вокруг меня огромным пузырем. Последнюю неделю Пьеро почти жил здесь. А теперь казалось, будто мы снова стали чужими. Он поковырял вилкой в рисе: — Ты почти не смотришь на меня с тех пор, как я пришел. Ответ родился мгновенно, но так и застрял в пересохшем горле: «Потому что ты поцеловал меня в щеку. Потому что не притянул к себе и не потерялся со мной в долгом поцелуе. У меня чувство, будто я только что была с тобой — и ты уже ушел». Сказать это не получилось. Я впервые подняла на него глаза и попыталась улыбнуться. Он, кажется, заметил, насколько неудачной вышла эта улыбка, и это явно его огорчило. Боль в горле нарастала, и я поняла, что нужные слова просто не находятся. Эти мрачные посиделки я ненавидела даже больше, чем наши споры. — Это так странно, — сказала я. — Было бы проще язвить, как обычно. Он вяло кивнул, продолжая ковыряться в еде, и признался, что сегодня у него нет сил на язвительность. Я ответила, что у меня — тоже. Мне вдруг до боли захотелось подползти к нему и устроиться у него на коленях. Захотелось, чтобы он поддразнил меня — из-за моего слишком маленького лифчика или из-за того, что я не могу усидеть по другую сторону стола даже до конца этого странного ужина. На секунду мне показалось, что Франц стоит между нами невидимой тенью, не давая нам быть такими, как обычно. — Вчера вечером я разговаривал с Францем, — начал Пьеро и тут же добавил: — Это было поздно. Я зашел к ним под самый вечер. Рита об этом не упоминала. Она вообще знала, что Пьеро приходил? — И что же? — тихо спросила я. Аппетита не было: я просто гоняла кусок говядины по тарелке туда-сюда. — Он был очень удивлен, что ты так восприняла его слова, — сказал Пьеро. Кислота разлилась по желудку. — Какое потрясение. Пьеро бросил вилку на столик, откинулся на руки и пристально посмотрел на меня: — Слушай… что мне теперь делать? Моя девушка считает, что мой брат к ней приставал, а он говорит, что это не так. Есть ли вообще смысл разбирать, кто из вас прав? Вы оба обижены. — Ты должен мне верить. И это принципиально — кто здесь прав. — Оли… мы вместе всего две недели, — беспомощно произнес он. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы уложить это в голове. — Ты думаешь, что я обманываю, потому что наши отношения только начались? Он тяжело вздохнул и провел ладонью по лицу. — Пьеро, — тихо сказала я, — я не ослышалась. Он сделал мне непристойное предложение. Я не могу притворяться, что этого не было. — Я не думаю, что он имел в виду то, что ты подумала. Ты ведь всегда готова видеть в нем худшее. Я растерянно моргнула и снова уткнулась в тарелку. Сейчас было бы так легко заключить мир с Пьеро и Ритой, просто сказав: «Наверное, ты прав». И даже себя попытаться убедить в этом. После всего случившегося я, конечно, буду думать о Франце только худшее — и вот, как просто можно оставить его в покое навсегда. Но я не могла. Слишком много красных флагов кричали об опасности. Почему я одна их вижу? Потому что я пессимистка? Потому что ищу худшее в людях? Нет. По крайней мере, теперь — точно нет. В конце концов, я влюбилась в Пьеро на том острове. Я в восторге от работы в «Камелии» и впервые чувствую, что могу действительно подумать о том, какой хочу видеть свою жизнь. Я пыталась исправить в себе все, что не работало, потому что знаю: у меня есть выбор. Не одна удача управляет мной — я стараюсь быть активной. Но почему-то никто не хочет позволить мне это. И почему Франц не пришел сам, а только Пьеро пытается все уладить со мной? Я знала ответ: он уверен, что мне не поверят. Что все скажут: «О, эта Олив… она всегда видит в людях худшее». Мое мнение для них несущественно — в их глазах я навсегда останусь неисправимой пессимисткой. — Ты уже говорила с Ритой? — спросил он. Я почувствовала, как жар ползет вверх по шее и заливает щеки. То, что моя сестра сейчас на стороне Пьеро и Франца, по-настоящему убивало меня. Я не смогла сказать это вслух — и просто кивнула. — Ты рассказала ей, что он встречался с другими женщинами до того, как его отношения с Ритой стали исключительными? — вкрадчиво спросил Пьеро. Я снова кивнула. — А насчет вчерашнего вечера? Услышав мое «Да», он раздраженно произнес: — Я думал, ты ничего ей не скажешь. Я изумленно посмотрела на него: — А я, значит, должна была заранее знать, что Франц станет приставать к сестре своей жены? Наверное, я тебя разочаровала, да? Он долго смотрел на меня: — И как это восприняла Рита? Мое молчание сказало за меня. Он понял, что и она мне не поверила. — Она ничего не знала о других женщинах, Пьеро. Она думает, что Франц был только с ней с самого первого дня их знакомства. Пьеро смотрел на меня с жалостью, и мне хотелось кричать. — Значит, ты не смогла просто оставить все это в покое? — спросил он. У меня даже челюсть отвисла: — С какой стати?! Муж моей сестры изменял ей с первого дня, твой брат приставал ко мне, и вдобавок мой парень не верит мне! И я должна это игнорировать?! Его пристальный взгляд снова впился в меня. В Пьеро читалась вина, но и упрямство, которое невозможно было сдвинуть с места. — Послушай еще раз. Я не верю, что его намерения были такими, как ты думаешь. Я не думаю, что он стал бы приставать к тебе. И тут мое потрясение наконец прорвалось: — Знаешь что, ты прав, — сказала я. — Я действительно не смогу пройти мимо этого. Когда он наклонился вперед, я на секунду решила, что он просто собирается продолжить ужин. Но вместо этого он отодвинул тарелку и встал. — Ты мне действительно нравишься, — тихо произнес он, закрывая глаза и проводя рукой по волосам. — Даже не так… Я просто без ума от тебя. Мое сердце болезненно сжалось. Ну остановись. Посмотри на ситуацию с другой стороны, — умоляла я мысленно. — Что мне дает вранье о Франце? Зачем мне это? У нас было столько разногласий — смешных, нелепых, почти милых. Сырные палочки , самолет, «Гамильтоны», Софи, платье-кегельбан… Теперь, оглядываясь назад, я понимала: все это были попытки нащупать друг друга, установить связь. Мы учились быть «нами». Но сейчас мы уперлись в настоящую стену. И я уже знала, что он скажет, еще до того, как он открыл рот. — Но я думаю, нам лучше расстаться, Олив. Извини.